Зримые голоса оливер сакс: Книга: «Зримые голоса» — Оливер Сакс. Купить книгу, читать рецензии | Seeng Voices | ISBN 978-5-17-082112-9

Содержание

Оливер Сакс — Зримые голоса читать онлайн бесплатно

Оливер Сакс

Зримые голоса

Oliver Sacks SEENG VOICES

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

© Oliver Sacks, 1989, 1990

© Перевод. А.Н. Анваер, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

* * *

Посвящается

Изабель Рапен, Бобу Джонсону, Бобу Сильверсу и Кейт Эдгар

Язык жестов в руках тех, кто им владеет, – самый красивый и выразительный язык, которому – в качестве средства общения и средства обратиться к сознанию глухих – ни в природе, ни в искусстве нет достойной замены.

Люди, не владеющие этим языком, не в состоянии осознать все возможности, которые он открывает глухим, понять его мощное влияние на нравственное и общественное счастье тех, кто лишен слуха. Тот, кто не знает языка жестов, не сможет оценить его чудесной способности доносить мысли до интеллекта, который в противном случае был бы обречен на пребывание в вечной тьме.

Не сможет такой человек понять и важности этого языка для глухих. Пока на Земле живут хотя бы двое глухих, будет существовать и язык жестов.

Дж. Шюйлер Лонг, заведующий учебной частью школы для глухих штата Айова, «Язык жестов» (1910)

Всего три года назад я не имел ни малейшего представления о жизни глухих и даже не мог себе представить, что знакомство с ними подарит мне столько открытий, и прежде всего в сфере языка. Я был поражен, узнав историю глухих, познакомившись с чрезвычайно тяжелой (лингвистической) ситуацией, с которой им приходится сталкиваться, и с визуальным языком, языком жестов, кардинально отличающимся от моего собственного языка – языка речи. Мы очень легко принимаем наш родной язык за нечто данное нам свыше и не подозреваем, что есть другие, работающие по иным законам языки, способные удивить нас своим строением.

Когда я впервые прочитал о глухих и об уникальной структуре языка жестов, мне захотелось исследовать его глубже, совершить в него «путешествие». Это желание привело меня к глухим людям, в их семьи; в Галлоде – уникальный, единственный в мире университет для глухих. Я побывал на Мартас-Винъярд, где издавна жила колония людей, страдавших наследственной глухотой, и где все – и глухие, и слышащие – владели местным языком жестов. Я посетил города Фримонт и Рочестер, где сосуществуют общины глухих и плохо слышащих. Это «путешествие» дало мне возможность узнать великих ученых и исследователей, знатоков языка жестов и познакомиться с условиями жизни глухих людей. Эти новые знания открыли мне неизвестную сторону человеческого бытия, его новые границы. Мое «путешествие» привело меня к пониманию развития и функционирования нервной системы, к особенностям формирования сообществ, миров и культур, к тому способу их формирования, который был для меня абсолютно нов. Этот мир оказался познавательным и восхитительным. Новое знание требовало совершенно иного взгляда на старые проблемы, нового и неожиданного взгляда на язык, анатомию и культуру.

Мои изыскания очаровали и одновременно ужаснули меня. Я был в отчаянии, узнав, как много глухих людей лишено возможности полноценно общаться, а значит, и мыслить, и какая жалкая жизнь им из-за этого предуготовлена.

Но я сразу же осознал и другое измерение, другой мир возможностей – не биологических, но культурных. Многие глухие люди, с которыми мне довелось познакомиться, не просто владели настоящим языком, но языком совершенно иного сорта, языком, который обслуживал не только способность к мышлению (и на самом деле давал возможность такого восприятия и мышления, какие не могут даже вообразить слышащие), он служил средой общения для очень богатой культуры. Я ни на минуту не забывал о «медицинском» статусе глухих людей, но теперь я видел их в ином, «этническом» свете, как народ, обладающий своим отдельным языком, своей системой понятий и собственной уникальной культурой[1].

На первый взгляд может показаться, что история изучения жизни глухих людей и их языка представляет весьма ограниченный интерес. Но я думаю, что на самом деле это далеко не так. Верно, что число лиц, страдающих врожденной глухотой, составляет менее одной десятой процента от всего населения, но проблемы, связанные с этими людьми, порождают вопросы огромной важности. Изучение жизни глухих показывает нам многое из того, что составляет сущность человеческого во всех нас – нашу способность к языку, к мышлению, к общению и культуре; показывает, что эта способность не развивается в нас автоматически, что она не является биологической по своей сути и что происхождение ее является продуктом социального и исторического развития; что эта способность – дар, самый чудесный из даров, передающийся от одного поколения к другому. Мы видим, что Культура так же важна для нас, как и Природа.

Существование визуального языка, языка жестов так же, как и поразительное усиление способности к восприятию и толкованию зрительных стимулов, которым сопровождается обучение языку жестов, показывает нам, что мозг обладает потенциалом, о котором мы раньше даже не догадывались. Перед нами раскрывается почти безграничная пластичность и неисчерпаемость нервной системы, всего человеческого организма, когда он сталкивается с новой ситуацией и вынужден к ней приспособиться.

Да, наш организм уязвим и несовершенен, и есть много способов, которыми мы можем (часто непреднамеренно) навредить себе, но есть и неведомые, скрытые, но мощные силы, бесконечные резервы, коими одарили нас Природа и Культура. Таким образом, хотя я надеюсь, что эта книга будет интересна глухим людям, их семьям, учителям и друзьям, мне думается, что она привлечет и широкую читательскую аудиторию, ибо содержит необычный взгляд на conditio humana[2].

Эта книга состоит из трех частей. Первая, «Мир глухих», была написана в 1985 и 1986 годах, и начиналась она как рецензия на книгу Харлан Лейн «Когда разум слышит». Рецензия разрослась в эссе к тому времени, когда она была опубликована (в «Нью-Йоркском книжном обозрении», 27 марта 1986 года), и позднее я вносил значительную правку и дополнял ее новым материалом. Тем не менее я оставил в книге некоторые формулировки и положения, с которыми в настоящее время уже не согласен, так как считаю, что надо сохранить оригинал, ибо он показывает, как я первоначально относился к предмету моих будущих исследований.

К написанию третьей части, «Революция глухих», меня подтолкнул бунт в университете Галлоде в марте 1988 года. Эта часть была опубликована в «Нью-Йоркском книжном обозрении» 2 июня 1988 года и значительно переделана и расширена, прежде чем я включил ее в настоящую книгу. Часть вторая – «Мышление в жестах» – была написана последней, осенью 1988 года, но является в некотором смысле сердцевиной книги – по крайней мере это наиболее систематизированная часть, хотя и отражает свое, очень личностное отношение к предмету. Должен добавить, что я не считал необходимым придерживаться строго последовательного изложения, проводить красной нитью одну тему. Мне часто приходилось делать экскурсы в смежные области, что значительно обогащало мое исследование[3].

Читать дальше

Читать онлайн «Зримые голоса» — Оливер Сакс — Страница 1

Оливер Сакс

Зримые голоса

Oliver Sacks SEENG VOICES

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

© Oliver Sacks, 1989, 1990

© Перевод. А.Н. Анваер, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

* * *

Посвящается

Изабель Рапен, Бобу Джонсону, Бобу Сильверсу и Кейт Эдгар

Язык жестов в руках тех, кто им владеет, – самый красивый и выразительный язык, которому – в качестве средства общения и средства обратиться к сознанию глухих – ни в природе, ни в искусстве нет достойной замены.

Люди, не владеющие этим языком, не в состоянии осознать все возможности, которые он открывает глухим, понять его мощное влияние на нравственное и общественное счастье тех, кто лишен слуха. Тот, кто не знает языка жестов, не сможет оценить его чудесной способности доносить мысли до интеллекта, который в противном случае был бы обречен на пребывание в вечной тьме. Не сможет такой человек понять и важности этого языка для глухих. Пока на Земле живут хотя бы двое глухих, будет существовать и язык жестов.

Дж. Шюйлер Лонг, заведующий учебной частью школы для глухих штата Айова, «Язык жестов» (1910)

Предисловие

Всего три года назад я не имел ни малейшего представления о жизни глухих и даже не мог себе представить, что знакомство с ними подарит мне столько открытий, и прежде всего в сфере языка. Я был поражен, узнав историю глухих, познакомившись с чрезвычайно тяжелой (лингвистической) ситуацией, с которой им приходится сталкиваться, и с визуальным языком, языком жестов, кардинально отличающимся от моего собственного языка – языка речи. Мы очень легко принимаем наш родной язык за нечто данное нам свыше и не подозреваем, что есть другие, работающие по иным законам языки, способные удивить нас своим строением.

Когда я впервые прочитал о глухих и об уникальной структуре языка жестов, мне захотелось исследовать его глубже, совершить в него «путешествие». Это желание привело меня к глухим людям, в их семьи; в Галлоде – уникальный, единственный в мире университет для глухих. Я побывал на Мартас-Винъярд, где издавна жила колония людей, страдавших наследственной глухотой, и где все – и глухие, и слышащие – владели местным языком жестов. Я посетил города Фримонт и Рочестер, где сосуществуют общины глухих и плохо слышащих. Это «путешествие» дало мне возможность узнать великих ученых и исследователей, знатоков языка жестов и познакомиться с условиями жизни глухих людей. Эти новые знания открыли мне неизвестную сторону человеческого бытия, его новые границы. Мое «путешествие» привело меня к пониманию развития и функционирования нервной системы, к особенностям формирования сообществ, миров и культур, к тому способу их формирования, который был для меня абсолютно нов. Этот мир оказался познавательным и восхитительным. Новое знание требовало совершенно иного взгляда на старые проблемы, нового и неожиданного взгляда на язык, анатомию и культуру.

Мои изыскания очаровали и одновременно ужаснули меня. Я был в отчаянии, узнав, как много глухих людей лишено возможности полноценно общаться, а значит, и мыслить, и какая жалкая жизнь им из-за этого предуготовлена.

Но я сразу же осознал и другое измерение, другой мир возможностей – не биологических, но культурных. Многие глухие люди, с которыми мне довелось познакомиться, не просто владели настоящим языком, но языком совершенно иного сорта, языком, который обслуживал не только способность к мышлению (и на самом деле давал возможность такого восприятия и мышления, какие не могут даже вообразить слышащие), он служил средой общения для очень богатой культуры. Я ни на минуту не забывал о «медицинском» статусе глухих людей, но теперь я видел их в ином, «этническом» свете, как народ, обладающий своим отдельным языком, своей системой понятий и собственной уникальной культурой[1].

На первый взгляд может показаться, что история изучения жизни глухих людей и их языка представляет весьма ограниченный интерес. Но я думаю, что на самом деле это далеко не так. Верно, что число лиц, страдающих врожденной глухотой, составляет менее одной десятой процента от всего населения, но проблемы, связанные с этими людьми, порождают вопросы огромной важности. Изучение жизни глухих показывает нам многое из того, что составляет сущность человеческого во всех нас – нашу способность к языку, к мышлению, к общению и культуре; показывает, что эта способность не развивается в нас автоматически, что она не является биологической по своей сути и что происхождение ее является продуктом социального и исторического развития; что эта способность – дар, самый чудесный из даров, передающийся от одного поколения к другому. Мы видим, что Культура так же важна для нас, как и Природа.

Существование визуального языка, языка жестов так же, как и поразительное усиление способности к восприятию и толкованию зрительных стимулов, которым сопровождается обучение языку жестов, показывает нам, что мозг обладает потенциалом, о котором мы раньше даже не догадывались. Перед нами раскрывается почти безграничная пластичность и неисчерпаемость нервной системы, всего человеческого организма, когда он сталкивается с новой ситуацией и вынужден к ней приспособиться. Да, наш организм уязвим и несовершенен, и есть много способов, которыми мы можем (часто непреднамеренно) навредить себе, но есть и неведомые, скрытые, но мощные силы, бесконечные резервы, коими одарили нас Природа и Культура. Таким образом, хотя я надеюсь, что эта книга будет интересна глухим людям, их семьям, учителям и друзьям, мне думается, что она привлечет и широкую читательскую аудиторию, ибо содержит необычный взгляд на conditio humana[2].Эта книга состоит из трех частей. Первая, «Мир глухих», была написана в 1985 и 1986 годах, и начиналась она как рецензия на книгу Харлан Лейн «Когда разум слышит». Рецензия разрослась в эссе к тому времени, когда она была опубликована (в «Нью-Йоркском книжном обозрении», 27 марта 1986 года), и позднее я вносил значительную правку и дополнял ее новым материалом. Тем не менее я оставил в книге некоторые формулировки и положения, с которыми в настоящее время уже не согласен, так как считаю, что надо сохранить оригинал, ибо он показывает, как я первоначально относился к предмету моих будущих исследований. К написанию третьей части, «Революция глухих», меня подтолкнул бунт в университете Галлоде в марте 1988 года. Эта часть была опубликована в «Нью-Йоркском книжном обозрении» 2 июня 1988 года и значительно переделана и расширена, прежде чем я включил ее в настоящую книгу. Часть вторая – «Мышление в жестах» – была написана последней, осенью 1988 года, но является в некотором смысле сердцевиной книги – по крайней мере это наиболее систематизированная часть, хотя и отражает свое, очень личностное отношение к предмету. Должен добавить, что я не считал необходимым придерживаться строго последовательного изложения, проводить красной нитью одну тему. Мне часто приходилось делать экскурсы в смежные области, что значительно обогащало мое исследование[3].

Хочу особо подчеркнуть, что в этой области я лишь сторонний наблюдатель – я не глухой, не владею языком жестов, не являюсь ни переводчиком, ни учителем. Я не специалист по развитию детей, не историк и не лингвист. Область эта, как убедится читатель, весьма спорная; в течение столетий она является ареной ожесточенных дебатов. Я, как уже было сказано, сторонний наблюдатель, не обладающий ни специальными знаниями, ни практическим опытом, но при этом у меня нет ни предубеждений, ни особых предпочтений, и я не точу топор на своих оппонентов.

Я не мог бы совершить свое исследование, не говоря уже о том, чтобы писать на эту тему, без дружеской поддержки многих людей. Прежде всего это глухие – пациенты, испытуемые, коллеги, друзья, – те люди, которые способны поделиться видением предмета «изнутри». Кроме них, естественно, это те, кто прямо и непосредственно занимается глухими, – семьи, переводчики и учителя. Самую сердечную благодарность я должен выразить Саре Элизабет и Сэму Льюису, а также их дочери Шарлотте; Деборе Таннен из Джорджтаунского университета; сотрудникам Калифорнийской школы для глухих во Фримонте, Лексингтонской школы для глухих, а также сотрудникам других школ и учреждений для глухих, в частности, сотрудникам университета Галлоде – Дэвиду де Лоренцо, Кэрол Эртинг, Майклу Кархмеру, Скотту Лидделлу, Джейн Норман, Джону Ван Кливу, Брюсу Уайту и Джеймсу Вудворду и многим, многим другим.

1 2 3 4 5 6 7 8


Книга: Зримые голоса — Оливер Сакс

  • Просмотров: 9787

    Королева Юга

    Артуро Перес-Реверте

    Она появилась, когда колумбийские картели искали альтернативные пути в Европу. Она…

  • Просмотров: 3719

    Дурман

    Марина Кистяева

    Север Крестовский достиг всего чего хотел – он альфа одного из самых могущественных…

  • Просмотров: 2759

    Дмитрий Коваль

    Марина Кистяева

    Она встретила его бродягой.

    Пожалела… Лишь потом поняв, что он – последний человек на…

  • Просмотров: 2714

    Чисто летнее преступление

    Агата Кристи

    Разгар лета… Растет температура воздуха и воды – и вместе с ней растет сила зла. От…

  • Просмотров: 2667

    Вершители. Часть 2. Тайна Каменных людей

    Лиза Клейпас

    Вторая часть тетралогии «Вершители». Аякчаане, семикласснице из далекого эвенкийского…

  • Просмотров: 2555

    Дракона возбуждать не рекомендуется

    Александра Черчень

    «Дракона возбуждать не рекомендуется» – фантастический роман Александры Черчень, жанр…

  • Просмотров: 2036

    Погадай на жениха, ведьма!

    Александра Черчень

    «Погадай на жениха», – говорили они! «Найди свою судьбу», – вещали подружки после литра…

  • Просмотров: 1527

    Бессердечно влюбленный

    Маргарита Ардо

    На каждого тигра есть свой укротитель, на каждого тирана – свой революционер. Так…

  • Просмотров: 1266

    Пандорум

    Роман Прокофьев

    Они держат в страхе десятки миров. Они могущественны, беспощадны и не ведают страха. Их…

  • Просмотров: 1172

    Убийство в разгар зимы

    Агата Кристи

    На улице так холодно, а день так короток… Идеальное время, чтобы поудобнее устроиться в…

  • Просмотров: 1055

    Та, что подарила жизнь

    Марина Кистяева

    Чтобы разлучить нас, её отец избил меня до полусмерти. Его люди погрузили моё почти…

  • Просмотров: 885

    Ангельская пыль

    Ольга Лучезар

    Однажды ночью свернув с привычного маршрута, можно ненароком изменить свою жизнь,…

  • Просмотров: 871

    Влюбиться в демона. Неприятности в…

    Наталья Мамлеева

    В обход древнего уговора с правителем Сумеречных долин мачеха подсунула «недостойному»…

  • Просмотров: 722

    Смертельная любовь

    Агата Кристи

    Любовь возносит нас на невиданные высоты… и опускает в самые темные глубины. Именно…

  • Просмотров: 713

    Маша и МЕДВЕДИ. Продолжение сказки

    Ирина Эльба

    Устроившись на работу в брачное агентство «МЕДВЕДИ», я и представить себе не могла, как…

  • Просмотров: 685

    Крылатый пленник

    Роберт Штильмарк

    Автор знаменитого «Наследника из Калькутты» Роберт Штильмарк даже в произведении,…

  • Просмотров: 674

    Коллектор

    Ольга Лучезар

    Он постучал в мою жизнь неожиданно и громко. Жестокий и циничный коллектор по прозвищу…

  • Просмотров: 672

    Исполняющая желания

    Альбина Уральская

    Она – Богиня из другого мира, случайно призванная на Землю. Юная девушка мгновенно…

  • Просмотров: 670

    Пушкин

    Марлен Хуциев

    Марлен Хуциев (1925–2019) – знаменитый режиссер всем хорошо известных и любимых фильмов…

  • Просмотров: 639

    Фитнес в постели принца

    Альбина Уральская

    Купив годовой абонемент в фитнес-центр я никак не могла предположить, что вместе с ним…

  • Просмотров: 638

    Письма смерти

    Чжоу Хаохуэй

    Абсолютный бестселлер в Китае. 1 500 000 проданных книг. Криминальный роман 2018 года и…

  • Просмотров: 567

    Ты не знаешь о дочери

    Елена Безрукова

    – У тебя есть дочь? – Как видишь, – усмехнулась в ответ я на очевидный вопрос. – Быстро…

  • Просмотров: 555

    Костик из Солнечного переулка. Истории…

    Елизавета Арзамасова

    «Костик из Солнечного переулка. Истории о самом важном для маленьких-взрослых и огромных…

  • Просмотров: 539

    P.S. Позволь тебя любить

    Марина Кистяева

    «Ошиблись мы, душа моя… Наш сын однолюб… Сколько лет прошло, а он всё ещё любит ту…

  • Зримые голоса» — читать онлайн бесплатно, автор Оливер Сакс

    Предисловие

    Всего три года назад я не имел ни малейшего представления о жизни глухих и даже не мог себе представить, что знакомство с ними подарит мне столько открытий, и прежде всего в сфере языка. Я был поражен, узнав историю глухих, познакомившись с чрезвычайно тяжелой (лингвистической) ситуацией, с которой им приходится сталкиваться, и с визуальным языком, языком жестов, кардинально отличающимся от моего собственного языка – языка речи. Мы очень легко принимаем наш родной язык за нечто данное нам свыше и не подозреваем, что есть другие, работающие по иным законам языки, способные удивить нас своим строением.

    Когда я впервые прочитал о глухих и об уникальной структуре языка жестов, мне захотелось исследовать его глубже, совершить в него «путешествие». Это желание привело меня к глухим людям, в их семьи; в Галлоде – уникальный, единственный в мире университет для глухих. Я побывал на Мартас-Винъярд, где издавна жила колония людей, страдавших наследственной глухотой, и где все – и глухие, и слышащие – владели местным языком жестов. Я посетил города Фримонт и Рочестер, где сосуществуют общины глухих и плохо слышащих. Это «путешествие» дало мне возможность узнать великих ученых и исследователей, знатоков языка жестов и познакомиться с условиями жизни глухих людей. Эти новые знания открыли мне неизвестную сторону человеческого бытия, его новые границы. Мое «путешествие» привело меня к пониманию развития и функционирования нервной системы, к особенностям формирования сообществ, миров и культур, к тому способу их формирования, который был для меня абсолютно нов. Этот мир оказался познавательным и восхитительным. Новое знание требовало совершенно иного взгляда на старые проблемы, нового и неожиданного взгляда на язык, анатомию и культуру.

    Мои изыскания очаровали и одновременно ужаснули меня. Я был в отчаянии, узнав, как много глухих людей лишено возможности полноценно общаться, а значит, и мыслить, и какая жалкая жизнь им из-за этого предуготовлена.

    Но я сразу же осознал и другое измерение, другой мир возможностей – не биологических, но культурных. Многие глухие люди, с которыми мне довелось познакомиться, не просто владели настоящим языком, но языком совершенно иного сорта, языком, который обслуживал не только способность к мышлению (и на самом деле давал возможность такого восприятия и мышления, какие не могут даже вообразить слышащие), он служил средой общения для очень богатой культуры. Я ни на минуту не забывал о «медицинском» статусе глухих людей, но теперь я видел их в ином, «этническом» свете, как народ, обладающий своим отдельным языком, своей системой понятий и собственной уникальной культурой[1].

    На первый взгляд может показаться, что история изучения жизни глухих людей и их языка представляет весьма ограниченный интерес. Но я думаю, что на самом деле это далеко не так. Верно, что число лиц, страдающих врожденной глухотой, составляет менее одной десятой процента от всего населения, но проблемы, связанные с этими людьми, порождают вопросы огромной важности. Изучение жизни глухих показывает нам многое из того, что составляет сущность человеческого во всех нас – нашу способность к языку, к мышлению, к общению и культуре; показывает, что эта способность не развивается в нас автоматически, что она не является биологической по своей сути и что происхождение ее является продуктом социального и исторического развития; что эта способность – дар, самый чудесный из даров, передающийся от одного поколения к другому. Мы видим, что Культура так же важна для нас, как и Природа.

    Существование визуального языка, языка жестов так же, как и поразительное усиление способности к восприятию и толкованию зрительных стимулов, которым сопровождается обучение языку жестов, показывает нам, что мозг обладает потенциалом, о котором мы раньше даже не догадывались. Перед нами раскрывается почти безграничная пластичность и неисчерпаемость нервной системы, всего человеческого организма, когда он сталкивается с новой ситуацией и вынужден к ней приспособиться. Да, наш организм уязвим и несовершенен, и есть много способов, которыми мы можем (часто непреднамеренно) навредить себе, но есть и неведомые, скрытые, но мощные силы, бесконечные резервы, коими одарили нас Природа и Культура. Таким образом, хотя я надеюсь, что эта книга будет интересна глухим людям, их семьям, учителям и друзьям, мне думается, что она привлечет и широкую читательскую аудиторию, ибо содержит необычный взгляд на conditio humana[2].

    Эта книга состоит из трех частей. Первая, «Мир глухих», была написана в 1985 и 1986 годах, и начиналась она как рецензия на книгу Харлан Лейн «Когда разум слышит». Рецензия разрослась в эссе к тому времени, когда она была опубликована (в «Нью-Йоркском книжном обозрении», 27 марта 1986 года), и позднее я вносил значительную правку и дополнял ее новым материалом. Тем не менее я оставил в книге некоторые формулировки и положения, с которыми в настоящее время уже не согласен, так как считаю, что надо сохранить оригинал, ибо он показывает, как я первоначально относился к предмету моих будущих исследований. К написанию третьей части, «Революция глухих», меня подтолкнул бунт в университете Галлоде в марте 1988 года. Эта часть была опубликована в «Нью-Йоркском книжном обозрении» 2 июня 1988 года и значительно переделана и расширена, прежде чем я включил ее в настоящую книгу. Часть вторая – «Мышление в жестах» – была написана последней, осенью 1988 года, но является в некотором смысле сердцевиной книги – по крайней мере это наиболее систематизированная часть, хотя и отражает свое, очень личностное отношение к предмету. Должен добавить, что я не считал необходимым придерживаться строго последовательного изложения, проводить красной нитью одну тему. Мне часто приходилось делать экскурсы в смежные области, что значительно обогащало мое исследование[3].

    Хочу особо подчеркнуть, что в этой области я лишь сторонний наблюдатель – я не глухой, не владею языком жестов, не являюсь ни переводчиком, ни учителем. Я не специалист по развитию детей, не историк и не лингвист. Область эта, как убедится читатель, весьма спорная; в течение столетий она является ареной ожесточенных дебатов. Я, как уже было сказано, сторонний наблюдатель, не обладающий ни специальными знаниями, ни практическим опытом, но при этом у меня нет ни предубеждений, ни особых предпочтений, и я не точу топор на своих оппонентов.

    Я не мог бы совершить свое исследование, не говоря уже о том, чтобы писать на эту тему, без дружеской поддержки многих людей. Прежде всего это глухие – пациенты, испытуемые, коллеги, друзья, – те люди, которые способны поделиться видением предмета «изнутри». Кроме них, естественно, это те, кто прямо и непосредственно занимается глухими, – семьи, переводчики и учителя. Самую сердечную благодарность я должен выразить Саре Элизабет и Сэму Льюису, а также их дочери Шарлотте; Деборе Таннен из Джорджтаунского университета; сотрудникам Калифорнийской школы для глухих во Фримонте, Лексингтонской школы для глухих, а также сотрудникам других школ и учреждений для глухих, в частности, сотрудникам университета Галлоде – Дэвиду де Лоренцо, Кэрол Эртинг, Майклу Кархмеру, Скотту Лидделлу, Джейн Норман, Джону Ван Кливу, Брюсу Уайту и Джеймсу Вудворду и многим, многим другим.

    Я в неоплатном долгу перед теми людьми, которые всю свою жизнь посвятили изучению глухих и их языка – в частности, перед Урсулой Беллуджи, Сьюзен Шаллер, Хильдой Шлезингер и Уильямом Стокоу, которые щедро делились со мной своими мыслями и наблюдениями. Джером Брюнер, много и плодотворно размышлявший о ментальном и речевом развитии детей, был моим верным другом и проводником в моем «путешествии» в Страну Глухих. Мой друг и коллега Эльханан Гольдберг предложил новую теорию неврологических основ языка и мышления и тех форм, в каких они могут проявляться у глухих. Особое удовольствие я получил от знакомства с Харлан Лейн и Норой Эллен Гроус, чьи книги вдохновили меня в 1986 году, – их взгляд на проблемы глухих расширил мои представления о них. Несколько коллег, среди них Урсула Беллуджи, Джером Брюнер, Роберт Джонсон, Харлан Лейн, Элен Невилль, Изабель Рапен, Израэль Розенфилд, Хильда Шлезингер и Уильям Стокоу, читали рукопись этой книги на разных стадиях ее создания и высказали множество полезных критических замечаний, поддержав меня, за что я им очень благодарен. Всем им я обязан моими знаниями (хотя за возможные ошибки несу ответственность я один).

    В марте 1986 года Стен Хольвиц из издательства Калифорнийского университета доброжелательно отнесся к моему первому эссе и побудил меня развернуть его в полновесную книгу. В течение трех лет, которые потребовались для ее написания, он неизменно терпеливо меня поддерживал, воодушевлял и стимулировал. Пола Сизмар прочитала рукопись, сделав при этом массу ценных замечаний. Ширли Уоррен довела рукопись до набора, терпеливо внося сноски и исправления, которые я делал в последнюю минуту.

    Я очень благодарен также моей племяннице, Элизабет Сакс Чейз, которая предложила название, – она обратила внимание на слова, с которыми Пирам обращается к Фисбе: «Я вижу голос…»[4]

    После завершения работы над книгой я сделал то, с чего мне, конечно, следовало бы начать: я стал учить язык жестов. Особую благодарность я приношу моей учительнице Джейнис Римлер из Нью-Йоркского общества глухих и моим наставникам – Эйми и Марку Трагмен, которые упорно воевали с трудным, перезрелым учеником, убеждая меня в том, что никогда не поздно начать.

    Но самую глубокую признательность я хочу выразить двум коллегам и двум издателям, которые сыграли решающую роль в том, что книга была написана и издана. Первый – это Боб Сильверс из «Нью-Йоркского книжного обозрения», который для начала прислал мне книгу Харлан Лейн, приложив к ней записку: «Вы никогда всерьез не размышляли о языке; книга Лейн заставит вас это сделать». И она заставила. Боб Сильверс обладает даром предвидения, он заранее знает, что может потребоваться другому человеку, хотя тот и сам еще об этом не догадывается. Он играет роль, если можно так выразиться, повивальной бабки идей, которые, по его мнению, должны вот-вот появиться на свет.

    Второй я хочу назвать Изабель Рапен, которая была моим другом и коллегой на протяжении двадцати лет работы в колледже Альберта Эйнштейна. Она сама работала с глухими, пристально наблюдая за ними на протяжении четверти века. Изабель знакомила меня со своими пациентами, водила в школы для глухих, делилась со мной своим опытом работы с детьми и помогала мне понять проблемы глухих, чего я бы никогда не смог сделать без посторонней помощи. (Сама Изабель написала обширную рецензию [Рапен, 1986] на книгу «Когда разум слышит».)

    Я встретил Боба Джонсона, заведующего кафедрой лингвистики университета Галлоде во время моего первого визита в 1986 году. Именно он познакомил меня с языком жестов и с миром глухих – с их языком и культурой, которую едва ли могут самостоятельно постичь непосвященные. Если Изабель Рапен и Боб Сильверс благословили меня на «путешествие», то Боб Джонсон стал моим попутчиком и гидом.

    И наконец, Кейт Эдгар, которая, сочетая в одном лице коллегу, друга, редактора и организатора, неизменно побуждала меня мыслить и писать, рассматривая проблему с разных точек зрения, но никогда не забывать о главном.

    Этим четверым я и посвящаю свою книгу.

    О.В.С.

    Нью-Йорк

    Март 1989 года

    Мир глухих

    Мы поразительно невежественны во всем, что касается глухоты, которую доктор Джонсон назвал «одним из величайших бедствий человечества», – более невежественны, чем образованные люди, жившие в 1886-м или 1786 году. Невежественны и равнодушны. В течение последних месяцев я заговаривал на эту тему с очень многими людьми и почти всегда сталкивался с такими приблизительно ответами: «Глухота? Не знаком ни с одним глухим. Никогда об этом не думал. Разве в глухоте есть что-нибудь интересное?» Всего несколько месяцев назад я и сам ответил бы точно так же.

    Для меня все изменилось после того, как мне прислали толстую книгу Харлан Лейн «Когда разум слышит: история глухих». Я открыл книгу с безразличием, которое вскоре сменилось изумлением, а затем ощущением чего-то совершенно невероятного. Я обсудил этот вопрос с моим другом и коллегой, доктором Изабель Рапен, которая работала с глухими на протяжении двадцати пяти лет. Я ближе познакомился с глухой коллегой, замечательной и высокоодаренной женщиной, которую до этого воспринимал как обычную сотрудницу[5]. Я начал лично осматривать и подробно обследовать глухих больных, находившихся на моем попечении[6]. Окончив чтение моей первой книги о глухих, я перешел к «Опыту глухоты», сборнику воспоминаний первых грамотных глухих и их биографий, также изданному Лейн, а затем к книге Норы Эллен Гроус «Здесь все говорят на языке жестов» и ко многим другим источникам. Теперь у меня целая полка заставлена книгами по теме, о которой всего полгода назад я не имел ни малейшего представления. Кроме того, я посмотрел несколько замечательных фильмов о глухих[7].

    Выскажу еще одну благодарность в качестве преамбулы. В 1969 году У.Х. Оден подарил мне книгу «Глухота», замечательное автобиографическое воспоминание южноафриканского поэта и романиста Дэвида Райта, который оглох в возрасте семи лет. «Вы будете очарованы, – сказал Оден. – Это великолепная книга». Страницы испещрены его пометками, хотя я не знаю, писал ли он на нее рецензию. Я бегло просмотрел – без особого, впрочем, интереса – эту книгу в 1969 году и поставил ее на полку. Совсем недавно я вновь открыл это произведение. Дэвид Райт пишет о глухоте, основываясь на собственном, глубоко личном опыте. Он пишет об этом предмете не так, как пишут историки или ученые. Мы, слышащие, можем довольно легко представить его ощущения и чувства, поскольку до семи лет он не был глухим (в то время как нам трудно поставить себя на место человека, родившегося глухим, каким был, например, знаменитый глухой учитель Лоран Клерк). Таким образом, Райт может служить для нас «мостом», соединяя нас своим опытом с миром непостижимого. Так как читать Райта легче, чем великих немых XVIII века, его надо читать первым, ибо он может подготовить нас к чтению других авторов. В конце своей книги Дэвид Райт отмечает:

    «Надо сказать, что глухие мало писали о глухоте[8]. Пусть так, но, учитывая, что я не был глухим, когда учился говорить и выучил язык, я нахожусь не в лучшем положении, чем слышащий человек, пытающийся представить себе, что значит родиться глухим, в полном безмолвии, и дорасти до зрелых лет без носителя мышления и общения. Одна только попытка придает вес великим словам Евангелия от Иоанна: “В начале было Слово”. Как же тогда формулировать понятия?»

    Именно это – отношение языка к мышлению – составляет глубочайшую, главную проблему, когда мы размышляем о том, с чем сталкивается человек, рожденный глухим или оглохший в раннем возрасте.

    Понятие «глухой» очень нечеткое, оно настолько общее, что мешает понять, что глухота может быть различной степени, а эта степень может иметь качественное или даже «экзистенциальное» значение. Есть слабослышащие. Слабым слухом страдают в США 15 млн человек, которые могут слышать речь при использовании слуховых аппаратов и при наличии терпения и внимания со стороны тех, кто с ними разговаривает. У многих из нас слабослышащие родители, бабушки и дедушки – 100 лет назад они пользовались слуховыми трубками, а теперь – слуховыми аппаратами.

    Есть также категория глухих, страдающих тяжелой тугоухостью, полученной обычно в результате заболеваний или травм уха в раннем детстве, но у таких больных так же, как и у слабослышащих, восприятие речи все же возможно, особенно с помощью сложных, часто компьютеризированных и индивидуально подобранных, современных слуховых аппаратов, которые теперь имеются в продаже. Есть также «совершенно глухие» – в просторечии их называют глухими как пень – у этих людей нет никакой надежды слышать речь независимо от прогресса в технологиях слуховых аппаратов. Абсолютно глухие люди не могут общаться обычным способом. Они либо учатся читать по губам (как это делал Дэвид Райт), либо общаются с помощью языка жестов, или пользуются и тем и другим.

    Дело, правда, не только в степени глухоты – здесь важен возраст, в котором человек теряет слух, и его общее развитие. Дэвид Райт в процитированном выше абзаце пишет, что потерял слух после того, как научился владеть языком, и (таков его случай) он не может даже вообразить себе, как чувствуют себя люди, лишенные слуха от рождения или потерявшие его до овладения устной речью. Он пишет об этом в следующих отрывках.

    «Мне повезло – если считать, что глухота была написана мне на роду, – в том, как именно я стал глухим. В семилетнем возрасте дети, как правило, уже владеют языком – как это было со мной. То, что я знал естественный язык, имело еще одно преимущество: произношение, синтаксис, модуляции голоса, идиомы – все это я усвоил на слух. У меня была основа словаря, который я мог легко расширить чтением. Всего этого я был бы лишен, если бы родился глухим или потерял слух до того, как научился говорить». [Курсив автора.]

    Райт пишет о «фантомных голосах», которые он слышит, когда с ним говорят, при условии, что он видит губы и лица говорящих. Он слышит также и шелест листьев, когда видит, как они шевелятся от ветра[9]. Райт превосходно описывает появление этого феномена – он возник сразу, как только мальчик потерял слух:

    «Мне было трудно воспринять мою глухоту, потому что с самого начала мои глаза стали непроизвольно переводить движение в звук. Моя мать проводила со мной большую часть дня, и я понимал абсолютно все, что она говорила. И почему нет? Сам того не зная, я всю жизнь читал по ее губам. Когда она говорила, мне казалось, что я слышу ее голос. Это была иллюзия, которая сохранилась даже после того, как я понял, что это иллюзия. Мой отец, двоюродные братья, все, кого я знал, сохранили свои фантомные голоса. Того, что они являются плодом моего воображения, проекциями опыта и памяти, я не понимал до тех пор, пока не вышел из госпиталя. Однажды, когда я говорил со своим двоюродным братом, он в какой-то момент прикрыл рот рукой. Тишина! Раз и навсегда я понял, что если я не могу видеть, то не могу и слышать»[10].

    Хотя Райт знает, что звуки, которые он «слышит», являются «иллюзорными» – «проекциями привычки и памяти», – они остаются живыми для него все те десятилетия, что он страдает глухотой. Для Райта, как и для всех тех, кто оглох, успев усвоить язык на слух, мир остается полным звуков, пусть даже и «фантомных»[11].

    Совершенно иное, причем абсолютно непостижимое слышащими людьми, а также людьми, оглохшими после усвоения языка на слух (например, такими, как Дэвид Райт), происходит, если слух отсутствует с рождения или теряется до усвоения речи и языка. Те, кто страдает такой ранней или врожденной глухотой, входят в категорию, которая качественно отличается от всех других категорий людей с нарушениями слуха. Для таких людей, которые никогда в жизни не слышали, у которых нет слуховых воспоминаний, образов или ассоциаций, нет и не может быть даже иллюзии звуков. Они живут в мире полного, нерушимого безмолвия и вечной тишины[12]. Людей, страдающих врожденной глухотой, насчитывается в США четверть миллиона. В мире один из тысячи детей рождается глухим.

    Эта книга посвящена этим, и только этим, людям, ибо их положение в мире абсолютно уникально. Но почему это так? Люди склонны, если они вообще задумываются о глухоте, считать ее расстройством более мягким, нежели слепота. Они видят в глухоте небольшой недостаток, источник раздражения, нелепую помеху, но едва ли думают о разрушительных последствиях полной врожденной глухоты.

    Является ли глухота предпочтительнее слепоты, если возникает у взрослого человека, вопрос спорный. Но родиться глухим – это намного хуже, чем родиться слепым. По крайней мере потенциально. Люди, потерявшие слух до того, как научились говорить, люди, неспособные слышать своих родителей, рискуют сильно отстать в овладении языком (или могут вообще им не овладеть), если вовремя не будут приняты надлежащие меры. Неумение владеть языком в человеческом обществе – это одна из самых страшных бед, ибо только посредством языка мы полностью приобщаемся к нашему человеческому состоянию и культуре, вступаем в контакт с другими людьми, усваиваем и передаем информацию. Если мы не сможем этого делать, то станем инвалидами, отрезанными от общества независимо от желаний, намерений и врожденных способностей. Действительно, при отсутствии языка мы не сможем реализовать свои интеллектуальные способности и прослывем умственно отсталыми[13].

    Именно по этой причине в течение тысячелетий глухие от рождения люди считались тупыми и недоразвитыми, и, согласно древним и средневековым несовершенным законам, к ним официально относились как к неполноценным. Они не могли наследовать имущество, вступать в брак, получать образование и профессию, им отказывали также в фундаментальных человеческих правах. Эта ситуация начала улучшаться только в середине XVIII века, когда (возможно, благодаря просвещению, а возможно, смягчению нравов) радикально изменилось отношение к глухим.

    Философы того времени живо интересовались разными необычными явлениями – например, проблемой людей, по всем признакам лишенным языка. В самом деле, дикий мальчик из Авейрона[14], когда его привезли в Париж, был доставлен в Национальный институт глухонемых, которым в то время руководил аббат Рох-Амбруаз Сикар, основатель Общества изучения человека и выдающийся авторитет в сфере образования глухих. Как пишет Джонатан Миллер[15]:

    «Насколько это касалось членов общества, они увидели в “диком” ребенке идеальную возможность исследовать самые основы человеческой природы. Изучая подобные создания, как они рассматривали дикарей и первобытных людей, краснокожих индейцев и орангутангов, интеллектуалы конца XVIII века вознамерились, обследовав маленького белого дикаря, решить, что же является характерным для Человека. Может быть, на этот раз представится возможность взвесить природное наследие человека и раз и навсегда определить роль, которую играет общество в развитии языка, культуры и нравственности».

    Дикий мальчик так и не научился говорить – неизвестно почему. Одна из причин провала (которую, правда, в то время не рассматривали) заключается в том, что его не учили языку жестов, а долго (и безуспешно) пытались заставить говорить. Однако когда «глухих и тупых» начинали правильно обучать, то есть учили языку жестов, они показывали изумленному миру, как быстро и полно могут постичь культуру и жизнь. Это поразительное и чудесное обстоятельство – как презираемое и находящееся в полном пренебрежении меньшинство, практически лишенное статуса человеческих существ, вдруг вырвалось на мировую арену (с трагическим рецидивом, произошедшим в следующем веке) – составляет открытую главу истории глухих.

    Но прежде чем обратиться к этой странной истории, давайте вернемся к абсолютно личностным и «наивным» наблюдениям Дэвида Райта («наивным», потому что, как он сам подчеркивал, он никогда ничего не читал по этому предмету до тех пор, пока сам не стал писателем). В возрасте восьми лет, когда стало окончательно ясно, что его глухота неизлечима и что без особых методик обучения его речь деградирует, Дэвида отправили в специальную школу в Англии, где работали бескомпромиссно преданные делу люди, неправильно понимавшие суть проблемы и причинявшие поэтому непоправимый вред детям с врожденной глухотой. В школе детям прививали навыки устного языка. Юный Дэвид был поражен, впервые столкнувшись с ребенком, глухим от рождения.

    «Иногда мы занимались уроками вместе с Ванессой. Она была первым глухим ребенком, с которым я познакомился. Но даже восьмилетнему ребенку, каким я тогда был, ее знания казались странно ограниченными. Помню, что мы оказались вместе на уроке географии, когда мисс Невилл спросила:

    – Кто король Англии?

    Ванесса не знала. Встревожившись, она попыталась краем глаза прочесть ответ в лежавшем перед ней учебнике, открытом на главе, посвященной Великобритании.

    – Король – король, – начала Ванесса.

    – Продолжай, – приказала мисс Невилл.

    – Я знаю, – сказал я.

    – Сиди тихо.

    – Соединенное Королевство, – сказала Ванесса.

    Я засмеялся.

    – Ты глупая, – сказала мисс Невилл. – Как могут короля звать «Соединенным Королевством»?

    – Король Соединенное Королевство, – покраснев как рак, упрямо повторила Ванесса.

    – Скажи ты, если знаешь, Дэвид.

    – Король Георг Пятый, – гордо сказал я.

    – Это нечестно! Этого нет в книге!

    Конечно, Ванесса была абсолютно права: в главе по географии Великобритании не было ни слова об ее политическом устройстве. Ванесса была отнюдь не глупа; но так как она родилась глухой, то очень медленно и болезненно расширяла свой словарный запас, увы, слишком маленький, чтобы она могла читать для развлечения или удовольствия. В результате у нее не было возможности собирать разнообразную и не всегда нужную информацию, которую слышащие дети подсознательно усваивают из разговоров и бессистемно прочитанных книг. Она знала только то, что ей сказали учителя, или то, что они заставили ее выучить. В этом состоит фундаментальная разница между слышащими детьми и детьми с врожденной глухотой. Во всяком случае, такая разница существовала в прежнюю эпоху – до изобретения электронных приборов».

    Мы понимаем, что Ванесса, невзирая на свои врожденные способности, находилась в трудном положении, которое не только не улучшалось, но и усугублялось порядками этой прогрессивной, как тогда считалось, школы. В ней, руководствуясь чувством безапелляционной правоты, запретили язык жестов – не только стандартный британский язык жестов, но и арго – грубый язык жестов, придуманный учениками школы. Но тем не менее – и Райт очень хорошо это описывает – язык жестов процветал в школе, его невозможно было искоренить никакими наказаниями и запретами. Вот как описывает Райт свое первое знакомство с мальчиками:

    «Это было ошеломляющее зрелище. Руки мелькали, как мельничные крылья во время урагана. Это был эмфатический молчаливый язык тела – вид, выражение лица, манера, взгляд; руки, занятые пантомимой. Захватывающий пандемониум. Постепенно я начал улавливать, что происходит. Бессистемное на первый взгляд размахивание руками превратилось в некий код, абсолютно, правда, для меня непонятный. На самом деле это было обычное просторечие. В школе существовал свой собственный язык, или арго, хотя и невербальный… Предполагалось, что в школе общаются только устно. Конечно, наш доморощенный арго жестов был строжайше запрещен… Однако это правило в отсутствие воспитателей и учителей никто не соблюдал. Я описал не то, как мы говорили, я описал, как мы говорили, когда были предоставлены самим себе, когда среди нас не было слышащих. В такие моменты мы вели себя совершенно по-другому. Мы избавлялись от напряжения и сбрасывали маски».

    Такой была Нортгемптонская школа в английском Мидлендсе в 1927 году, когда туда поступил Дэвид Райт. Для него, ребенка, оглохшего уже после того, как он твердо овладел речью, обучение в такой школе было несомненно полезным. Для Ванессы, для других детей, оглохших до усвоения речи и языка, обучение в такой школе было едва ли не катастрофическим. Однако на сто лет раньше, в открытом в начале XIX века американском приюте для глухих – в Хартфорде, штат Коннектикут, – допускалось и приветствовалось общение на языке жестов как между учениками, так и между учениками и учителями. В такой школе Ванесса не чувствовала бы себя ущербной; она вполне могла бы стать грамотной, а может быть, и пишущей женщиной, одной из писательниц, прославившихся в 30-е годы XIX века.

    * * *

    Положение людей с врожденной глухотой или оглохших до усвоения языка было – до 50-х годов XVIII века – поистине удручающим. Неспособные обучиться речи, считавшиеся поэтому «бессловесными» или «немыми», они не могли свободно общаться даже с собственными родителями и членами семьи и объяснялись с помощью нескольких элементарных жестов. Выброшенные на обочину общественной жизни, по закону считавшиеся недееспособными, лишенные доступа к образованию и грамотности, они были обречены на самую черную работу. Жили они почти всегда одни и, как правило, в удручающей нищете. Общество и закон считали их едва ли не слабоумными. Участь глухих была просто ужасной[16].

    Эти притеснения вели к духовной, внутренней нищете – отчуждению от знаний и мышления, каковые было невозможно привнести глухим детям в отсутствие каких бы то ни было средств общения с ними. Плачевное положение глухих возбуждало любопытство и сострадание философов. Так, аббат Сикар вопрошал:

    «Почему необразованный глухой человек отчужден от людей природой и не способен с ними общаться? Почему он низведен до положения умственно неполноценного человека? Отличается ли его биологическая конституция от нашей? Разве нет у него всего того, что позволяло бы ему чувствовать, усваивать идеи и, сочетая их, делать то же, что делаем мы? Разве не получает он, подобно нам, чувственные впечатления от предметов? Разве эти впечатления не пробуждают в нем, как и в нас, чувства и связанные с ними идеи? Почему же тогда глухой человек остается глупым, в то время как мы становимся умными?»

    Задать такой вопрос – вопрос, который раньше никто себе на самом деле не задавал, – значит понять, что решение заключается в использовании символов. Это происходит оттого, продолжает Сикар, что у глухого нет «символов для фиксации и сочетания идей, что существует пропасть между ним и другими людьми». Но самым главным источником фундаментальной путаницы с тех пор, как на эту тему высказался Аристотель, является обманчивая уверенность в том, что символы могут быть только речевыми. Возможно, что это страстное непонимание или предрассудок восходит еще к библейским временам: униженное положение немых было частью законов Моисея, а затем подкреплено библейским восхвалением голоса и слуха как единственного способа общения человека с Богом («В начале было Слово»). И тем не менее звучали – хотя и заглушаемые громами Моисея и Аристотеля – голоса, утверждавшие, что это не обязательно так. В «Кратиле» Платона есть место, впечатлившее юного аббата де л’Эпе:

    «Если бы мы были лишены голоса и языка, но захотели бы сообщить друг другу какие-то вещи, то разве мы – подобно тем, кто нем от природы, – не стали бы обозначать наши мысли руками, головой и другими частями тела?»

    Можно привести также проницательное замечание врача и философа XVI века Кардана:

    «Вполне возможно поставить глухонемого в такое положение, что он будет слышать, читая, и говорить письменным языком, ибо точно так же, как различные звуки по договоренности используются для обозначения разных вещей, так же можно использовать для этого изображения предметов и слов. Письменные знаки и идеи можно сочетать и без участия звуков».

    В XVI веке мысль о том, что понимание идей не зависит от воспринятых на слух слов, была поистине революционной[17].

    Но мир, как правило, изменяют не философские идеи. Наоборот, мир меняют простые люди. Но только встреча этих двух сил – просвещенной философии и энергичной народной массы – движет историю, воспламеняет революции. Высокий ум – аббата де л’Эпе – должен был встретиться с низкой практикой – самодеятельным языком жестов глухих нищих, бродивших по Парижу, – чтобы стало возможным мгновенное преображение. Если мы спросим, почему эта встреча не состоялась раньше, то, наверное, нам придется вспомнить о склонностях и характере аббата, для которого была невыносима мысль о загубленных душах глухонемых, живущих и умирающих без исповеди, лишенных катехизиса, Писания, Слова Божия. Отчасти прорыв произошел благодаря его простоте и скромности – он слушал глухих, – а отчасти благодаря философским и лингвистическим идеям, носившимся в то время в воздухе, идеям об универсальном языке, speceium, о котором мечтал Лейбниц[18]. Так, де л’Эпе подошел к языку жестов не с вызовом, а с благоговением.

    «Универсальный язык, который вы, ученые, столько лет тщетно искали и в создании какового отчаялись, находится здесь; он находится у вас перед глазами, это мимический язык глухих нищих. Вы не знаете его и поэтому презираете, но только он один даст вам ключ к разгадке всех языков».

    То, что это ошибка – ибо язык жестов не является универсальным языком в высоком смысле этого слова, а благородная мечта Лейбница есть не более чем химера, – не имело никакого значения; более того, в этом утверждении таилось и некоторое благо[19]. Главным же было то, что де л’Эпе очень внимательно относился к своим ученикам и освоил их язык (вероятно, первым из слышащих людей). Потом, связывая их знаки с картинками и написанными словами, он научил их читать. Тем самым он открыл глухим дорогу к учености и культуре. Разработанная де л’Эпе система «методических» знаков – сочетание знаков языка жестов со знаками французской грамматики – научила глухих учеников записывать то, что жестами показывал им переводчик. Этот метод оказался таким успешным, что позволил изначально глухим людям читать и писать по-французски, то есть открыл им доступ к образованию. Его школа, основанная в 1755 году, стала первой школой, получившей общественную поддержку. Де л’Эпе подготовил множество учителей для глухих, и эти учителя к моменту смерти аббата (он умер в 1789 году) основали 21 школу во Франции и в Европе. Будущее школы самого де л’Эпе казалось неопределенным из-за захлестнувшей Францию революции, но к 1791 году она превратилась в парижский Национальный институт глухонемых. Возглавил это учреждение блестящий грамматист Сикар. Книга де л’Эпе – революционная в своем роде, как труд Коперника, – была впервые напечатана в 1776 году.

    Эта книга теперь переведена на многие языки, она стала классикой. Но оставалось неизвестным и являлось самым важным (а возможно, и чарующим) – писания самих глухих из школы аббата де л’Эпе. Это были первые глухонемые в мире, научившиеся писать. Харлан Лейн и Франклин Филип сослужили всем нам громадную службу, сделав доступными писания первых грамотных глухих в книге «Опыт глухих». Особенно трогательной и значимой является книга «Наблюдения» Пьера Деложа – первая книга, написанная и изданная глухим автором в 1779 году. Теперь эта книга доступна и на английском языке. Сам Делож, оглохший в очень раннем возрасте и не умевший говорить, дает в своей книге первое реалистическое описание мира человека, лишенного речи:

    «В начале моей болезни и до тех пор, пока я жил отдельно от других глухих людей, я не знал языка жестов. Мне приходилось пользоваться случайными знаками, не связанными друг с другом. Я не знал искусства их соединения, позволяющего формировать четкие представления, с помощью которых можно представлять различные идеи, сообщать их сверстникам и превращать в логические рассуждения».

    Таким образом, Делож, несомненно, очень одаренный человек, едва ли мог создавать идеи или пускаться в логические рассуждения до того, как овладел языком жестов (которому, как это почти всегда бывало у глухих, он научился у другого глухого, в его случае у неграмотного глухонемого человека). Делож, несмотря на свой пытливый ум, оставался интеллектуальным инвалидом, пока не выучил язык жестов и в особенности не освоил то, что британский невролог Хьюлингс-Джексон, через столетие, в отношении больных с афазией[20], назвал «пропозиционированием» (формированием суждений и высказываний). Этот вопрос стоит прояснить особо, приведя довольно обширную цитату из самого Хьюлингса-Джексона[21]:

    «Мы не говорим и не мыслим одними только словами и знаками, мы делаем это, определенным образом соотнося друг с другом слова и знаки. Без правильных взаимоотношений частей вербальное высказывание превратится в последовательность имен, в нагромождение слов, не являющееся суждением или предложением. Единица речи – это предложение. Потеря речи (афазия) является, следственно, потерей способности к составлению предложений, причем не только способности формировать произнесенные вслух предложения, но и способности формировать внутренние предложения. Бессловесный больной теряет речь не только в обиходном значении, то есть в смысле неспособности говорить вслух, но и в более общем смысле. Мы говорим не только для того, чтобы сообщить другим людям свои мысли, но и для того, чтобы сказать себе, что мы думаем. Речь – это часть мышления».

    Вот почему выше я говорил о том, что ранняя или врожденная глухота намного опаснее, чем слепота. Дело в том, что глухота является состоянием, лишающим человека речи – то есть способности к составлению предложений и суждений, – что можно вполне сравнить с афазией, состоянием, при котором само мышление становится бессвязным и притупленным. Бессловесный глухой и в самом деле становится как бы умственно отсталым. Причем эта отсталость у него весьма особого свойства – он может обладать интеллектом, причем очень мощным, но этот интеллект заперт до тех пор, пока глухой лишен речи и языка. Аббат Сикар совершенно прав, когда поэтично пишет о том, что использование в обучении глухих языка жестов «впервые открывает двери темницы перед их интеллектом».

    Нет более чудесного и славного деяния, чем раскрыть способности и дарования человека, дать ему возможность расти и мыслить, и никто не сказал об этом красноречивее внезапно освобожденного немого Пьера Деложа:

    «Язык жестов, коим мы пользуемся в нашем общении, является верным образом выражаемого предмета, он великолепно подходит для точного выражения идей и усиливает нашу способность к оценкам, так как вырабатывает в нас привычку к постоянному наблюдению и анализу. Это живой язык: он придает облик чувству и развивает воображение. Ни один другой язык не в состоянии так живо передавать сильные эмоции».

    Но даже де л’Эпе не знал или не мог поверить, что язык жестов является языком в полном смысле этого слова, языком, способным выразить не только эмоцию, но и любое предложение или суждение, языком, дающим своим носителям возможность обсуждать любые темы – конкретные или абстрактные – так же эффективно и грамматически упорядоченно, как и устная речь[22].

    Это понимали, пусть даже не всегда отчетливо, носители языка жестов, но полноценность его всегда отрицалась слышащими и говорящими, которые при всех своих благих намерениях считали жесты чем-то примитивным, считали сам язык жестов не более чем пантомимой. Подобное заблуждение разделял и де л’Эпе, его и сегодня разделяет подавляющее большинство слышащих. Мы, напротив, должны усвоить, что язык жестов ничем не уступает языку устному, что язык жестов пригоден для строгой речи и поэзии, для философского анализа и объяснения в любви. Причем язык жестов делает все это подчас с большей легкостью, чем язык устной речи. (В самом деле, если слышащие изучают язык жестов в качестве своего первого языка, то они зачастую используют его как предпочтительную альтернативу языку устной речи.)

    Философ Кондильяк, который поначалу считал глухих «чувствующими статуями» или «ходячими машинами», неспособными ни к связному мышлению, ни к осознанной умственной деятельности, посетив инкогнито занятия в школе де л’Эпе, стал ревностным его апологетом и написал первое философское обоснование нового метода и языка жестов:

    «Из языка действия де л’Эпе создал методичное, простое и легкое искусство, посредством коего внушает своим ученикам идею любого типа, причем осмелюсь сказать, что эти идеи сообщаются им более отчетливо, нежели это можно сделать с помощью слуха. Будучи детьми, мы часто бываем вынуждены судить о значении слов по обстоятельствам, в которых мы их слышим, и нередко случается так, что мы схватываем значение лишь приблизительно и всю оставшуюся жизнь удовлетворяемся этим сомнительным знанием. Не то мы видим у глухих учеников де л’Эпе. В его распоряжении есть только одно средство для передачи чувственных идей; он их анализирует и заставляет учеников делать то же самое. Так он ведет их от идей чувственных к идеям абстрактным; отсюда мы можем судить, насколько более предпочтителен язык действия де л’Эпе в сравнении с речевыми звуками наших гувернанток и наставников».

    От Кондильяка до широкой публики, которая тоже бросилась на демонстрационные уроки де л’Эпе и Сикара, все теперь заинтересовались судьбой глухих. Это был поразительный переворот в настроениях. Люди повернулись лицом к глухим, открыли им сердца. Глухих – прежних изгоев – с распростертыми объятиями приняли в человеческое общество. Этот период, который можно считать золотым веком в истории глухих, стал свидетелем быстрого распространения школ для глухих, укомплектованных обычно глухими учителями, по всему цивилизованному миру. Глухие вышли из мрака пренебрежения. Их признали как полноправных членов общества, стало возможным продвижение глухих на социально значимые позиции – внезапно, как по мановению волшебной палочки, появились глухие писатели, глухие инженеры, глухие философы и т.  д.

    * * *

    Когда Лоран Клерк (ученик Массье, который, в свою очередь, был учеником Сикара) прибыл в 1816 году в Соединенные Штаты, он кардинально изменил отношение к вопросу о социальном статусе глухих, ибо до тех пор американские учителя никогда не видели образованных, интеллектуальных глухонемых и даже не могли их себе вообразить. Мало того, они были не в состоянии представить себе, какие возможности могут быть у глухих людей. Вместе с Томасом Галлоде Клерк основал в 1817 году в Хартфорде Американский приют для глухих[23]. Так же как Париж – учителя, философы и рядовая публика – был тронут, потрясен, изумлен и «обращен» аббатом де л’Эпе в 70-е годы XVIII века, так же была потрясена и «обращена» Америка пятьдесят лет спустя.

    Атмосфера в хартфордском приюте, как и в основанных вскоре других школах, была проникнута неподдельным энтузиазмом и волнением, которые всегда характерны для любого важного интеллектуального и гуманистического начинания[24], быстрый и впечатляющий успех которого вскоре привел к открытию других школ в местностях с высокой плотностью населения, где можно было найти достаточно глухих учеников. Учителя глухих (почти все они бегло владели языком жестов, а многие и сами были глухими) практиковались в Хартфорде. Французская система жестов, привезенная Клерком, быстро смешалась с местной системой языка жестов – глухие создают такой язык везде, где образуется хотя бы небольшое их сообщество, так как он является наиболее простым и естественным для них средством общения, – и в результате получился на редкость выразительный и мощный гибрид – американский язык жестов (АЯЖ)[25]. Живительная мощь народного творчества – убедительно показанная в книге Норы Эллен Гроус «Здесь все говорили на языке жестов» – была щедрым вкладом глухих Мартас-Винъярд в создание американского языка жестов. Весьма значительная часть населения на острове страдала наследственной врожденной глухотой, и почти все остальные жители острова владели легким и выразительным языком жестов. Подавляющее большинство глухих Винъярда побывали в хартфордском приюте в годы его становления, где они способствовали созданию уникального по силе и выразительности национального языка глухих.

    Зримые голоса knizka.pl

    Ustawienia plików cookies

    W tym miejscu możesz określić swoje preferencje w zakresie wykorzystywania przez nas plików cookies.

    Niezbędne do działania strony

    Te pliki są niezbędne do działania naszej strony internetowej, dlatego też nie możesz ich wyłączyć.

    Funkcjonalne

    Te pliki umożliwiają Ci korzystanie z pozostałych funkcji strony internetowej (innych niż niezbędne do jej działania). Ich włączenie da Ci dostęp do pełnej funkcjonalności strony.

    Analityczne

    Te pliki pozwalają nam na dokonanie analiz dotyczących naszego sklepu internetowego, co może przyczynić się do jego lepszego funkcjonowania i dostosowania do potrzeb Użytkowników.

    Analityczne dostawcy oprogramowania

    Te pliki wykorzystywane są przez dostawcę oprogramowania, w ramach którego działa nasz sklep. Nie są one łączone z innymi danymi wprowadzanymi przez Ciebie w sklepie. Celem zbierania tych plików jest dokonywanie analiz, które przyczynią się do rozwoju oprogramowania. Więcej na ten temat przeczytasz w Polityce plików cookies Shoper.

    Marketing

    Dzięki tym plikom możemy prowadzić działania marketingowe.

    Оливер Сакс Зримые голоса аудиокнига слушать онлайн Audiokniga.com.ua

    Время звучания: 07:58:23

    Аудиокнига «Зримые голоса» автора Оливер Сакс. «Язык жестов» глухонемых. Что он собой представляет — пантомиму, более или менее удачно иллюстрирующую фонетическую речь? Или самостоятельный язык,обладающий собственной грамматикой и семантикой и ни в чем не уступающий устной речи? В работе «Зримые голоса» — одном из самых интересных своих произведений — Оливер Сакс выдвигает смелую и оригинальную теорию, согласно которой именно язык жестов — подлинный и первоначальный язык головного мозга. Однако главную ценность книги составляют реальные истории людей с ограниченными возможностями, не просто боровшихся за полноценную жизнь, но и победивших в этой борьбе!..Ученый, романтик, этик и мыслитель — Оливер Сакс видит свою миссию в том, чтобы напомнить нам, что значит быть человеком.
    • Формат: аудиокнига, MP3, 96kbps
    • Автор: Сакс Оливер
    • Год выпуска: 2017
    • Жанр: Психология
    • Издательство: Нигде не купишь
    • Исполнитель: Луганская Лариса
    • Продолжительность: 07:58:23

    Оливер Сакс Зримые голоса — описание и краткое содержание, исполнитель: Лариса Луганская, слушайте бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки Audiokniga. com.ua

    Оливер Сакс Зримые голоса слушать онлайн бесплатно

    Оливер Сакс Зримые голоса — слушать аудиокнигу онлайн бесплатно, автор Оливер Сакс, исполнитель Лариса Луганская

    Рекомендуемые книги

    Аудиокниги похожие на «Оливер Сакс Зримые голоса» слушать онлайн бесплатно полные версии.

    Оливер Сакс — Оливер Сакс Зримые голоса отзывы

    Отзывы слушателей о книге Оливер Сакс Зримые голоса, исполнитель: Лариса Луганская. Читайте комментарии и мнения людей о произведении.

    «Зримые голоса» Оливера Сакса

    Офигенная, как все у Сакса. Про то, что язык жестов настоящий язык, в чем-то более красивый и интересный, чем обычный.

    Язык жестов настолько хорош, что слышащие тоже говорят на нем просто для удовольствия

    Слышащие дети, растущие с глухими родителями, первым осваивают язык жестов, а уж потом обычный. Язык жестов так хорошо заходит маленьким детям, что в полтора года они уже неплохо говорят (голосом в этом возрасте дети говорят отдельные слова, причем довольно мало).

    В общинах, где много глухих, все слышащие знают язык жестов, и часто переходят на него просто так между собой, даже когда рядом нет глухих. Просто потому, что некоторые вещи на нем объяснять проще.

    На языке жестов можно писать стихи, преподавать в университете, выступать на митинге. Но не все языки жестов одинаково хороши. Есть язык жестов, который воспроизводит грамматику устного языка, его сложно учить, на нем сложнее говорить. А есть американский язык жестов, амслен, у него своя грамматика. Имена собственные и слова, для которых нет жестов, показываются побуквенно, но вообще у каждого жеста свое смысловое значение с кучей модификаций.

    И как же у них руки мелькают, с ума сойти

    У глухих без языка жестов не появляется абстрактного мышления

    Слышащие дети усваивают абстрактные понятия, обучаясь разговаривать. Если глухой ребенок растет где-то в глуши, и не имеет доступа к культуре глухих, то он обучается простейшей пантомиме вроде «есть», «туалет». Но без слов нельзя мыслить о чем-то отвлеченном, сложном. В книге рассказывается несколько историй детей и взрослых, с которым начали заниматься после 10, 12, 27 лет. И их восторг, когда они понимают концепцию абстракции, что есть кот, а есть концепция кота. Все эти люди, когда уже полностью обучаются языку, говорят, что они стали «новым существом», «появились на свет», когда получили речь. Почти у всех из них были проблемы с овладением концепции времени. Это были интеллектуально сохранные люди, но пока у них не было языка, то получается не было и прошлого с будущим, потому что их не существует без слов.

    Можно видеть сны на языке жестов

    Сакс рассказывает про старую глухую женщину. Когда она задумывалась, ее пальцы совершали сложные и замысловатые движения. Во сне старушка рисовала какие-то фрагменты пальцами. Если человек усвоил язык жестов как свой первый язык, его мозг сохраняет привычку пользоваться им всю оставшуюся жизнь.

    После книги остается убеждение, что глухие не бедненькие инвалиды, а такая себе субкультура, причем довольно интересная.

    А ещё собаки глухих понимают язык жестов, и есть специальные театры на языке жестов. Не знаю почему меня это удивляет.

    Стенограмма для Оливера Сакса на тему «Музыкофилия: рассказы о музыке и мозге».

     

    Джим Флеминг: Они не присуждают Нобелевскую премию за сострадание, но в случае с Оливером Саксом, может, и должны. На протяжении более 30 лет в таких книгах, как «Пробуждение», «Человек, который принял жену за шляпу», «Видение голосов» и «Антрополог на Марсе», Оливер Сакс находил способы затронуть жизни людей с расстройствами от Болезнь Паркинсона до аутизма, а затем он рассказал их истории таким образом, что это коснулось и нашей жизни.

    Он сделал это снова в своей последней книге под названием «Музыкофилия: рассказы о музыке и мозге».

    Сакс рассказал Стиву Полсону об одном из пациентов в своей новой книге.

    Оливер Сакс: Тони был хирургом чуть за 40, очень крепким, спортивным и экстравертным, с очень небольшим интересом к музыке, и однажды, это было в 1993 году, он разговаривал по телефону, это был внешний телефон, приближалась буря. , из телефона вылетела молния, ударила его в лицо, вызвала остановку сердца и вместе с этим внетелесный опыт.Его реанимировали, и он казался почти самим собой, но две или три недели спустя у него появилось то, что он назвал внезапной, ненасытной страстью слушать фортепианную музыку, а затем играть на фортепиано, а затем сочинять музыку, и в течение примерно 48 часов он действительно преобразился. Он стал одержим музыкой, таков был его термин. Он начал вставать в 3 часа ночи, у него появилось пианино, у него появился учитель игры на фортепиано, он научился транскрибировать. Он был занят музыкой, когда вернулся после операции, он сказал, что его жена была не очень довольна, и в основном это продолжалось.

    Стив Полсон: И в его биографии не было ничего, что указывало бы на эту любовь к фортепианной музыке?

    Сакс: На самом деле очень мало ни музыкальной стороны, ни, если на то пошло, того, что он любит называть духовной стороной, потому что теперь он чувствует, что это было провиденциальным событием, своего рода божественным вмешательством, и что в некотором смысле музыка приходит с небес, и у него есть миссия принести это на землю, и поэтому в характере также произошло определенное изменение, и вкрался своего рода мистический элемент.

    Полсон: И он все еще практикующий врач?

    Мешки: Да. Я с облегчением узнал, что он очень, очень хороший врач, и он по-прежнему практикующий ортопед, и его очень уважают. Он спросил меня, слышал ли я когда-нибудь о чем-то подобном, и я сказал, в некотором роде, я сказал, что знаю ситуации, в которых у людей возникает внезапная страсть к музыке, но это обычно происходит с некоторыми, знаете, очень очевидными, ОЧЕНЬ очевидными очевидные изменения в мозгу, а иногда инсульт или что-то вроде слабоумия, и к нему, знаете ли, просто добавляется эта страсть к музыке и этот мистический элемент.

    Я сказал ему: «Что ты думаешь?» и он сказал, как медик, он думает, что это должно быть чисто духовное, и мы оставили это там, хотя впоследствии я увидел его и сказал: «Ну, как вы думаете, возможно, божественное вмешательство может действовать через нервную систему? Разве Бог не использовал бы организм таким, какой он есть?» И он говорит: «Ну да, да», и поэтому, по сути, он собирается разрешить некоторые тесты.

    Полсон: Вы пишете о других случаях, когда музыка оказывает глубокое терапевтическое воздействие. Например, вы работали с людьми с болезнью Паркинсона и Альцгеймера, и эти люди могут быть не в состоянии легко говорить, они могут даже не в состоянии двигаться очень хорошо, но часто кажется, что эти проблемы исчезают, когда они слушают музыку или играют музыку.

    Сакс: Да, именно здесь все началось для меня как врача более 40 лет назад, когда я увидел пациентов, которых я позже описал в «Пробуждениях», и эти люди были почти потрясены крайне тяжелым паркинсонизмом, кататонией, этой сонной болезнью. людей, но музыка могла освободить их самым замечательным образом, и они могли танцевать, петь, нормально двигаться, нормально думать, пока звучала музыка.

    Музыка может иметь потрясающий эффект, возвращая к жизни людей с глубоким сумасшествием, и музыка имеет особое применение при афазии и у людей, потерявших язык, потому что, даже если они не могут говорить, они обычно могут петь и часто восстанавливаются. текст песни.

    Полсон: Удивительно. Таким образом, вы предполагаете, что часть нашего мозга, отвечающая за язык, отличается от той, что отвечает, например, за пение.

    Сакс: О да, абсолютно. На самом деле это было обнаружено еще в 1860-х годах, когда было обнаружено, что дети с афазией могут петь, и даже несмотря на то, что левое полушарие мозга может быть повреждено, вызывая потерю речи, пение, по-видимому, связано с пением. с правым полушарием мозга, хотя музыкального центра в мозгу вообще нет.В мозгу есть 20 или 30 различных систем или сетей, участвующих в прослушивании музыки, воображении музыки или реакции на музыку, и я думаю, именно поэтому музыка так надежна, и даже когда речь может быть потеряна, вы знаете, другие части мозга мозги еще есть.

    Полсон: В своей книге вы говорите удивительную вещь: нейробиологи действительно могут распознать профессионального музыканта, просто взглянув на изображение его мозга.

    Сакс: О да. Я был очень очарован этим, и я бы не поверил, если бы сам не видел этого. Это прекрасная работа, особенно сделанная человеком по имени Готфрид Шлауг из Бостона. Он начал некоторые исследования в 90-х годах, используя изображения МРТ головного мозга и очень тщательное измерение серого и белого вещества, различных частей мозга, сравнивая мозг профессиональных музыкантов и немузыкантов, и он обнаружил, что во многих различных областях , в мозолистом теле, этом великом мосту между двумя полушариями, в слуховых отделах мозга, в двигательных отделах мозга и в зрительно-пространственных отделах мозга было реальное увеличение серого вещества в мозге музыкантов, и это иногда виден невооруженным глазом, поэтому, хотя вы не можете посмотреть на мозг и сказать «это мозг математика или художника», вы можете посмотреть на мозг и сказать: «это, вероятно, мозг музыканта». и я думаю, что ничто так ясно не показывает силу музыки и реакции мозга, как это.

    Полсон: Как вы думаете, эта другая анатомия мозга меняется по мере того, как люди оттачивают свой музыкальный талант, или это то, с чем некоторые люди просто рождаются?

    Сакс: Я уверен, что и то, и другое, и иногда это трудно выделить, потому что люди, которые от природы очень одарены, вероятно, имеют, знаете ли, раннее интенсивное музыкальное образование, но были исследования с людьми, которые имели, скажем, год. интенсивного обучения игре на скрипке, метод Судзуки, глядя на их мозг до и после года, вы можете очень ясно увидеть изменения, которые произошли.

    Полсон: Вы пишете о другом замечательном случае, английском музыканте Клайве Уэринге. Объясни, что с ним случилось.

    Сакс: Клайв был очень одаренным музыкантом и музыковедом, был пионером музыки эпохи Возрождения, когда в 1985 году у него была разрушительная инфекция мозга, герпесный энцефалит, который особенно разрушил некоторые системы памяти в его мозгу, поэтому у него развилась глубокая амнезия. Настолько, что он потерял бы все за несколько секунд. Я имею в виду, что недавно был снят фильм под названием «Человек с 7-секундной памятью».Если вы входили в комнату, он приветствовал вас, через десять секунд вы становились незнакомцем, и он снова приветствовал вас, и вместе с этим было потеряно много воспоминаний из его прошлой жизни, большая часть его автобиографии. исчез, значит, он потерял то, что неврологи называют памятью событий, или эпизодической памятью. Он утратил большую часть своих знаний о мире, но его способность исполнять музыку и даже виртуозно дирижировать хором или оркестром абсолютно не изменилась.

    Полсон: Чтобы он мог запомнить те музыкальные произведения.Каким-то образом к нему вернулись эти воспоминания, музыкальные воспоминания.

    Мешки: Ну, скажем так. Сила музыкального исполнения, музыка вернулась к нему, он мог бы, знаете ли, если бы вы показали ему фугу Баха, ну знаете, печатную страницу, он сказал: «Никогда не видел ее раньше!» но если вы просто начнете его с первой ноты, он отлично сыграет всю фугу, а затем, в некотором изумлении, обнаружит, что знает ее.

    Так что он обладал неведомой ему огромной памятью, иногда называемой имплицитной памятью, и когда он исполнял музыку, импровизировал на органе, пел, дирижировал, то казался совершенно самим собой и, знаете ли, одаренным, обаятельным, полным чувствительности и интеллекта, через несколько секунд он не помнил об этом, он был сбит с толку, дезориентирован и напуган, так что между двумя Клайвами была разница дня и ночи.

    Полсон: Это также звучит так, будто музыкальная память, или то, что вы бы назвали имплицитной памятью, отличается от других видов памяти.

    Сакс: Да, безусловно, и я думаю, что после того, как музыка выучена и отрепетирована, она в значительной степени закрепляется в более примитивных частях мозга. Возможно, не следует говорить «примитивный», эмм, более глубокие части мозга, такие как базальные ганглии, мозжечок, это части мозга, которые не повреждаются при амнезии, они не повреждаются инсультами или слабоумием и так далее. , если кто-то приобрел большое мастерство, музыкальное или иное, оно переживет амнезию и сумасшествие.

    Это можно увидеть и по-другому. Недавно я видел замечательного актера, который страдал амнезией, но обладал непревзойденными актерскими способностями, и его огромный шекспировский репертуар остался нетронутым.

    Полсон: Музыка до сих пор кажется вам загадочной? Я имею в виду, вы, очевидно, смотрели на это и думали о его влиянии на мозг на протяжении десятилетий.

    Сэкс: Ага. Чем больше я узнаю об этом, тем больше это меня озадачивает, тем загадочнее и чудеснее становится, а потом, знаете, надеваешь или вдруг откуда-то слышишь, медленную часть скрипичного фортепианного концерта Моцарта или что-то в этом роде. , и это разрывает ваше сердце, и вы мучаетесь, и вы переполнены чувствами радости, а иногда и агонии, и я думаю, чувствами, которые не имеют эквивалента в остальной жизни, и это удивительно, и я думаю, что это глубоко, глубоко озадачивает .

    Мы начинаем что-то делать, по крайней мере, глядя, видя, как меняется мозг, когда люди слушают музыку, но мы только в начале понимания и поймем ли мы когда-нибудь музыку, или, если на то пошло, когда-нибудь поймем что-то совершенно я не знаю.

    Флеминг: Оливер Сакс написал несколько сборников тематических исследований, посвященных странностям человеческого мозга. Последняя — «Музыкофилия: рассказы о музыке и мозге». Стив Полсон разговаривал с Dr.Мешки.

     

    «Altered States», Оливер Сакс

    Во второй половине концерта мне стало немного скучно и беспокойно, но я утешал себя, зная, что после этого я могу пойти и «глотнуть» индиго. Он будет там, ожидая меня. Но когда я вышел посмотреть на галерею после окончания концерта, я увидел только синий, лиловый, розовато-лиловый и багряный цвета — никакого индиго. Это было сорок семь лет назад, и я больше никогда не видел индиго.

    Когда подруга и коллега моих родителей — Огюста Боннар, психоаналитик — приехала в Лос-Анджелес на годичный творческий отпуск в 1964 году, наша встреча была вполне естественной.Я пригласил ее в свой маленький домик в каньоне Топанга, и мы вместе весело пообедали. За кофе и сигаретами (Августа была заядлой курильщицей; интересно, курила ли она даже во время аналитических сеансов) ее тон изменился, и она сказала своим хриплым, прокуренным голосом: «Тебе нужна помощь, Оливер. Ты в беде.»

    «Ерунда», — ответил я. «Я наслаждаюсь жизнью. У меня нет жалоб. Все хорошо в работе и любви». Августа скептически хмыкнула, но не стала развивать тему дальше.

    В этот момент я начал принимать ЛСД, и если бы его не было, я бы вместо него принимал семена ипомеи.(Это было до того, как семена ипомеи были обработаны пестицидами, как сейчас, чтобы предотвратить злоупотребление наркотиками.) Воскресные утра обычно были моим временем приема наркотиков, и, должно быть, прошло два или три месяца после встречи с Августой, когда я принял изрядную дозу. семян ипомеи небесно-голубой. Семена были угольно-черными и твердыми, как агат, поэтому я измельчил их пестиком в ступке, а затем смешал с ванильным мороженым. Примерно через двадцать минут после того, как я съел это, я почувствовал сильную тошноту, но когда она утихла, я очутился в царстве райской тишины и красоты, в царстве вне времени, в которое грубо вломилось такси, скрежещущее и давящее неприятными последствиями на своем пути вверх по крутому склону. тропа к моему дому.Из такси вышла пожилая женщина, и я, вдохновленный действием, побежал к ней, крича: «Я знаю, кто вы, вы копия Огюсты Боннар! Ты похож на нее, у тебя ее поза и движения, но ты не она. Я не обманулся ни на мгновение». Августа подняла руки к вискам и сказала: «Ой! Это хуже, чем я думал». Она вернулась в такси и уехала, не сказав больше ни слова.

    Нам было о чем поговорить при следующей встрече. Моя неспособность узнать ее, мое видение ее как «копии», думала она, была сложной формой защиты, диссоциацией, которую можно было назвать только психотической.Я не согласился и утверждал, что мое видение ее копии или самозванки имеет неврологическое происхождение, разрыв между восприятием и чувствами. Способность к отождествлению (которая была сохранна) не сопровождалась соответствующим ощущением теплоты и фамильярности, и именно это противоречие привело к логичному, хотя и абсурдному выводу, что она «дубликат». (Это состояние, которое может наблюдаться при шизофрении, а также при деменции или делириозе, известно как синдром Капгра.) Августа сказала, что, какая бы точка зрения ни была верна, прием изменяющих сознание препаратов каждые выходные в одиночку и в больших дозах, безусловно, свидетельствует о к некоторым интенсивным внутренним потребностям или конфликтам, и что я должен исследовать их с терапевтом.Оглядываясь назад, я уверен, что она была права, и год спустя я начал посещать аналитика.

    Лето 1965 года было своего рода промежуточным временем: я закончил резидентуру в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. и уехал из Калифорнии, но у меня было три месяца до того, как я получил исследовательскую стипендию в Нью-Йорке. Это должно было стать временем восхитительной свободы, прекрасным и необходимым отдыхом после шестидесяти, а иногда и восьмидесятичасовой рабочей недели, которую я провел в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Но я не чувствовал себя свободным. Когда я не работаю, я теряю привязь, возникает ощущение пустоты и бесструктурности.Выходные были опасным временем, временем наркотиков, когда я жил в Калифорнии, а теперь целое лето в моем родном городе, Лондоне, растянулось передо мной, как выходные длиной в три месяца.

    Именно в это праздное, озорное время я глубже погрузился в употребление наркотиков, уже не ограничиваясь выходными. Я попробовал внутривенную инъекцию, чего раньше никогда не делал. Мои родители, оба врачи, отсутствовали, и, поскольку дом был один, я решил осмотреть шкафчик с лекарствами в их кабинете на первом этаже нашего дома, чтобы найти что-нибудь особенное, чтобы отпраздновать свое тридцать два дня рождения.Я никогда раньше не принимал морфин или какие-либо опиаты. Я использовал большой шприц — зачем возиться с мизерными дозами? И, удобно устроившись в постели, я набрал содержимое нескольких флаконов, воткнул иглу в вену и очень медленно ввел морфин.

    Где-то через минуту мое внимание привлек какой-то переполох на рукаве моего халата, висевшего на двери. Я пристально смотрел на это, и когда я это сделал, оно превратилось в миниатюрную, но микроскопически детализированную сцену битвы.Я мог видеть шелковые шатры разных цветов, на самом большом из которых развевался королевский вымпел. Там были лошади в ярких попонах, солдаты верхом на лошадях, их доспехи блестели на солнце, и люди с длинными луками. Я увидел волынщиков с длинными серебряными трубками, которые подносили их ко рту, а затем, очень слабо, я услышал и их волынку. Я видел сотни, тысячи людей — две армии, две нации — готовившихся к битве. Я потерял всякое ощущение того, что это пятно на рукаве моего халата, или что я лежу в постели, что я в Лондоне, что это был 1965 год.Перед тем, как колоться морфином, я читал «Хроники» и «Генриха V» Фруассара, и теперь они смешались в моей галлюцинации. Я понял, что смотрю на Азенкура в конце 1415 года и смотрю на сомкнутые армии Англии и Франции, выстроенные для сражения. Я знал, что в большой палатке с вымпелом находится сам Генрих V. У меня не было никакого чувства, что я воображал или галлюцинировал что-либо из этого; то, что я видел, было реальным, реальным.

    Через некоторое время картина начала меркнуть, и я снова смутно осознал, что нахожусь в Лондоне, накуренный, галлюцинируя Азенкура на рукаве халата.Это был очаровательный и волнующий опыт, но теперь он закончился. Действие препарата быстро исчезало; Азенкура уже почти не было видно. Я взглянул на часы. Я вколол морфин в девять тридцать, а сейчас было десять. Но у меня возникло ощущение чего-то странного: когда я принял морфий, уже смеркалось, теперь должно быть еще темнее. Но это не так. На улице становилось светлее, а не темнее. Сейчас я понял, что было десять, но десять утра. Я неподвижно смотрел на своего Азенкура более двенадцати часов.Меня это потрясло и отрезвило, и я увидел, как можно проводить целые дни, ночи, недели, даже годы жизни в опиумном угаре. Я бы позаботился о том, чтобы мой первый опиумный опыт стал и последним.

    В конце лета 1965 года я переехал в Нью-Йорк, чтобы поступить в аспирантуру по невропатологии и нейрохимии. Декабрь 1966 года был плохим временем: мне было трудно приспособиться к Нью-Йорку после многих лет, проведенных в Калифорнии; любовная связь испортилась; мои исследования шли плохо; и я обнаружил, что я не создан для того, чтобы быть научным сотрудником.Подавленный и страдающий бессонницей, я принимал постоянно увеличивающиеся дозы хлоралгидрата, чтобы заснуть, и каждую ночь принимал до пятнадцати раз больше обычной дозы. И хотя мне удалось накопить огромное количество препарата — я обыскал запасы химикатов в лаборатории на работе — в суровый вторник незадолго до Рождества он наконец закончился, и впервые за несколько месяцев я лег спать. без моей обычной нокаутирующей дозы. Мой сон был плохим, его прерывали кошмары и странные сновидения, а проснувшись, я обнаружил, что мучительно чувствителен к звукам.По мощеным улицам Вест-Виллидж всегда грохотали грузовики; теперь это звучало так, как будто они дробили булыжники в порошок, проходя мимо.

    Немного шатаясь, я не поехал на работу на мотоцикле, как обычно, а поехал на поезде и автобусе. Среда была днем ​​разрезания мозга в отделении невропатологии, и настала моя очередь разрезать мозг на аккуратные горизонтальные срезы, идентифицировать основные структуры и наблюдать, нет ли каких-либо отклонений от нормы.Обычно у меня это хорошо получалось, но сегодня я обнаружил, что моя рука заметно дрожит, смущающе, а анатомические названия медленно приходили на ум.

    Когда сеанс закончился, я, как часто делал, перешел дорогу за чашечкой кофе и бутербродом. Когда я помешивал кофе, он вдруг стал зеленым, а затем фиолетовым. Я испуганно поднял глаза и увидел, что у покупателя, оплачивающего счет в кассе, была огромная хоботковая голова, как у морского слона. Меня охватила паника; Я швырнул на стол пятидолларовую купюру и побежал через дорогу к автобусу.Но у всех пассажиров автобуса были гладкие белые головы, как гигантские яйца, с огромными блестящими глазами, похожими на фасеточные сложные глаза насекомых, — их глаза как будто двигались внезапными рывками, что усиливало ощущение их грозности и чуждости. Я понял, что галлюцинирую или испытываю какое-то причудливое расстройство восприятия, что я не могу остановить то, что происходит в моем мозгу, и что я должен сохранять хотя бы внешний контроль, а не паниковать, кричать или впадать в кататонию, столкнувшись с жуком. глазастые монстры вокруг меня.Я обнаружил, что лучший способ сделать это — написать, описать галлюцинацию в четких, почти клинических подробностях и при этом стать наблюдателем, даже исследователем, а не беспомощной жертвой безумия внутри меня. Я никогда не остаюсь без ручки и блокнота, и теперь я пишу на всю жизнь, пока волна за волной накатывают на меня галлюцинации.

    Описание, написание, всегда было моим лучшим способом справиться со сложными или пугающими ситуациями, хотя он никогда не проверялся в такой ужасающей ситуации.Но это сработало; описывая в своей лабораторной тетрадке происходящее, мне удавалось сохранять подобие контроля, хотя галлюцинации продолжались, все время видоизменяясь.

    Каким-то образом я вышел на нужной остановке и сел в поезд, хотя все теперь двигалось, головокружительно кружилось, качалось и даже переворачивалось. И мне удалось сойти на нужной станции, в моем районе в Гринвич-Виллидж. Когда я вышел из метро, ​​здания вокруг меня раскачивались и качались из стороны в сторону, как флаги, развевающиеся на сильном ветру.Я испытал огромное облегчение, когда добрался до своей квартиры, не подвергнувшись нападению, аресту или гибели из-за мчащегося транспорта по пути. Как только я вернулся, я почувствовал, что должен связаться с кем-то — с кем-то, кто хорошо меня знал, кто был и врачом, и другом. Этим человеком была педиатр Кэрол Бернетт: мы вместе стажировались в Сан-Франциско пятью годами ранее и возобновили тесную дружбу теперь, когда мы оба были в Нью-Йорке. Кэрол поймет, она будет знать, что делать. Я набрал ее номер уже сильно дрожащей рукой.— Кэрол, — сказал я, как только она взяла трубку, — я хочу попрощаться. Я сошел с ума, психотик, сумасшедший. Это началось сегодня утром, и с каждым разом становится все хуже».

    «Оливер!» — сказала Кэрол. — Что ты только что принял?

    — Ничего, — ответил я. — Вот почему я так напуган. Кэрол на мгновение задумалась, а затем спросила: «Что вы только что перестали принимать?»

    «Все!» Я сказал. «Я принимал огромное количество хлоралгидрата, и прошлой ночью он закончился».

    «Оливер, ты болван! Ты всегда переусердствуешь, — сказала Кэрол.«У вас классический случай DT, белая горячка».

    Это было огромным облегчением — гораздо лучше DT, чем шизофренический психоз. Но я прекрасно осознавал опасность DT: спутанность сознания, дезориентация, галлюцинации, бред, обезвоживание, лихорадка, учащенное сердцебиение, истощение, судороги, смерть. Я бы посоветовал любому другому в моем штате немедленно обратиться в отделение неотложной помощи, но для себя я хотел пережить это и испытать это в полной мере. Кэрол согласилась посидеть со мной в первый день, а затем, если она считала, что я в безопасности один, она будет заглядывать или звонить мне через определенные промежутки времени, вызывая помощь со стороны, если сочтет это необходимым.Благодаря этой подстраховке я избавился от большей части своего беспокойства и мог даже, в некотором роде, наслаждаться фантазмами белой горячки (хотя мириады мелких животных и насекомых были совсем не приятными). Галлюцинации продолжались почти девяносто шесть часов, и когда они, наконец, прекратились, я впал в обессиленное оцепенение.

    В детстве я испытывал огромное удовольствие от изучения химии и создания собственной химической лаборатории. Это наслаждение, казалось, покинуло меня в возрасте пятнадцати лет или около того; в годы учебы в школе, университете, медицинском институте, а затем в интернатуре и ординатуре я не терял голову над водой, но предметы, которые я изучал, никогда не волновали меня так сильно, как химия, когда я был мальчиком.Только когда я прибыл в Нью-Йорк и начал принимать пациентов в клинике мигрени летом 1966 года, я начал чувствовать небольшое возбуждение интеллектуального возбуждения и эмоциональной вовлеченности, которые я знал в свои ранние годы. В надежде еще больше подогреть эти интеллектуальные и эмоциональные возбуждения я обратился к амфетаминам.

    Я принимал эту штуку по пятницам вечером после возвращения с работы, а затем проводил все выходные в таком кайфе, что образы и мысли становились чем-то вроде управляемых галлюцинаций, пропитанных экстатической эмоцией.Я часто посвящал эти «наркотические каникулы» романтическим мечтаниям, но однажды в пятницу, в феврале 1967 года, осматривая отдел редких книг медицинской библиотеки, я нашел и достал довольно редкую книгу о мигрени под названием «О Мегриме». , Головная боль и некоторые родственные расстройства: вклад в патологию нервных бурь», написанная в 1873 году неким Эдвардом Ливингом, доктором медицины. Я проработал несколько месяцев в клинике мигрени и был очарован спектр симптомов и явлений, которые могут возникать при приступах мигрени.Эти приступы часто включали ауру, продромальный период, при котором возникали аберрации восприятия и даже галлюцинации. Они были полностью безобидными и длились всего несколько минут, но эти несколько минут давали представление о функционировании мозга и о том, как он может разрушаться, а затем реинтегрироваться. Таким образом, я чувствовал, каждый приступ мигрени раскрывался в энциклопедию неврологии.

    ПРОЧИТАЙТЕ: книги доктора Сакса

    Ссылки «Читать и брать напрокат» доступны только посетителям библиотек Колумбийского университета и компьютерам в университетских сетях.Для некоторых электронных версий книг может потребоваться установка программного обеспечения. Некоторые ссылки Read it ведут к поиску в библиотеках Колумбии. Сбор результатов будет происходить с задержкой в ​​несколько секунд, после чего нажмите «Просмотреть результаты».

    Взгляд разума (2010)
    Твердый переплет, Альфред А. Кнопф
    Взять напрокат | Купи это: Барнс и благородный | Амазонка | Пауэлл | Бордюры

    Сакс исследует некоторые из наиболее фундаментальных аспектов человеческого опыта — то, как мы видим в трех измерениях, как мы представляем мир внутренне, когда наши глаза закрыты, и удивительные, непредсказуемые способы, которыми наш мозг находит новые способы восприятия, которые создают миры как полный и богатый, как невидимый мир.

    Музыкофилия: Сказки of Music and the Brain (2007 г., исправленное и дополненное издание 2008 г.)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 978-1-4000-3353-9
    Читать отрывок | Занимать это | Купить: Книжная культура | Барнс и благородный | Пауэлл

    В своем последнем книга, Др.Сакс исследует способность музыки двигаться, исцелять и успокаивать. преследовать нас. 20

    Vintage Sacks (2004)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 978-1-4000-3397-3
    Читать | Купить: Книжная культура | Барнс и благородный | Пауэлл

    Винтажные мешки включает введение и тематическое исследование «Роуз Р.» из «Пробуждение», , а также «Мир глухих» из «Видение». Голоса ; «Видения Хильдегард» из Мигрень ; выдержки из «Путешествие по островам» и «Пингелап» из Остров дальтоников ; «А Жизнь хирурга» из Антрополог на Марсе ; и две главы из мемуаров Сакса Дядя Вольфрам .

    Oaxaca Journal (2002)
    Мягкая обложка, National Geographic Directions, ISBN 0-7922-4208-4
    Занять это | Купить это: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлл

    Поездка увидеть папоротники в Мексике превращается в размышление о мезоамериканской цивилизации, шоколад, сельское хозяйство, мескаль, натуралисты-любители и многое другое.

    Дядя Вольфрам: Воспоминания о Химическое детство (2001)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 0-375-70404-3
    Твердый переплет, Альфред А. Кнопф, ISBN 0-375-40448-1
    Читать | Занимать это | Купить: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлл

    А воспоминания о взрослении в Англии времен Второй мировой войны в рамках необычайного научная семья.

    Остров дальтоников (1997)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 0-375-70073-0
    Занять это | Купить: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлл

    Ан исследование общества, где тотальная врожденная дальтонизм является нормой, эта книга также является размышлением об островах и странной неврологической болезни на Гуаме, который напоминает паркинсонизм и болезнь Альцгеймера и может дать ключ к этим заболеваниям.

    Антрополог на Марсе (1995)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 0-679-75697-3
    Занять это | Купить это: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлл

    Семь парадоксальные истории о пациентах, адаптирующихся к неврологическим состояниям, включая аутизм, синдром Аспергера, амнезия, эпилепсия воспоминания, синдром Туретта, приобретенный дальтонизм и восстановление зрения после врожденной слепоты.

    Seeing Voices (1989)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 0-375-70407-8
    Одолжить это | Купить это: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлл

    А путешествие в мир культуры глухих, неврологических и социальных основы замечательного визуального языка глухих от рождения.

    Человек, который перепутал свою жену для шляпы (1985)
    Мягкая обложка, Touchstone Books, ISBN 0-684-85394-9
    Одолжить это | Купить это: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлл

    сборник бестселлеров клинических рассказов из дальних окраин неврологический и человеческий опыт.

    Нога, на которой стоит стоять (1984)
    Мягкая обложка, Touchstone Books, ISBN 0-684-85395-7
    Занять это | Купить: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлла

    Здесь врач становится пациентом, а доктор Сакс ведет хронику альпинизма аварии, которая оставила у него жуткое ощущение, что он «безногий», и поднимает глубокие вопросы о физической основе идентичности.

    Awakenings (1973, исправленное издание) 1990)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 0-375-70405-1
    Занять это | Купить это: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлла

    классический отчет о выживших после пандемии летаргического энцефалита и их возвращении в мир после десятилетий «сна».«Эта книга была вдохновение для фильма 1990 года с Робертом Де Ниро и Робином Уильямсом в главных ролях в роли доктора Сакса.

    Мигрень (1970, исправленное издание) 1992)
    Мягкая обложка, Vintage Books, ISBN 0-375-70406-x
    Занять это | Купить: Книжная культура | Барнс и Ноубл | Пауэлла

    Исследование многих проявлений мигрень, в том числе зрительные галлюцинации и искажения пространства, времени и образ тела, который могут испытывать мигрени.

    Плавание с Оливером — Центр литературного издательства

    1.
    После купания я скучаю по нему больше всего. В ноябре, когда температура воды за шестьдесят, когда я вытерся полотенцем, надел халат и пустил по усыпанной листьями лужайке от пристани до своего дома, именно тогда я думаю: надо позвонить Оливеру и сказать ему, какое славное плавание я только что имел. Я часто звонил ему по утрам в будние дни после купания.

    Тогда я вспомнил.Я не могу позвонить Оливеру. Оливер мертв.

    2.
    Мы познакомились зимой 1986 года в издательстве Simon & Schuster, вскоре после выхода книги «Человек, который принял жену за шляпу» . В то время я все еще жил в Нью-Йорке, и мне поручили взять у него интервью для журнала. Офис находился в Рокфеллер-центре. На углу улицы продавец продавал горячий шоколад с тележки. Каким-то образом интуитивно угадав любовь моего субъекта к горячему шоколаду, я купил две чашки и поехал с ними в лифте в бумажном пакете.
    Нас поселили в конференц-зале. Я нашел его там, большого застенчивого Санту в белом врачебном халате с пышной седой бородой. Он сидел, раздвинув колени, сжимая их своими большими руками, наклоняясь вперед, чтобы ответить на мои вопросы.

    «Вы бы сказали, что все люди существуют в континууме патологий?»

    «Ахм. . . да, я полагаю, вы могли бы сказать это.

    «Когда вы разговариваете с людьми, вы постоянно ощущаете их тики?»

    «Если вам интересно, ставится ли вам диагноз, ответ — нет.

    Допив жидкую часть своего горячего шоколада, водя пальцем по осадку на дне чашки, он с характерным для него заиканием сказал: . . искушение — к — к . . ».

    «Вперед!» — настаивал я.

    В тандеме мы слизывали с пальцев осадок горячего шоколада.

    3.
    Десять лет спустя я прочитал «Дети воды», его эссе в New Yorker о его страсти к плаванию. Я сам пловец, и я подумал: как весело было бы поплавать с доктором.Мешки. Я набросал письмо — третий пункт в моем списке дел, которые нужно сделать перед смертью: «Плавать с Оливером Саксом».

    Через несколько дней пришел его ответ, написанный от руки зеленым цветом Flair на кремовом бланке с логотипом головоногого моллюска. Надпись была едва различима. Он был бы рад поплавать со мной.

    4.
    В сумраке утра он звонит с телефона в машине. «Олива хех. Встретимся на съезде на Каппок-стрит через пять минут? С моей спортивной сумкой, в которой находятся плавки, защитные очки, кепка и полотенце, я выбегаю из многоквартирного дома в Бронксе вверх по крутому холму и под эстакаду шоссе, измазанную граффити.Солнце только что зашло за верхушки зданий.
    Он стоит, улыбаясь, рядом со своим «лексусом».

    — Я патологически рано, — говорит он.

    5.
    Моцарт на магнитоле. Оливер потягивает воду из бутылки, обсуждая свою незавершенную книгу, рассказывая о своем детском увлечении металлами, химическими веществами и минералами. Мы едем по Saw Mill River Parkway в сторону Коннектикута.

    Знает ли этот человек, представляет ли он себе, что для меня значит сидеть с ним вот так в его машине, ведя его к моему любимому озеру купаться? Я помню те мечты, которые у меня были, когда я был ребенком, когда Битлз приходили на ужин.

    6.
    Озеро находится на территории бывшего летнего поместья барона-разбойника, ныне государственного парка. В его центре: небольшой остров с остатками декоративного каменного маяка. Плавание запрещено. Нам нужно взобраться на несколько камней и пробраться через кусты к яме для купания. Если рейнджер приедет на своем грузовике, мы скроемся из виду.

    Мы раздеваемся и надеваем плавки. С момента нашей первой встречи Оливер сильно подстригся. Тело пловца: тяжеловесное, с бочкообразной грудью, покрытое серой шерстью, как у медведя.

    Дважды плывем к каменному маяку и обратно. После этого мы лежим на гладкой скале и загораем. Песни птиц. Ветер шепчет в ветвях деревьев.

    «Прекрасный день», — замечаю я.

    «Мы живем на очень красивой планете, — говорит Оливер. — Будет жаль, если мы его уничтожим.

    7.
    Мы поехали в дом моих родителей. К тому времени мой отец перенес первый из серии инсультов, из-за которых он не мог узнавать людей и вещи, включая меня. Он был изобретателем.Пока он сидел в своем кресле в гостиной, я повела Оливера в его лабораторию у подъезда к дому. Последним папиным проектом был революционный трансформатор, в обмотках которого использовались катушки из плоской, похожей на лазанью меди вместо обычного круглого провода. Оливера, любителя металлов, сразу привлекла куча медных отходов. Он спросил, может ли он взять одну.
    «Да, конечно. Папа был бы доволен.

    Когда мы выходили из лаборатории, я объяснил, как, идя по подъездной дорожке в детстве, я проходил мимо окна и видел внутри своего отца за работой, всегда с широкой улыбкой на лице.

    — Человек, обращенный внутрь себя, — сказал Оливер.

    8.
    Следующие пятнадцать лет мы с Оливером плавали вместе. В бассейнах, озерах, реках, прудах, ручьях, эстуариях, океанах. Дважды мы переплывали реку Гудзон, медузы и прочая материя сочились между нашими пальцами. Хотя мы рассчитали время плавания, чтобы уложиться в двадцатиминутное окно слабого прилива, во второй раз нас все же подхватило и унесло течением вниз по течению. В рваных плавках мы карабкались по камням, смеясь.

    9.
    Как и у моего отца, у Оливера был британский акцент, хотя это был настоящий акцент, а акцент моего отца был чем-то вроде изобретения.Хотя оба мужчины пугали меня своей гениальностью, Оливер гораздо более снисходительно относился к моей интеллектуальной лени и невежеству.

    После купания мы часто гуляли в ботаническом саду Бронкса. Эти прогулки служили своего рода блокнотом, на котором Оливер работал над темами, относящимися к его последней незавершенной работе. Моя роль в основном сводилась к роли идеального слушателя. Время от времени я задавал ему вопрос или приводил полезную аналогию. Но в основном я слушал.

    Обычно наши прогулки проходили по одному и тому же маршруту, начиная с экскурсии по саду Только для членов с его разнообразными полевыми цветами, затем через секцию папоротника, затем в лес, пока мы не очутились вдоль реки Бронкс в направлении Табачной мельницы, останавливаясь у водопада, чтобы посмотреть, как водный каскад ниспадает белым, похожим на занавес, покрывалом.

    10.
    Однажды мы обсуждаем память. Оливер различает два типа памяти: процедурную и эпизодическую. Процедурная память относится к вещам, которые мы делаем без необходимости «вспоминать» или даже думать о них.

    «Проверка процедурной памяти заключается в том, можете ли вы одновременно делать что-то еще», — говорит Оливер. «Процедурная память — это то, что мы используем, когда напеваем симфонию или декламируем Шекспира».

    — Или плавание, — говорю я.

    — Да, — говорит Оливер. «Или плавание.

    Эпизодическая память сложнее. «В эпизодических воспоминаниях, — объясняет Оливер, — отдельные части связаны или перетекают друг в друга, как звенья цепи, хотя «поток» и «цепь» не очень хорошо сочетаются друг с другом». По мере того как мы продолжаем идти, Оливер приходит к более удачной аналогии: череда мостов, под которыми для человека без эпизодической памяти лежит бездонная пропасть.

    «Вот что случилось с Клайвом», — говорит Оливер, имея в виду английского музыканта, который из-за травмы потерял эпизодическую память и не может вспомнить, что произошло минуту назад или мгновение назад.«Жизнь Клайва состоит из бесконечного ряда дискретных моментов, которые существуют совершенно независимо друг от друга, за исключением тех случаев, когда они объединены в какой-то шаблон какой-то процедурой или замыслом — как ноты в симфонии».

    Мы обсуждаем другие случаи, связанные с амнезией, в том числе Джимми, Пропавшего моряка из книги, которую Оливер называет просто Шляпой или Шляпной книгой, и еще одного человека, который, чтобы компенсировать утраченную память, никогда не переставал говорить, как если бы единственный способ, которым он мог безопасно переходить от момента к моменту (от моста к мосту), был по реке его собственными словами.

    «Это был его способ избежать бездны, — говорит Оливер.

    11.
    В саду папоротников изучаем названия на латыни. Обыкновенный: обыкновенный. Silvaticus: дикий. Praecox: скороспелый. Spicata: с шипами. Забавная нелепость названий растений. «Змеиный корень». «Клубничный куст». Вернувшись к деревьям магнолии, я беру в руки толстый цветок.

    Оливер: «Посмотрите, как он зовет — вся природа сигнализирует, поднимает знамена, говоря: Размножайся! Воспроизвести! . Выражение его лица внезапно становится задумчивым.«Может быть, именно поэтому я чувствую себя так, как сейчас».

    «Какой это путь?»

    «Ахм. . . тошнит».

    – Сомневаюсь, что природа так задумала, – говорю я.

    Оливер фыркает.

    12.
    За столиком в уличном кафе мы обмениваемся разными веществами, в которых хотели бы поплавать. Оливер хотел бы поплавать в море галлия, металла с температурой плавления 85,6 градусов, такого же, как шоколад.

    «Почему бы просто не искупаться в шоколадном озере?» Я спрашиваю.

    «Я люблю шоколад, — отвечает он, — но я люблю металлы».

    «Ртутное море?» Я предлагаю.

    «Это было бы очень вредно для здоровья».

    «А как насчет голландского джина?» (Оливер любил голландский джин; фаланга пустых керамических бутылок стояла на кухонном столе в его квартире в Гринвич-Виллидж.) «Купавшись, можно напиться».

    «Правильно, но поскольку плотность спирта ниже, чем у воды, нужно быть очень сильным пловцом, и даже тогда вы, вероятно, утонете, как камень.

    13.
    Киви, гранат, хурма, другие экзотические фрукты: вот что мы с женой подаем ему на завтрак, когда он приходит в первый раз. Наш гость в восторге. Ничего, что он не попробует однажды. Ему все равно, утоляет ли это его аппетит, главное, чтобы это удовлетворяло его любопытство. Плоды могут быть ядовитыми; он все равно попробовал бы их. Оливер любит новизну, разнообразие, неординарность, избыток. Неудивительно, что элементы забавляют его. Он подходит к периодической таблице, как ребенок в джелатерии .

    За нашим кухонным столом Оливер читает Пересмотренный стандартный перевод Библии, единственный, который у нас есть («Вы должны получить короля Иакова»), цитируя мерзкого Бога Второзакония, Бога «кнута и пряника»: Тот, чей яички раздавлены или чей мужской член отрезан, не должен войти в собрание Господне.

    14.
    Когда слишком холодно для купания в озере или когда у нас нет времени на однодневную поездку, мы купаемся в государственном парке Ривербэнк в Верхнем Вест-Сайде. Парк был построен над очистными сооружениями.Когда он только открылся, люди избегали его из-за запаха. С тех пор проблема вроде как устранена.

    Раскладывая вещи в багажнике, перекладывая их в множество карманов и сумок, Оливер предается ОКР-счету:

    1. Очки в полиэтиленовом пакете
    2. Полиэтиленовый пакет в кармане пальто
    3. Рожок для обуви из спортивной сумки
    4. Белые кроссовки в сумке
    5. Выньте оранжевый кроссовок #1
    6. Выньте оранжевый кроссовок #2
    7. Положите на белых кроссовках #1
    8.Наденьте белые кроссовки #2
    9. Спинка для обуви в спортивной сумке
    10. Подушка сиденья в полиэтиленовом пакете. . .
    и т. д.

    Мне вспоминается Моллой Беккета, сосущий свои камни.

    15.
    Мы переоделись, приняли душ и вышли из раздевалки на платформу бассейна, чтобы обнаружить группу спасателей, собравшихся вокруг мелководья, которые держат нас в страхе, когда один из них выходит из воды с очень маленьким коричневым предмет, попавший в рыболовную сеть.

    — Фекалии, — мрачно произносит спасатель.

    Малыш нагадил в бассейн, который впоследствии закрыли.

    Когда мы снова переодеваемся в раздевалке, я не могу удержаться от того, чтобы не сказать: «Какое значение имеют небольшие фекалии?»

    Оливер: «Одна маленькая какашка, и цивилизация остановится».

    16.
    Мы бы начали купаться в озере еще в апреле, с церемониальным купанием в холоде. Мы ехали к одному из нескольких озер в Катскилле. Вождение Оливера было смесью мастерства и агрессии, усиленной вспышками Туретта. Дерьмо! Жулик! Блядь! Он ненавидел застрять за другим автомобилем, особенно за тем, который мешал обзору («Свинские внедорожники!»). Он шлепал по рулю, стучал кулаком по приборной панели, пинал пол. Если бы я был за рулем, он бы огрызнулся: «Обгоняй! Обгоняй!»

    17.
    Завтрак жирной ложкой. С Оливером нужно было следить за тем, что заказывать, потому что он заказывал то же самое, а потом злился на себя — и, соответственно, на вас, — если ему что-то не нравилось. Я заказываю кукурузный кекс: ошибка.Несмотря на то, что в остальном маффин хорош, он очень рассыпчатый.

    — Ах, — говорит Оливер, собирая крошки с колен толстыми жирными пальцами, словно это черви или муравьи. «Я презираю крохи. Почему мы заказали эти чертовы маффины? Я никогда не ем маффины. Теперь я знаю, почему. Они слишком рассыпчатые. Я никогда не видел столько крошек. Ах! Фу! Напомни мне никогда больше не есть кукурузный кекс!»

    18.
    Мы останавливаемся в отеле на берегу озера, в одном из шести небольших домиков, разбросанных по берегу. В гидрокостюмах мы дважды плаваем вокруг озера, затем по очереди садимся на камень, помогая друг другу снять обтягивающие гидрокостюмы.Получившаяся картина — это наполовину пародийный водевиль, наполовину комикс, Лорел и Харди встречают Пластикового Человека.

    В отеле новое руководство. Мы первые клиенты сезона. Отопление в коттеджах не включали. Они дают нам дополнительные одеяла. Слишком холодно, чтобы спать. Мы проводим ночь, дрожа и разговаривая. Оливер делится со мной своими сексуальными пристрастиями, и я сохраню этот секрет следующие двадцать лет.

    Оливер: «Я не инициирую, но и не отказываюсь».

    Кратко о его сексуальной жизни.

    19.
    «Когда вы слышите музыкальное произведение в своей голове, — спрашивает Оливер позже в тот же день, когда мы пешком обходим озеро по периметру, — что именно вы слышите?»

    — Я слышу музыку, — отвечаю я.

    «Заметка за заметкой, полностью оркестрованная или упрощенная версия?»
    — Примечание за примечанием, — говорю я.

    «Ты как будто слушаешь запись?»

    «Ага. Вот так.»

    «Интересно. . ».

    «Почему? Что ты слышишь?»

    «Сырая мелодия — как будто ребенок играет ее на игрушечном пианино или ксилофоне.

    20.
    Однажды я спросил его, встречал ли он когда-нибудь старого врага, кого-то, кого когда-то ненавидел, но потом, увидев этого человека много лет спустя, почувствовал желание обнять его или ее. У него было. Я спросил: «Вы думаете, этот ответ — результат ностальгии? Мазохизм? Нарциссизм? Или здоровое мировоззрение?»

    — Может быть, плохая память, — ответил он. «Я знаю, что сталкивался с людьми из своего прошлого, которых я не любил или даже презирал, но которые вызывали дикий энтузиазм, когда их снова видели двадцать лет спустя.Я думаю, что сам факт того, что чье-то выживание противопоставлено выживанию другого, может объяснить это. Они все еще живы, и мы тоже. Устанавливается и поддерживается континуум, за который мы можем только испытывать благодарность, даже если другим человеком оказывается тот, чье нутро мы ненавидели, кто избивал нас, высмеивал нас или жестко избивал.

    — Сказав это, — продолжал Оливер после паузы, — если бы он был еще жив и если бы я увидел своего старого директора в Брэфилде, моим порывом было бы не обнять его, а быстро дать ему сильный пинок под зад. .

    – А вообще, как часто тебя били палкой в ​​этом месте? Я попросил.

    «Я не знаю. Ежедневно, два раза в день, раз в двадцать минут».

    «Неудивительно, что ты таскаешь эту подушку с собой».

    Фыркающий смех. «Отлично!»

    21.
    В плохом настроении Оливер принижает себя, сокрушаясь о том, что у него нет значительных достижений как у «настоящего ученого», таких как Дарвин, Лурия и Менделеев, его герои. Оливер: «Ах, да, Сакс. У него было такое обещание, такой потенциал.Жаль, что он никогда не составлял очень много. . ».

    Я подбадриваю его или пытаюсь подбодрить. «Ты не хуже ученого, а то и лучше», — говорю я ему. «Вы художник. Вы делаете красивые вещи словами. Вы развлекаете, двигаете и обучаете миллионы людей. Ваши книги — произведения искусства».

    «Да . . . хм. . . Меня время от времени посещала эта мысль».

    Все время думаю про себя: Если он не составил очень много, то какого хрена я составил?

    22.
    Оливер терпеть не мог собачье дерьмо. Однажды, когда мы выходим из его машины возле Ривербанка, он наступает на кучу.

    «Черт возьми, Питер! Почему ты не предупредил меня? Вы молодой человек с видением молодого человека. Разве ты не видел? Эти люди со своими дерьмовыми собаками. Ни в одном другом городе мира нет столько собачьего дерьма! Это везде! Напомни мне никогда больше не парковаться на Риверсайд Драйв. Совершенно новая пара кроссовок — испорченная. Придется их выбросить или сварить. Мне придется кипятить свою машину.Мне придется прокипятить этот участок тротуара. Весь Верхний Вест-Сайд, весь Нью-Йорк, весь мир теперь должны быть стерилизованы кипячением».

    23.
    Обсуждение (во время прогулки по ботаническому саду), вдохновленное великолепными желтыми и красными тюльпанами, их горящие рты открыты к небу. Тема: Криптогамные растения. «Криптогама»: растение (папоротник, мох, водоросль или грибок), размножающееся спорами, но не дающее цветков или семян. Cryptogamic : растения, у которых репродуктивные органы скрыты (в отличие от тюльпанов и большинства других цветов, которые выставляют их напоказ для привлечения насекомых). Phanerogamic : противоположное значение. Растения фанерогамны, когда их репродуктивные органы не просто видны, а ярко выставлены напоказ.

    Я спрашиваю Оливера: «Человек криптогамный или фанерогамный?»

    «И то, и другое», — говорит он. «С одной стороны, наши гениталии расположены спереди и спереди, чтобы привлекать внимание или, по крайней мере, чтобы их видели. На ум приходят бабуины. С людьми все усложняет проблема безволосости и изобретения одежды, хотя некоторые племена и сегодня все еще ходят совершенно голыми.Что касается конструкции самого человеческого тела, его вертикальной позы, то возникает вопрос, почему — если Он хочет, чтобы наши гениталии были скрыты — Бог не предусмотрел их сокрытие, как, например, у слона и других млекопитающих. — и не только клочок волос на лобке.

    — Другие млекопитающие не ходят на двух ногах, — замечаю я.

    — Верно, — говорит Оливер. — Как мы и должны, чтобы использовать наши противопоставленные большие пальцы. Если наши уколы будут раскрыты в процессе, пусть будет так».

    Мы сидим у водопада и смотрим на одинокого канадского гуся, который стоит неподвижно, по-видимому, любуясь видом.

    «Другим аргументом в пользу криптогамии, необходимой человеку, — продолжает Оливер, — является тот факт, что, несмотря на то, что он был одет и его гениталии были скрыты на протяжении тысячелетий, человек по-прежнему очень успешно воспроизводит себя. Одежда, кажется, не была препятствием».

    — Во всяком случае, это улучшение, — говорю я.

    «Правильно, в связи с чем возникает еще один вопрос: если бы мы сбросили всю нашу одежду и чувствовали бы себя более «непринужденно» с нашей наготой — с видом обнаженных гениталий друг друга — «расслабилось бы» и уменьшилось бы половое влечение? Само по себе это, может быть, и не так уж плохо, но прорывает брешь в аргументе о том, что нагота — это естественное состояние человека.Чего бы природа ни хотела от нас, она хочет, чтобы мы размножались как можно больше».

    Оливер изучает меня. «Теперь ты, — решает он, — в своей мачо-кожаной куртке, ты определенно фанерогамный».

    — А ты? Я говорю.

    «Я, я строго криптогамный».

    Там стоит канадский гусь. Нам интересно, что у него на уме. Момент чистого созерцания? Момент эстетического наслаждения? Состояние умственной и физической приостановки? Форма медитации? Гипнотический транс, вызванный постоянным белым шумом и бесконечно повторяющимся изображением водопада?

    «Все вышеперечисленное», — решает Оливер.

    24.
    Говоря об отношениях между наставником и учеником, кто-то (думаю, это мог быть Рассел Бейкер) однажды заметил, что независимо от того, насколько более успешным может быть писатель старшего возраста, со стороны молодого писателя было бы ошибкой ожидать от него большого сочувствия. его. У старшего писателя осталось сравнительно немного времени; что касается его самого, то у молодого писателя вся жизнь впереди. Поэтому пожилой писатель завидует более молодому писателю, несмотря на то, как мало достижений или известности добился молодой писатель.

    Когда я посмотрел на Оливера, я увидел человека, к таланту и достижениям которого я никогда бы не приблизился, не говоря уже о том, чтобы сравниться с ним, человека, который, хотя и старше меня почти на четверть века, обладал такой же или даже большей жизненной силой и любопытством, и был гораздо более трудолюбивы, умны, интуитивны и осведомлены.

    И когда он посмотрел на меня, что увидел мой друг? Молодость, время, бесконечные возможности, неисчерпаемый потенциал: (сравнительно) безграничное будущее.

    25.
    Еще одна поездка в Государственный парк Хантингтон.Последний отрезок ведет нас по узким извилистым дорогам.

    Оливер: «Сколько еще? Мне не нравятся все эти кривые. Разве нет менее извилистого способа добраться туда?»

    В нескольких милях от озера нашу полосу перекрывает грузовик для лечения деревьев. Несмотря на небольшой пикап, направляющийся в нашу сторону по встречной полосе, Оливер смелым движением обходит грузовик-дерево. Но водитель пикапа отказывается уступать дорогу. Вскоре мы оказываемся с ним лицом к лицу. В конце концов Оливер вынужден сдаться. Обратное, его нелюбимое направление.Когда проезжает маленький грузовик (и я съеживаюсь), Оливер опускает окно.

    «В чем проблема?» — спрашивает он водителя пикапа.

    Водитель пикапа (суровое лицо, сжатая челюсть, стальной взгляд): «Перестроены полосы движения».

    Он уезжает.

    «Было ли это психотическое поведение?» — спрашивает Оливер, когда мы идем дальше. «Можете ли вы сказать, что водитель того грузовика был психопатом? Что за человек так себя ведет, знаете? Я никогда не видел, чтобы кто-то вел себя настолько абсурдно. Что он вообще имел в виду под тем, что сказал? Это звучало как фраза из какого-то военного руководства.Переулок препятствий что? О чем, черт возьми, он говорил? Это научная фантастика? А его лицо — вы видели это лицо? Лицо оф злого, фашистского лица! Эти тусклые, глубоко посаженные глаза, этот рычащий, злобный, полускривленный рот. Я не могу сделать это справедливо. Я сомневаюсь, что По мог бы отдать должное. Скажи мне: у какого человека такое лицо? Сомневаюсь, что когда-нибудь забуду. Мне будут сниться кошмары об этом. Совершенно психопатическое лицо. Только я встречал психотиков, и ни один из них не был таким тревожным.Я имею в виду, действительно было что-то садистское во взгляде этого человека, в его нахмуренных бровях, в этих холодных, жестоких, сатанинских глазах. И вообще, какой смысл он пытался донести? Как вы называете такое поведение? Вы писатель — как бы вы это описали? Агрессивный — это слово? Конфронтационный? Напористый? Была ли это демонстрация того, что подразумевается под фразой «утвердить себя»? «Самоутверждение?» Это то, что он задумал, что он демонстрировал? В этом проблема с Америкой, с этой страной, с этой конфронтационностью, агрессивностью, праведной обороной, самоутверждением, «не наступай на меня», агрессивностью Дикого Запада.Вскрытие — разве это не то, что мы только что пережили? С таким складом ума нужно носить с собой шестизарядный пистолет. Но нет, в самом деле, я спрашиваю вас совершенно искренне: мог ли этот человек быть сумасшедшим? Является ли это возможным? . . ».

    Тирада Оливера длится до конца пути к озеру.

    26.
    Когда мы идем к нашей яме для купания, старик ловит рыбу вдоль набережной и шутит: «Если мы тебя поймаем, мы оставим тебя». Я шучу в ответ, что предпочитаю жариться на оливковом масле с щепоткой перца и соли.

    — Ты очень общительный, — говорит Оливер, когда мы идем дальше.

    — Это я имитирую нормального человека, — говорю я.

    «Ну, у тебя это отлично получается», — говорит Оливер.

    27.
    Любит Оливера (неполный список в произвольном порядке): саговники, головоногие моллюски (особенно каракатицы), апельсиновое желе, плавание (особенно на спине), папоротники, медь, тяжелые металлы (чем тяжелее, тем лучше). ), Моцарт, Менделеев (таблица Менделеева), Дарвин, шмальц селедка (и селедка любого толка), Мисс Швейцарка (диета), Александр Лурия, острый тайский курино-кокосовый суп, большие ванны, голландский джин, мотоциклы, минералы, его пациенты , его друзья, желтые блокноты и цветные ручки Flair (зеленые, фиолетовые, красные), его письменный стол, его перьевая ручка Montblanc, его Selectric, копченый лосось, редис, прустовские предложения, сноски Гиббона (и вообще сноски, включая его собственные), крепкий сидр, горячий кофе (особенно в дороге), пунктуальность, карманный спектроскоп на шее.. .

    28.
    Мы вместе совершили несколько поездок. В бухте Вудс-Хоул Оливер плавал, а мы с его другом Полом Теру гребли на байдарках. В Брэттлборо, штат Вермонт, мы посетили Сола Беллоу и его семью в их фермерском доме. Мы съехали на подъездную дорожку, и вот он, лауреат Нобелевской премии, автор книг Герцога и Дара Гумбольдта, , в кресле-качалке, в развевающейся кепке рыбака, читает Sunday Times . Оливер и я сидели по обе стороны от него, потягивая пиво, пока Сол рассказывал нам историю о том, как, будучи студентом, он и его однокурсник-журналист добирались автостопом в Мексику, намереваясь взять интервью у Троцкого, как они добрались туда как раз вовремя, чтобы посмотреть его труп, выложенный на каталке под белой простыней.

    — Я никогда этого не забуду, — сказал Сол Беллоу. «В его белой бороде была красновато-коричневая грязь. До сих пор не могу сказать, был ли это йод или кровь».

    В тот же вечер за обеденным столом Беллоу, который в восемьдесят семь лет перестал писать, снова слово в слово рассказал ту же самую историю.

    29.
    В групповых ситуациях Оливер предпочитал слушать, а не говорить. Он сделал это, когда мистер Беллоу поделился со мной своей идеей детской книги, которую он давно хотел написать.

    — Он называется «Слон в окне Маршалл Филд», — сказал Сол.

    «Правда?» Я сказал. «Звучит увлекательно. О чем это?»

    — Не знаю, — сказал Беллоу. «Не имею представления. Все, что я знаю, это то, что в окне Маршалла Филда слон.

    Выразив концепцию своей детской книги, Сол наклонился ко мне и, указывая на место, где сидел Оливер, заметил вполголоса, «Он редкая птица».

    30.
    На Шекспировском фестивале в Стратфорде, Онтарио, мы сидим на генеральной репетиции постановки его друга Джонатана Миллера из «Король Лир, », где Кристофер Пламмер исполняет чудесного парализованного Лира.

    На обратном пути из Канады обсуждаем возможные названия для почти готовых мемуаров Оливера [ Uncle Tungsten ]. Ему нравится «Сад Менделеева», но он беспокоится, что мало кто знает, кем был Менделеев. Мы придумываем несколько альтернатив, в том числе две, вдохновленные фразой Флобера «У разума тоже есть свои эрекции»: Ментальные эрекции Сакса и Мои химические стояки, Оливера Сакса.

    Другие темы для драйва: Калейдоскопические узоры под веками.Ментальные симфонии: воображение или галлюцинация? О том, как вписаться, быть или хотеть быть «одним из парней».

    Мы по очереди садимся за руль «Лексуса» Оливера и смотрим, у кого будет лучший расход топлива. Я выигрываю.

    31.
    Рождественские праздники. Поездка на Amtrak из Вашингтона, округ Колумбия, в Нью-Йорк. Мы садимся в «Тихий вагон», никаких мобильных телефонов и радиоприемников, приглушенные голоса: «Поощряется библиотечная атмосфера». Эврика! мы думаем.

    Не успели мы сесть в Тихий вагон, как начали рассматривать возможности.Почему бы не тихие спортзалы и тихие рестораны, тихие кафе, бары и пляжи? Как насчет тихого борделя или тихой стройки? Наши умы мчатся с возможностями. Тихие здания. Тихие улицы. Тихие районы. Тихие графства. Тихие штаты. Государственный девиз на номерном знаке: «Ш-ш-ш!» Представьте себе тихие радиостанции (вместо того, чтобы слушать разговоры или музыку, вы настраиваетесь на тишину). Тихие книги. Тихие сайты. «Тихо для чайников». Это наше воображение, или все пассажиры Тихого вагона кажутся более утонченными, лучше одетыми, красивее, здоровее, богаче, мудрее и остроумнее?

    Оливер и я (тихо) читаем наши книги.Оливер: Пруст был нейробиологом. Я: Воровать лошадей. Когда нам становится скучно, мы идем к вагону-кафе, Оливер напрягается, его ноги шатаются по шатающимся проходам. Мы перекусываем хумусом, оливками и чаем. Вернувшись в «Тихий вагон», Оливер находится в болтливом настроении. — шепчет он, обсуждая разницу между романтическими и клиническими описаниями. Не знаю, как долго мы разговаривали, шептались — пять минут, десять? — когда материализовался высокий пассажир в дорогих черепаховых бифокальных очках, присел в проходе так, что его лицо оказалось на одном уровне с нашим, лицо средних лет. с густыми седыми волосами, зачесанными назад и пробором посередине.Его лицо красное; его глаза выпучиваются.

    – Извините, – кипит человек, – но вы говорите, – его губы произносят за нас слова, – ОЧЕНЬ ГРОМКО. Это ТИХАЯ МАШИНА. Если вы хотите ГРОМКО говорить, пересядьте в другую машину. Это ТИХАЯ МАШИНА». Его щеки дрожат. Он выглядит так, как будто его ждет апоплексический удар. Я говорю: «Не думаю, что мы разговаривали так громко». «Да, да — ты говорил ОЧЕНЬ ГРОМКО, а это тихая машина».

    Мужчина возвращается на свое место.

    Мы с Оливером обмениваемся взглядами, а затем зарываем свои наказанные головы в свои книги.Через несколько мгновений Оливер открывает маленький пергаментный блокнот, который всегда носит с собой, и пишет, используя один из трех цветных Флеров, которые он тоже всегда держит под рукой: Это было немного преувеличено? Он протягивает мне ручку и блокнот.

    Я пишу: Я думаю, мы только что столкнулись с фанатиком бесшумных автомобилей.

    Оливер (пишет): Тихий засранец.

    Я: Тихая дыра.

    И так далее. Мы хихикаем, как школьники — молча.Это, в конце концов, Тихая Машина.

    32.
    В чем-то он был мне как старший брат или дядя; в других больше похож на отца. Как отец, он мог быть критичным. Узнав, что в пятьдесят три года я сам стал — не специально — отцом, его ответ: «Это детские шутки, Питер. В твоём возрасте тебе лучше знать». Он не одобрял моего высказывания «отличается от» (в отличие от «отличается от »). Мы разошлись во мнениях относительно правильного использования слов «тот» и «который».

    Он тоже мог разозлиться.Однажды в плавательном лагере на Кюрасао, обгоняя его в гонке, я случайно пнул его ногой по лицу. Я понятия не имел, что ударил его. Позже, в его комнате, я нашел его сидящим за своим столом, заваленным бумагами, на полу были разбросаны еще листы со странными диаграммами, нарисованными на них красной и зеленой ручкой Flair, типа диаграмм, которые футбольные тренеры рисуют для своих игроков. , с кружками, стрелками и крестиками. Это были схемы Оливера «события», доказывающие, вне всякого сомнения, что я и никто другой пловец в стае ударил его ногой по лицу, как будто он готовился к трибуналу.Я признал себя виновным. Ему потребовалось день или два, но он простил меня.

    33.
    Я еще жил в Нью-Йорке, когда Оливер узнал о меланоме правого глаза. Он подобрал меня, чтобы поплавать. Как только я сел в машину, я заметил напряженное выражение его лица. Я думал, что его радикулит мог не дать ему уснуть. В последнее время он начал действовать. Когда мы отъехали, он сказал: «Боюсь, у меня есть довольно неприятные новости». Он объяснил, как за два дня до этого ходил в кино, чтобы посмотреть последний фильм «Звездный путь ».В какой-то момент во время просмотра фильма он заметил странную горящую фигуру, похожую на тлеющий уголь, в верхнем углу его зрения. Когда темный экран прояснился, светящийся уголь исчез, но вскоре вернулся вместе со вспышками, похожими на перегоревшие лампы фотокамеры.

    «Сначала я подумал, что у меня зрительная мигрень, — объяснил он, — но она поразила только один глаз, что странно, поскольку мигренозные ауры возникают в мозгу и обычно влияют на зрение симметрично».

    Визуальные искажения сохранялись на протяжении всего фильма и после него, когда он вернулся домой.Он позвонил своему офтальмологу, который, как оказалось, был в отпуске. Его прикрывал другой врач. Врач, осмотревший его на следующий день, обнаружил новообразование близко к сетчатке. Врач сказал, что это может быть опухоль или сгусток крови от кровоизлияния, хотя цвет больше указывал на опухоль. Если опухоль, то это может быть меланома. Если это меланома, то, в худшем случае, она может уже метастазировать в печень, как известно, когда меланома глаза вырастает до определенного размера.

    «Если есть метастазы?» Я попросил.»Что тогда?»

    — Это было бы смертным приговором, — сказал Оливер.

    Он сказал это как ни в чем не бывало. Я вспомнил рассказанную им историю о епископах Латимере и Ридли, сожженных на костре как еретиках. Сыграй мужчину, Мастер Ридли.

    34.
    Мы поплавали. Позже, когда мы шли обратно к машине (теперь он с тростью; с тех пор, как он сломал ногу при падении с горы, описанном в «Нога, на которой стоит стоять», , он не очень твердо стоял на ногах), он рассказал о том, как новость изменила его взгляд на вещи, как она заставила его задуматься о своих достижениях, спросить себя, если бы он умер через несколько недель или месяцев, была бы его жизнь достойной, удовлетворительной.Его друг Стивен Джей Гулд выступил в последовавшей дискуссии, а также Сьюзен Зонтаг, Хьюм, Гиббонс, Фрейд и другие, кто прожил жизнь полной жизнью и встретил смерть мужественно и даже (в случае Юма) с большим оптимизмом. Затем были менее положительные примеры, такие как эрудит-физик Джон фон Нейман, который был атеистом, пока не узнал, что ему осталось жить восемнадцать месяцев, когда, к ужасу своих собратьев-атеистов, он стал католиком и дожил до конца своих дней. последние месяцы в страхе перед адским огнем и проклятием.

    — Я не вижу, чтобы с тобой такое происходило, — сказал я.

    — Я тоже, — сказал Оливер.

    35.
    В своем кабинете он читает мне из тонкой пергаментной тетради: дневник, который он ведет с тех пор, как узнал о своей опухоли глаза, рассказывая о том моменте в кинотеатре. Заметки звучат как заметки из одного из его тематических исследований, только теперь пациент — это он сам. Он описывает слепые пятна, плывущие, как облака, по газетной бумаге в Sunday Times, и как скоро наступит день, когда ему придется попрощаться с яркими красками и стереоскопическим зрением ( Goodbye to All That, титул Роберта автобиографии Грейвса, продолжает возвращаться к нему).Он улыбается во время чтения, как всегда забавляясь своими словами и наблюдениями, несмотря на то, что они были вызваны опасной для жизни болезнью, его собственной. Он подходит к своей собственной смерти с тем же духом — сочувствующим, любопытным, с кривым, невозмутимым юмором — как он подходит к симптомам своих пациентов: с сочувствием и интересом, а не отстраненностью; сочувствие, но не жалость; беспокойство, но не тревога; ясность, без холодности. Подобно хорошей поэзии, его записная книжка — это запись эмоций, воспоминаемых в спокойствии.

    36.
    Новообразование злокачественное. Хуже того, это прямо рядом со зрительным нервом. Лучевая терапия будет рискованной. Хорошая новость: опухоль достаточно мала и, вероятно, еще не дала метастазов. Он расставляет приоритеты: жизнь, зрение, глаз. Он уже отказался от энуклеации — ужасного научного слова, означающего удаление глаза. Лучевая терапия дает лучший прогноз.

    «В любом случае, я, вероятно, потеряю зрение в этом глазу, а вместе с ним и мое любимое стереоскопическое зрение. Тем не менее, — говорит Оливер, — если это спасет мне жизнь, потеря того стоит.

    Я спрашиваю его, что он собирается делать на каникулах. Он говорит, что не уверен. Обычно он ездит в Вашингтон, чтобы навестить друга и его семью. С одной стороны, отвлечение может пойти ему на пользу, говорит он. С другой стороны, он не хочет веселиться среди незнакомцев.

    37.
    (Однако время от времени клиническая отстраненность растворяется. Осажденные глаза Оливера теряют фокус. Гравитация стягивает края его губ. Под седой бородой его челюсти напрягаются: он выходит из своей роли клинического наблюдателя в тело мужчины с диагнозом рак.Поэт/ученый исчезает; беспомощный пациент занимает его место. Ему нужна отстраненность, предлагаемая языком, анализом, мыслями и словами, проносящимися по странице, алхимиком, превращающим отчаяние и ужас в слова.)

    38.
    «Давай прогуляемся?» он говорит.

    Мы собираемся и отправляемся на поиски обеда. Японский ресторан закрыт. Мы идем в кафе на автобусной остановке. Сейчас полдень. Оливер заказывает бублик с маслом и кофе. Я прошу стакан Кьянти.Завтра Оливер пойдет на печеночный тест (одна из причин, по которой он сам воздерживается от вина, хотя вино ему все равно не очень нравится: слишком кислое; дома он даже кладет в него сахар или смешивает с желе). Если результаты теста будут отрицательными, это будет означать, что рак не метастазировал; в противном случае должны быть другие тесты, чтобы точно определить, распространился ли рак или нет. Так или иначе, он будет знать самое худшее.

    39.
    В полдень следующего дня он звонит. Нет метастазов.

    40.
    В 2009 году, заняв первую из нескольких приглашенных должностей в стремлении к новой академической карьере, я покинул Нью-Йорк. Это преследование привело меня сюда, в Джорджию, к моему дому на озере.

    Во время моих визитов на север Оливер и я всегда вместе плавали. В противном случае, по крайней мере, каждые вторые выходные, обычно после утреннего плавания, я звонил ему, пока мои плавки еще не остыли, чтобы втереть ему в лицо тот факт, что я живу на озере (как и он когда-то), и попытаться соблазнить его. посещать. Во время одного звонка, после того как мы поговорили о другом, он поделился своими плохими новостями: после длительной ремиссии меланома дала метастазы в его печень.Некоторые методы лечения могли бы продлить его жизнь на несколько месяцев, но лекарства не было.

    — Вот оно, — сказал он.

    Кроме своей помощницы Кати и других из своего «ближнего круга», он никому не сказал. Он обнародовал бы новости в письменной форме, вероятно, в эссе New York Times . Он не казался таким испуганным, грустным или даже обеспокоенным. В его словах было больше решимости, чем что-либо еще.

    Он поделился со мной своей решимостью использовать оставшееся время с пользой.«Я проведу его с друзьями, буду плавать и гулять, читать и играть на пианино, смеяться и веселиться».

    Но главное, чего он хотел, так это писать.

    — Ты говоришь решительно, — сказал я.

    «Мой рак вылечился. Почему я не должен быть?»

    — Ну, Оливер, — сказал я, — наверное, это не утешение, но смерть — это чуть ли не единственное, что ты еще не сделал в своей жизни.

    Фыркнуть. «Очень хороший.»

    Я вынес свой мобильный телефон на палубу, откуда я мог смотреть на озеро, пока мы разговаривали.После этого я стоял там, держа его, плача.

    41.
    Я помню свой последний визит к нему. Мы с его напарником Билли вместе плавали в бассейне на заднем дворе его дома в Райнбеке. Бассейн был достаточно большим, чтобы мы втроем могли плавать взад-вперед рядом друг с другом. Мы с Билли соревновались в отжиманиях. Потом мы сели там, втроем, бездельничая под беседкой в ​​мокрых купальных костюмах.

    Наш последний заплыв.

    Две недели спустя, вернувшись в Джорджию, я проснулся от электронного письма от Кейт, в котором говорилось, что Оливер умер тем утром в два часа.Он мирно скончался во сне через несколько дней после завершения своего последнего эссе.

    42.
    Декабрь. Мое последнее купание в озере в этом сезоне. Температура воды опустилась ниже 60 градусов. Поначалу мучительно холодно, но после нескольких десятков гребков чувствую себя так комфортно, как если бы вода была градусов на двадцать теплее. Я совершаю свой обычный заплыв до пристани за четыре дома и обратно, по двести гребков в каждую сторону, думая, как всегда, об Оливере.

    Теперь, когда я буду плавать, пока я буду плавать, я буду думать о нем.Я буду плавать для нас обоих.

    Об авторе

    Книга Питера Селгина «Уроки утопления» получила в 2007 году премию Фланнери О’Коннор в области художественной литературы. Он написал роман, две книги по рукоделию и несколько детских книг. Его мемуары в эссе «Признания левши» вошли в шорт-лист премии Уильяма Сарояна. Его последние мемуары «Изобретатели» выйдут в апреле 2016 года. Он преподает в колледже Джорджии.

    Невролог Оливер Сакс умер в возрасте 82 лет

    Оливер Сакс, талантливый писатель и невролог, известный своими исследованиями особенностей человеческого разума, скончался в возрасте 82 лет в воскресенье в своем доме в Нью-Йорке.Кейт Эдгар, его личный помощник, сообщила The New York Times , что причиной стал рак.

    В феврале доктор Сакс обнародовал свою борьбу с неизлечимым раком в серии медитативных статей для Times . Он поделился, что меланома в его глазу дала метастазы в его печень, и он написал о перспективе неминуемой смерти с ясностью и изяществом. «Я не могу притворяться, что не боюсь. Но мое преобладающее чувство — это чувство благодарности. Я любил и был любим; мне многое дали, и я дал что-то взамен», — писал Сакс.

    Его многочисленные литературные произведения, самопровозглашенные как неврологические романы, принесли Саксу статус культовой знаменитости, что необычно для ученых-профессионалов. Он был плодовитым, исследуя Фрейда, близнецов, фантомные конечности и многочисленные странности в своих работах. Больше всего Сакс был очарован наблюдением за человеческим состоянием и неврологическими различиями, которые отличали людей друг от друга. «Мне нравится открывать потенциал в людях, у которых, как считается, его нет», — сказал он в интервью 1986 года.

    Сакс начинал как исследователь, но обнаружил, что его навыки лучше подходят для клинической практики. Головы начали поворачиваться после публикации в 1973 году его книги Awakenings о группе людей, страдающих редкой «сонной болезнью». В своих произведениях Сакс избегал приема клинических описаний, часто встречающихся в медицинских текстах; персонажи в его произведениях — живые существа, прыгающие со страницы, а само его письмо скрупулезно и проворно.

    Некоторые из его бестселлеров включали Антрополог на Марсе , в которой исследуется взаимосвязь между психическими расстройствами и гениальностью, и Seeing Voices , в которой рассматриваются язык и глухота.Его подход, в свою очередь, сделал хронические синдромы, такие как синдром Аспергера, более заметными для общественности. Позже несколько его книг были адаптированы для кино и сцены. Покойный Робин Уильямс сыграл персонажа, похожего на Сакса, в киноверсии «: Пробуждение » (1990), которая получила три номинации на «Оскар», в том числе за лучший фильм. Опера, основанная на его популярной книге «Человек, который принял жену за шляпу», украсила сцены Лондона и Нью-Йорка в конце 1980-х годов.

    Друзья и поклонники помнят его за доброту и щедрость.В Твиттере автор Дж. К. Роулинг оплакивала его кончину, назвав его «великим, гуманным и вдохновляющим». Несколько месяцев назад Сакс написал, что примирился с жизнью и смертью, сказав: «Прежде всего, я был разумным существом, мыслящим животным на этой прекрасной планете, и это само по себе было огромной привилегией и приключением. »

    Прибытие на WTTW весной, в науке и по связям с общественностью

    Весна официально начинается в день равноденствия 20 марта, и WTTW подготовила список захватывающих программ со всеми растениями, которые скоро зацветут, и деревьями с бутонами (а также дождь).Это идеальное время, чтобы сосредоточиться на программировании природы и науки, поскольку День Земли 22 апреля, когда мы выпустим специальный выпуск о Грете Тунберг. Дэвид Аттенборо также занимается влиянием человека на планету и вымиранием видов, в то время как другие программы исследуют все, от предвзятости в науке до акул и леопардов.

    Природа и изменение климата также являются неотъемлемой частью общественного здравоохранения, и Frontline и PBS NewsHour подробно рассматривают кризисы общественного здравоохранения, с которыми сталкиваются мир и Америка, включая, конечно же, пандемию COVID-19.Другие программы по связям с общественностью рассказывают о том, как окружной прокурор пытается реформировать систему изнутри, а также о росте экстремизма в Америке.

    Фаучи: Охотник за вирусами

    Понедельник, 22 марта, 21:00

    За последний год он стал одной из самых заметных и наблюдаемых фигур в Соединенных Штатах и ​​продолжает давать рекомендации по пандемии COVID-19 в качестве главного медицинского советника президента Байдена. Откройте для себя жизнь, кризисы и открытия, которые сделал доктор Фаучи.

    Независимый объектив: Кодированное смещение

    Понедельник, 23 марта, 22:00

    Поскольку цифровые технологии все больше проникают в наше общество, в этом документальном фильме исследуется угроза гражданским свободам, создаваемая автоматизированными технологиями и программами распознавания лиц, которые менее точны для темнокожих людей и женщин.

    Вымирание: факты

    Среда, 31 марта, 20:00

    Миллион видов находятся под угрозой исчезновения, и сэр Дэвид Аттенборо исследует, как этот кризис биоразнообразия имеет последствия для всех нас, угрожая продовольственной и водной безопасности, подрывая нашу способность контролировать наш климат и даже подвергая нас большему риску пандемических заболеваний.

    American Masters: Оливер Сакс — его собственная жизнь

    Пятница, 9 апреля, 21:00

    Фото: Билл Хейс

    Погрузитесь в жизнь и работу легендарного невролога и любимого автора, который был бесстрашным исследователем мозга и разума. Сакс изменил наше понимание разнообразия человеческого опыта и нашего общего человечества.

    Independent Lens: Вниз по темной лестнице

    Понедельник, 12 апреля, 22:00

    Осенним днем ​​2014 года Питер Лян, американский полицейский китайского происхождения, застрелил невинного безоружного темнокожего мужчину по имени Акаи Герли.Стрельба, развернувшаяся на темной лестничной клетке бруклинского жилого комплекса, воспламенила жителей Нью-Йорка и вместе столкнула два маргинализированных сообщества в неравную систему уголовного правосудия.

    Линия фронта: американское восстание

    Вторник, 13 апреля, 21:00

    Линия фронта расследует растущую угрозу ультраправого насилия в Америке и разоблачает людей и идеологии, стоящие за волной преступлений, кульминацией которых стало нападение на Капитолий.

    Природа: Леопардовое наследие

    Среда, 14 апреля, 20:00

    Фото: Уилл Стенкамп/Into Nature Productions

    Следите за историей матери-леопарда, которая воспитывает своих детенышей у реки Луангва, сталкиваясь с постоянной битвой, чтобы успешно охотиться, защищать свою территорию и защищать своих детенышей от врагов.

    NOVA: Представьте себе ученого

    Среда, 14 апреля, 21:00

    Женщины составляют менее четверти специалистов STEM в США, а цветных женщин еще меньше.Но растущая группа исследователей разоблачает давнюю дискриминацию и делает науку более инклюзивной.

    Филадельфия Д.А.

    Вторник, начало 20 апреля в 21:00

    Окунитесь в эмоциональную работу с высокими ставками, которую окружной прокурор Филадельфии Ларри Краснер и ансамбль идеалистически настроенных аутсайдеров из разных слоев общества берут на себя, пытаясь коренным образом изменить укоренившуюся систему уголовного правосудия.

    Природа: Акулы Гавайев

    Среда, 21 апреля, 20:00

    Один хищник безраздельно властвует в биоразнообразии океанского ландшафта вокруг Гавайских островов: акула.Почти 40 видов акул называют эти теплые воды своим домом, и ученые наблюдают новое поведение животных на каждом углу.

    NOVA: Спасение рифа

    Среда, 21 апреля, 21:00

    По мере того, как изменение климата нагревает океаны, коралловые рифы умирают, подвергая морские экосистемы и миллиарды людей, зависящих от них, серьезному риску. Чтобы противодействовать этой катастрофе, ученые изо всех сил пытаются найти новые способы спасения рифов.

    Интенсивная терапия: Америка vs.мир — PBS NewsHour представляет

    Среда, 21 апреля, 22:00

    PBS NewsHour исследует взлеты и падения американской системы здравоохранения и путешествует по четырем другим странам, чтобы увидеть, как они обеспечивают доступное и тщательное медицинское страхование даже перед лицом пандемии.

    Грета Тунберг: год, который изменит мир

    Четверг, 22 апреля, 20:00

    Фото: Джон Сэйерс/BBC Studios

    Этот сериал из трех частей, который выходит в эфир в День Земли, рассказывает о международной миссии молодой активистки Греты Тунберг, когда она выходит из-за трибуны и ведет нас на передний край борьбы с изменением климата, чтобы понять науку, стоящую за ее словами.

    Линия фронта: вирус, потрясший мир

    Понедельник, 26 апреля, и вторник, 27 апреля, 21:00

    Frontline  рассматривает последствия пандемии COVID-19 не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире.

    NOVA: борьба за плодородие

    Среда, 28 апреля, 21:00

    В Соединенных Штатах около 10% людей борются с бесплодием. Это особенно распространено в афроамериканском сообществе, и сохранение фертильности может быть трудным и для трансгендеров.Почему? И что с этим можно сделать?

    Человек: Мир внутри

    По средам, начиная с 28 апреля в 22:00

    В этой серии мы глубоко погружаемся во вселенную, которая находится внутри каждого из нас, исследуя общую биологию, которую мы часто не тратим на то, чтобы оценить или понять.

    POV: сквозь ночь

    Понедельник, 10 мая, 22:00

    Фото: Наити Гамез

    Сквозь ночь — это правдивый документальный фильм, который исследует личные издержки современной экономики через истории двух работающих матерей и воспитателя, чьи жизни пересекаются в круглосуточном детском саду.

    Дополнительная жизнь: краткая история долгой жизни

    По вторникам, начиная с 11 мая в 20:00

    Откройте для себя малоизвестную историю об инновациях в науке и медицине, которые удвоили продолжительность жизни человека менее чем за столетие, и прославьте незамеченных героев общественного здравоохранения, которые верили, что перемены возможны, и действовали в соответствии с ними.

    Жизнь у водопоя

    По средам, начиная с 19 мая в 20:00

    Фото: Исак Преториус

    Исследуйте ежедневную драму, когда африканские дикие животные стекаются к искусственному водоему, оборудованному камерами.Доктор М. Санджаян и его команда раскрывают сложную динамику этого шумного оазиса, где слоны, львы, леопарды и другие животные встречаются и соревнуются за воду.

    Оливер Сакс о галлюцинациях, которые он хотел бы иметь

    Когда покойный Оливер Сакс прибыл в Северную Америку в 1960-х годах, как он сообщает в своих мемуарах В движении , он знал, что не вернется в Лондон и его ортодоксальная еврейская семья в ближайшее время. Он отправил домой телеграмму, которая гласила просто: ОСТАВАЙСЯ.

    Его мать, редко экспрессивная, была удручена. «Когда вы родились, — писала она в ответ, — люди поздравляли нас с тем, что они считали прекрасной семьей из четырех сыновей! Где вы все сейчас? Я чувствую себя одинокой и лишенной. В этом доме обитают призраки. Меня переполняет чувство потери».

    Через призму более поздних историй болезни доктора Сакса призраки его матери не просто образны. Наш мозг всегда «конструирует» и «создает» то, что мы называем реальностью, глаголы, которые использовал один из докторов Дж.Герои Сакса, нейробиолог Джеральд Эдельман. Это особенно заметно, когда мы справляемся с потерей. В адаптивном танце нейронов, описываемом теориями Эдельмана, мозг умеет эволюционировать, компенсировать, в том числе иногда замещая то, чего на самом деле не всегда существует.

    Нейронный дарвинизм Эдельмана рассматривал сети мозга, как пишет доктор Сакс, как «оркестр… без дирижера, оркестр, который создает свою собственную музыку» на основе опыта.

    Иногда эта музыка может быть жуткой и душераздирающей — или успокаивающей.Подумайте, сказал он, когда я посетил его офис в 2012 году, случаи некоторых пар, которые жили вместе десятилетиями.

    «За смертью жены или мужа в тридцати процентах случаев могут следовать зрительные или слуховые галлюцинации — лица или голоса, — и эти галлюцинации, в отличие от многих других, часто ощущаются как утешительные, их можно искать и искать. возможно, сыграют роль в процессе траура». Мало чем отличаясь от фантомных конечностей или галлюцинаций, которые возникают у людей, потерявших одно из своих чувств, эти призраки «затыкают дыру» в период траура, «своего рода ужасную экзистенциальную дыру, которая осталась.» Во время этих галлюцинаций тяжелой утраты или горя они могут вести разговоры со своими супругами, «что может показаться довольно безумным, но это может быть адаптивным и нормальным».

    мое лицо на расстоянии двух футов». какой из Dr.Коллеги Сакса назвали это «зловещим нуминозным». («Кобыла» в «кошмаре» изначально относилась к демонической женщине, которая душила людей, лежа им на груди», — писал доктор Сакс в «Галлюцинациях ».) общие во времени и культуре. Одна из наиболее распространенных форм галлюцинаций, лилипутская галлюцинация, связана с появлением крошечных людей. «Я думаю, что люди, вероятно, видят лепреконов в Ирландии и троллей в Норвегии», — сказал он.«Я подозреваю, что многие из этих странных существ если и не были рождены, то благодаря галлюцинациям».

    Доктор Сакс думал о призраках, гномах, инопланетянах, ангелах, феях, дьяволах и духах как о зверинце галлюцинаций, из которых он записал десятки типов, начиная с его первой книги, Мигрень . С трех-четырех лет страдал мигренями, часто сопровождавшимися зрительными галлюцинациями; На написание первого варианта книги его вдохновил галлюцинаторный опыт, связанный с каннабисом, амфетамином и кислотой, один из ряда наркотиков, которые он описывает в Галлюцинациях .

    Хотя он и не был верующим, доктор Сакс мог рассматривать призраков как проявление удивительно распространенного явления, порожденного тем, что Уильям Джеймс назвал «исключительными психическими состояниями». Фраза стала названием сборника лекций, прочитанных Джеймсом, одним из героев доктора Сакса, в 1896 году, в том числе об эпилептических припадках, «одержимости демонами» и колдовстве. Джеймс посещал сеансы и медиумов, которые в то время становились популярными. «Я не думаю, что он был хоть сколько-нибудь верующим, но он и не был насмешником, и я думаю, что больше всего его интересовало состояние ума медиума и людей, которые там были», — говорит доктор.— сказал Сакс.

    «Мне нравится слово «исключительные состояния ума», потому что оно не уничижительное, — сказал он. «Это не говорит, что это патология, и можно признать исключительное состояние ума, тогда как можно не хотеть признавать патологическое состояние или называться патологическим».

    Термин «галлюцинации» был введен в английский язык примерно в 1646 году врачом сэром Томасом Брауном, который получил его от латинского слова alucinari, означающего блуждать в уме. Но с середины 1800-х годов оно принадлежало патологическому лексикону с отчетливо негативным оттенком.«Это не слишком популярно среди людей, тогда как такие термины, как привидения, фантомы и призраки, более приемлемы», — сказал доктор Сакс.

    К концу 19-го века в Соединенных Штатах интерес к призракам, телепатии и ясновидению достиг апогея, и некоторые начали попытки научно объяснить явления галлюцинаций. Согласно опросу 17 000 человек в Великобритании и США, проведенному в 1899 году, около 12 процентов населения сообщили о регулярных галлюцинациях.

    Организация, стоящая за этим исследованием, британское Общество психических исследований, имела важную эмоциональную связь с исследованием: многие из его первых членов потеряли детей.Такая потеря «кажется противоестественной», — сказал доктор Сакс, — «и они хотели знать, выживает ли каким-то образом их ребенок и, если возможно, как с ним общаться».

    Основатель общества Фредерик У.Х. Мейерс написал два монументальных отчета о призраках, двухтомный Фантазмы живых (1886 г.) и Человеческая личность и выживание после телесной смерти (1903 г.), в которых он излагает теорию сознания, которая вытекает из нормальных психологических явлений. но и из ряда «сверхъестественных» явлений.В целом, по словам доктора Сакс, книги содержат «3000 страниц замечательных, тщательных описаний призраков, фантомов, все из которых интерпретируются в духовных терминах, но все они нуждаются в новой интерпретации, я думаю, в психологических и физических терминах».

    В этих отчетах, например, призраки были обычным явлением, когда люди только что проснулись. «Но теперь мы знаем, — сказал доктор Сакс, — что этот период после сна очень благоприятен для галлюцинаций — так называемые гипнопомпические галлюцинации, которые действительно проецируются вовне, могут быть иногда ужасающими, иногда очень приятными.Доктор Сакс сообщил об одном случае, который у него был недавно: «Я проснулся и увидел более молодую версию своего лица примерно в двух футах от меня, и оно, казалось, смотрело на меня и было довольно подвижным. А затем оно исчезло примерно через пять секунд».

    Лицевая галлюцинация доктора Сакса перекликается с одним из его неврологических заболеваний: в повседневной жизни он не мог узнавать лица. определенная часть задней части правого полушария, известная как область лица или веретенообразная область лица.Но во время галлюцинаций лица сканирование мозга показывает повышенную активность в этой области, что указывает на то, что область, «которая обычно используется для распознавания лиц, будет перераспределена для галлюцинирующих лиц», — сказал он. Точно так же у слепых или частично слепых людей, страдающих зрительными галлюцинациями, включая самого доктора Сакса, который был слеп на один глаз, визуализация мозга может показать, что различные части его зрительного аппарата стали гиперактивными.

    Галлюцинации кажутся такими реальными «именно потому, что они используют или захватывают любое слово, которое человек хочет использовать, или восстанавливают сенсорные области мозга, так что у человека действительно есть ощущения или восприятия, но автономно», — сказал он.Использовать, захватывать, окупать, перераспределять: говорить о работе мозга может быть сложно, учитывая, как мало мы знаем о том, как он на самом деле работает. Мы видим жуткие вещи, потому что наши мозги — жуткие штуки.

    «Эдгар Аллен По дает очень тщательное описание своих гипнагогических галлюцинаций и того, как он чувствует, что они более необычны, чем воображение, а у него было довольно необычное воображение». (Поиск в Интернете по словам По, теория и мозг приводит к «фоноэмоциональному» исследованию его стихов 2011 года, основанному на программном обеспечении для языкового анализа, разработанном ВМС США: «Теория композиции По и его звуковой выбор», — пишет психолог Синтия Уисселл, « являются результатом его акцента на эффекте и аффекте (эмоции), а не на познании, на сновидческих творческих состояниях и на полусознательных процессах правого полушария, а не на бдительных левых полушариях.

    И По, и доктор Сакс по-своему были знакомы с той ролью, которую рассказ и эмоции могут играть в «творениях» мозга. «Навязчивые» галлюцинации утраты и горя (или тоски, или чувство вины или тяжелая травма) могут сильно влиять на воспоминания и сильно на них отпечатываться. и исполнительные (лобные доли) области.Память, сказал д-р Сакс в конце нашего интервью, была темой, на которой он надеялся сосредоточиться в последние годы своей жизни, пока его собственная память еще работала.

    «Кажется, в уме или в мозгу нет механизма, обеспечивающего истинность или, по крайней мере, достоверность наших воспоминаний», — написал доктор Сакс в эссе для New York Review of Books . Несколько месяцев спустя. Когда мы вспоминаем что-то по памяти, наш мозг «воссоздает» или «переклассифицирует» это событие, если снова использовать термины Эдельмана.Если есть дефект, эти сборки могут быть ошибочными и дикими. Но даже когда его нет, наш мозг может быть ненадежным, так как зависит от того, что нам сказали, как и от того, что мы видели или думали сами.

    Галлюцинации кажутся такими реальными «именно потому, что они задействуют или захватывают… сенсорные области мозга, так что у человека действительно возникают ощущения или восприятия, но автономно» рассказываем друг другу и себе — истории, которые мы постоянно переклассифицируем и уточняем.Такая субъективность заложена в самой природе памяти и вытекает из ее основы и механизмов в человеческом мозгу. Удивительно, что грубые аберрации относительно редки, и что по большей части наши воспоминания относительно прочны и надежны». Сакс, это был организующий принцип мозга, и его тоже, когда он пытался сделать этот странный мир немного более видимым.

    «Я не могу притворяться, что я не боюсь», — написал он в эссе для Times в феврале. всего через несколько недель после того, как узнал, что редкая форма меланомы дала метастазы в его печень.Но «я любил и был любим; мне многое дали, и я кое-что дал взамен; я читал и путешествовал, думал и писал. У меня было общение с миром, особое общение писателей и читателей».

    «Прежде всего, я был разумным существом, мыслящим животным на этой прекрасной планете, и это само по себе было огромной привилегией и приключением.» Его новейшая книга, состоящая из этого эссе и трех других, называется « Благодарность». . Зная, что он скоро покинет его навсегда, вот как он относился к миру, монстрам и всему остальному.

    Post A Comment

    Ваш адрес email не будет опубликован.