Золя роман: Лучшие книги Эмиля Золя

Содержание

Эмиль Золя

Эмиль Золя (Emile Zola) — французский писатель, журналист и политический деятель, работавший в жанре реализма и возглавлявший натуралистическое движение в литературе. Известен циклом романов «Ругон-Маккары», энциклопедией французского общества эпохи Второй империи.

Золя родился в Париже в 1840 г. Его отец — инженер-итальянец, обосновавшийся в Марселе в 1830 г., мать, Э.О. Обер, дочь небогатого парижского торговца. В 1843 г. семья переехала в Экс (Прованс), где Франсуа Золя, строитель железных дорог и других гражданских сооружений, отвечал за прокладку оросительного канала по своему проекту.

После смерти отца в 1847 г. Золя пять лет учился в частном пансионе Hотр-Дам, а также в коллеже Экса (до 1857 г.), где сблизился с будущим художником П. Сезанном, начал писать стихи. Поступив в парижский лицей Людовика Святого (1858), Золя болезненно переживает разлуку с югом и друзьями. Дважды провалившись при сдаче экзамена и не став бакалавром, он работает писцом в канцелярии, живет в крайней нужде на случайные заработки, но при этом продолжает писать новеллы и поэмы. Три из них («Родольфо», «Эфирная», «Паоло»), объединённые в цикл «Комедия любви», посвящены диалектике любовного чувства: грубо чувственной земной страсти в одном случае, борьбе «зверя» и «ангела» любви — в другом, идеальному измерению жизни в третьем. При чтении Данте у Золя возникает замысел поэмы «Цепь бытия» в трёх частях («Рождение мира», «Человечество», «Человек и будущее»).

Устроившись в 1862 г. упаковщиком книг в издательство «Ашетт», Золя получает возможность следить за книжными новинками, работает над новеллами для сборника «Сказки Нинон» (1864), а также задумывает роман «Исповедь Клода» (1865), выросший из переписки с друзьями юности П. Сезанном и Ж.-Б. Байю. Этот роман усиливает постромантические тенденции в творчестве Золя, намеченные в новелле «Та, что меня любит» из «Сказок Нинон», которая посвящена трагедии молодой девушки — то «феи» в ярмарочном балагане, то падшего существа вне его.

В «Исповеди Клода», написанной не без влияния Ж. Мишле («О любви»), предпринят анализ любви-ненависти нищего парижского художника к пригретой им проститутке. Хотя роман, представляющий собой большую «поэму» в письмах, по общей смятенной интонации, сентиментальным восклицаниям, теме борьбы между грёзой («брачный союз души и тела») и действительностью (патологическая порочность Лоранс) напоминает исповеди «сына века» (Дж. Н. Г. Байрон, А. де Мюссе), его романтизм весьма условен. Перед читателем прежде всего столкновение двух темпераментов, двух типов «нервозности», непорочного творческого начала жизни, даже в его жизненном падении олицетворённого Клодом («я… словно звучное тело, вибрирующее при малейшем прикосновении»), «Я понимаю свою плоть, понимаю свое сердце»), и «души, навсегда уснувшей», начала бездеятельного, расслабляющего волю к творчеству и потому безоговорочно порочного (Лоранс). Клод, долгое время совмещая в себе два типа существования («внизу» и «наверху» — «оба живые и страстные»), в конечном счёте бросает Лоранс (её удел «каменный пол анатомического театра»), чтобы обрести себя в «утренней заре творчества»).

Переход от романтического натурализма «Исповеди Клода» к более последовательной «научности» романа «Тереза Ракен» (1867) дался Золя сравнительно легко. 1860-e годы для него — время увлечения Г. Флобером, Гонкурами, И. Тэном, Ч. Дарвином (французский перевод «Происхождения видов», 1864), живописью Э. Мане (благодаря Мане Золя был своим в артистической среде, познакомился с О. Ренуаром, К. Моне, К. Писарро, Э.Дега, А. Фантен-Латуром и др.), новаторское полотно которого «Завтрак на траве», выставленное в «Салоне отверженных» (1863), становится знаменем молодых живописцев. Популяризируя всё новое («Жермини Ласерте», 1865; «И. Тэн как художник», 1866; «Господин Мане», 1866; «Эдуард Мане», 1867), Золя интенсивно занимается журналистикой. Именно в многочисленных статьях 1860-1870-x гг. (они собраны в сборники «Что мне ненавистно», 1866; «Экспериментальный роман», 1880; «Hатypализм в театре», 1881; «Романисты-натуралисты», 1881) он утверждает эстетику своего «натурализма». В 1875-1880 гг. по рекомендации И. Typгeнeва статьи и очерки Золя печатает либеральный «Вестник Европы». Впервые появившись именно в русском переводе, ряд статей из этого цикла («Парижские письма») был включён автором в книгу «Экспериментальный роман». Первая публикация романа «Проступок аббата Муре» также состоялась в «Beстнике Европы» (январь-март 1875 г.).

В статье «Прудон и Курбе» (1865) Золя говорит о том, что «художественное произведение — это кусок жизни, увиденный через темперамент». Отрицая политическую интерпретацию живописи Курбе, данную П.Ж. Прудоном, он настаивает «на свободном выражении ума и сердца художника», физиологичности романа («Литература одно из проявлений нашего общества, беспрестанно сотрясаемого нервной дрожью»), множественности художественных миров. В статье о Тэне этот позитивист не только приветствуется за беспристрастие («…не становитесь ни моралистом, ни социалистом»), но и критикуется за малый интерес к личности писателей: «Для меня художественное произведение это сам создавший его человек»; «Я хочу, чтобы [человек] каждый раз создавал нечто совсем новое, не считаясь ни с чем, кроме собственного темперамента, собственного восприятия вещей». Красоту поэзии, «выделяемой организмом», Золя противопоставляет «картонным небесам» романтиков: «Красота живёт в нас самих, а не вне нас»; «Сюжет… повод для того, чтобы писать».

В 1870-e гг. Золя не отступает от этих позиций, хотя и модифицирует их. Для него несомненно, что «метафизический человек умер». Соответственно, экспериментальный, или натуралистический, роман — это роман без всяких иррациональных и сверхъестественных объяснений, он опирается на фиксацию внешнего мира органами чувств. Ещё раньше Золя, в целом восхищаясь Бальзаком, не принимал у него (набросок «Различия между Бальзаком и мной», 1868) верность идеализму и католицизму, а также героев типа Вотрена, а свою авторскую позицию (в письме А. Валабрегy, получившем название «Экран», 1864) сравнивал со стеклом определённого цвета, разделяющим внешний мир и сознание художника.

Отбрасывая романтизм за «предвзятую мысль об абсолюте» и противопоставляя писателю-идеалисту («имеющему претензию идти от неизвестного к известному») писателя-экспериментатора («который идёт от известного к неизвестному»), Золя в статье «Экспериментальный роман» (1879) тем не менее замечает, что все «писатели второй половины века как стилисты родные дети романтиков»).

В статье «Письмо к молодёжи» (1879) Золя настаивает на обновлении непоследовательного натурализма романтиков 1830-x годов, все ещё смотрящих в сторону XVIII века: «Романтизм предстал перед нами как естественное преддверие широкого движения натурализма»).

Воображение, утверждает Золя в статье «Чувство реального» (1878), призвана сменить «передача натуры». Она складывается из чувства реального («В нашу эпоху всё зависит от темперамента…») и личной манеры письма. Натуралист не отрицает вымысел, но требует в результате личных наблюдений над средой его естественности: «Писатель должен направить все свои силы на то, чтобы реальное скрыло вымысел»). Подчеркнём, что Золя сознавал определенную условность наименования, которое получил утверждаемый им тип творчества. «…И вот я привык к приёмам… как бы это определить? к приёмам зазывалы… Поверьте, что мне, так же, как и вам, кажется смешным это словцо натурализм, однако я буду повторять его, потому что публика верит в новизну явления, только если оно как-нибудь окрещено… да, моя работа журналиста это и есть тот молоток, что помогает мне продвигать мои произведения», говорил он в 1877 г. Э. Гонкуру.

Первым программным произведением Золя стал роман «Тереза Ракен», посвящённый тому, как слепая плотская страсть толкает двух любовников, Терезу и Лорана, на убийство Камилла (мужа Терезы), а затем, когда убийцы женятся, приводит их к взаимной ненависти, желанию убить друг друга, самоубийству. При журнальной публикации роман назывался «Брак по любви». Заглавие книжного издания было по-гонкуровски жёстче. «Научная» аргументация автора в энергичном предисловии («Тереза и Лоран — животные в облике человека, вот и всё…»; «изучить не характеры, а темпераменты») и скандальный эпиграф из Тэна (о купоросе и сахаре) имели характер саморекламы. Этот ход удался. Пресса обвинила автора в болезненном интересе ко всему патологическому, а Золя добился известности. Правда, ценой подобного поступка стало то, что художественная оригинальность этой яркой книги (Флобер назвал её «жестокой и прекрасной»), ставшей введением в зрелое творчество Золя, так и осталась непонятой. Ходульным и, надо сказать, бездоказательным (например, у А. Барбюса в книге «Золя», 1932) стало обвинение автора в недооценке социальных характеристик персонажей.

Между тем, наряду с уязвимыми местами (мелодраматическая склонность к гротеску) роман запоминался именно потому, что показал многозначность бессознательных импульсов, а также причудливо совместил анализ в духе Э. По с гонкуровским психологизмом и точность детали с символом и мифом. Тереза и невиновна, даже невинна, как биологическое существо (она мстит обществу за себя), и виновна как социально-биологическое. Страсть не только вызвала к жизни этого дремавшего «африканского» зверя, но и под влиянием убийства (пролития крови) фатально расщепилась. У Терезы наступает паралич воли, она как бы загипнотизирована своим двойником, в ней даже пробуждается воображение и желание читать романы. Не оправдывая и не обвиняя Терезу в этом натуралистическом «Преступлении и наказании», Золя показывает, как мещанство в лице «лжемужчины» Лорана, стремящееся только к покою и праздности, не просто обманывает тоскующую по любви натуру, но и само обманывается в своей физиологической состоятельности. Убийство ненавистного мужа, поначалу казавшееся Терезе самым острым наслаждением, впоследствии приобретает облик зловещей галлюцинации. Сходная метаморфоза происходит и с Лораном. В результате оба «укушенных страстью» предпочитают покончить с собой, чем терпеть дальнейшие мучения от рокового «ангела-мстителя». Символом «маски красной смерти» в романе становится вода бурлящая, холодная и грязная, непроницаемо тёмная.

С 1868 г. Золя собирает материал для двадцатитомного цикла романов «Pyгон-Mаккаpы. Естественная и социальная история семьи при Второй империи» (1871-1893), действие в котором охватывает 1851-1870 гг. Первый из них, «Карьера Pyгонов», начал печататься в газете летом 1870 г., но из-за событий франко-прусской войны и коммуны вышел отдельным изданием лишь в октябре 1871 г. К восьмому роману серии («Страница любви») был приложен рисунок генеалогического древа; при издании заключительного романа, «Доктора Паскаля», Золя эту схему уточнил и расширил. Авторский замысел помогают понять «Первоначальный план издания» (в 1869 г. предполагалась публикация 10 романов; в 1875 г. план расширился до 20 книг), предисловие к «Карьере Ругонов» и подзаголовок цикла. В основу систематизации материала положен естественный принцип — действие наследственности, для чего Золя специально изучает труды П. Люка («Трактат по естественной наследственности»), Ш. Летурно («Физиология страстей»), Ч. Дарвина. «Человеческая комедия» стала литературной моделью, но Золя специально оговорил различие между собой и Бальзаком («Моя история будет больше научной, чем социальной»), поскольку решил представить Вторую империю в виде общественного организма. Его основу составляет семья, единица не только родовой, но и общественной «телесности», что подчёркнуто множественным числом имени. Поскольку Pyгoн-Maккaры поражены наследственной болезнью, то роковым образом заболевание передаётся и империи, от чего она гибнет. Этот биологический процесс — подобие неотвратимой катастрофы, от поколения к поколению ускоряющейся, но до поры скрытой за фасадом показного благополучия, блеска всемирных выставок и варьете. Золя не объясняет, отчего болезнь конкретной семьи становится проклятием всего общества, отчего уже на исходных позициях отклонение от биологической нормы у него становится своего рода героическим началом, «призраком революции».

Впрочем, читатель, знакомый с операми Р. Baгнepa («Золото Рейна») и «Манифестом коммунистической партии» (1848), может сделать предположение, что этот грозный призрак-мститель вырос из безудержных буржуазных «аппетитов» (безудержное обогащение; грубые, или «жирные», по Золя, чувственные удовольствия; насилие над слабым). Проклятие золота переродило природу, сделало её противоестественной. Поруганные любовь, материнство, земля, труд взывают об отмщении и очищении, об «апокалипсисе нашего времени», о выходе на арену естественной истории, прошедшей имперскую фазу развития, анонимных (подземных) сил голода, эроса, крови, гуннов цивилизации. Таким образом, «Ругон-Maккapы» посвящены возмездию в действии и актам этой космогонической драмы. Золя настаивает на том, что он не политик, а «естествоиспытатель», и по преимуществу придерживается этой позиции, подчеркнув её названием последнего романа («Доктор Паскаль»). В нём намечена вера в грядущую регенерацию общества, в преодоление индивидуализма и почти мистическое отношение к людям труда, незаметным капитанам эволюции. Сочетание неосознанного романтизма с непоследовательным натурализмом (который парадоксально воспроизводит христианскую систему ценностей) придаёт лучшим произведениям цикла характер одновременно и конкретный, и символико-аллегорический.

Так, Нана в одноименном романе имеет множество масок. Она и роскошное тело («секс бомба», прелести которой сводят с ума весь праздный и сановный Париж), и подобие животного (сцена на скачках), и бездарная театральная дива (чья сенсационная слава указывает на место индустрии развлечений в современном обществе), и губительница империи (топчущая ногами расшитый золотом камергерский мундир Мюффа), и половое безумие, переходящее в безумство войны (крики «в Берлин!» в заключительной главе), и справедливая мстительница за всех «отверженных»), и подобие апокалипсической Вавилонской блудницы («золотая муха», чей укус смертелен), и Астарта (Нана одно из имен этой языческой богини любви).

Социально-биологическое разложение Второй империи прослежено Золя на примере трёх поколений одной семьи. Брак невротической Аделаиды Фук, дочери богатых огородников из Плассана, с крестьянином Pyгoном привёл к появлению на свет детей и внуков, всячески преуспевших при той коррупции, которая поразила французское общество при Наполеоне III. Связь же с контрабандистом и пьяницей Маккаром имела иное следствие — деградацию и вырождение, свойственные уже не детям идущего к успеху Пьера Pyгoнa, а низам общества (пролетариям, крестьянам), опускающимся всё ниже и ниже. Именно на основе противоречивого действия наследственности Золя задумал «показать человека наших дней целиком». Всего цикл насчитывает около 1200 персонажей. Эта масштабная панорама охватывает как парижскую, так и провинциальную жизнь. С одной стороны, «тело» этой жизни поражено болезнью и кровь переносит инфекцию от органа к органу. Так становится возможным бунт угнетённой природы, которая мстит за себя, взрываясь то половым — в романе «Нана», то военным — в романе «Разгром», то денежным — в романе «Деньги» и даже артистическим — в романе «Творчество» безумием, одни виды которого перетекают в другие. С другой стороны, не всё во французском обществе подвержено распаду. Это прежде всего относится к гению новейшей цивилизации и той порождённой им рукотворной среде, которая как бы обособилась от «падшего человека» и жаждет независимого, более радостного существования. Таковы в изображении Золя магазины, железные дороги, рынки, биржи, шахты, прачечные, парижские улицы. Однако в общественном организме всё неумолимо взаимосвязано. Поэтому от несколько гротескных на их фоне людей им передается не только энергия созидательного труда, но также и импульс насилия, в результате чего эти ожившие материальные сущности (паровоз с женским именем «Лизон» в романе «Человек-зверь»), моментами вырываются из-под контроля, по-человечески любят и ненавидят, что вызывает в памяти читателя сходную образность у В. Гюго (пушка, Собор Парижской Богоматери).

Все части цикла представляют собой динамично написанные социально бытовые романы. Самый личный из них «Творчество», где многие персонажи имеют реальные прототипы. Сезанн, узнав себя в Клоде Лантье, был настолько уязвлен, что навсегда разорвал отношения с Золя. В лучших романах Золя имеется несколько пластов. Первый связан с магистральной темой цикла (протест против искажения природы человека в империи), которая трактуется гротескно и сатирически. Второй воплощён в серии несколько обособленных от основной линии сюжета импрессионистических очерков на тему интересующей Золя в данный момент профессии. Третий перекликается с эротической темой, трагическим мотивом неудовлетворенного желания.

Существует мнение, что в «Pyгoн-Maккapax» Золя преодолел «ограниченность» натурализма и пришёл к широким социальным обобщениям. Думается, точнее другая точка зрения. Как натуралист Золя всё время менялся. Его путь от «Терезы Ракен» к роману «Жерминаль» — это путь от сравнительно частного физиологического этюда к физиологическому осмыслению жизни социума, coциально-биологическому образу мира.

Название романа «Жерминаль» имеет немало оттенков, связанных с весной, зарождением новой жизни, социальным протестом (жерминаль, или март/апрель, седьмой месяц по календарю революции 1789-1794 гг.), с незримым трудом, который обеспечивает благосостояние тех, кто «наверху». В центре романа страдания шахтёров. Они буквально приносят себя в жертву Молоху — шахте Ворё, «злому хищному зверю». Это ненасытное божество обрекает семью Маэ быть вечными детьми голода. «Они (Посёлок двухсот сорока) довольствуются самым элементарным, как бы борются за огонь (кусок мяса по праздникам, можжевеловая водка, полуживотные радости). Шахтёров, правда, поддерживает внутреннее достоинство человека труда, но оно сродни покорности лошадей, годами в штольнях не видящих света. Тем не менее, сокращение жалкой получки приводит к явлению «красного призрака революции». Хотя взрыв народного гнева (уподобляемый Золя первобытной силе природы, ветру) и укрощён, в перспективе он обещает гибель Империи и освобождение труда.

Трактовка темы «гроздьев гнева» в романе связана прежде всего с образом Этьена. Он появляется в Монсу тёмной зимней ночью и через год покидает посёлок весной на заре, когда всходят хлеба. За это время к его фамильным чертам «человека-зверя» добавляются свойства аналитика, комментатора происходящего. Мечтая о справедливости, Этьен берётся за самообразование, становится свидетелем того, как стачку пытаются направить в нужную им сторону разные силы. Плюшар — марксист, профессиональный агитатор; Раснёр придерживается реформистских взглядов, содержит пивную, где проповедует свои взгляды; Суварин — поклонник Бакунина, мистик индивидуального насилия. Этьен приходит к выводу, что все они далеки от народной жизни.

В итоге и сам он пытается возглавить бунтующих и даже сравнивается Золя с «апостолом», проповедником новой церкви. Многие из рабочих поверили в Этьена, но дальнейшее развитие событий показало, что бессознательный порыв в народном восстании несравнимо сильнее сознательного начала. Этьен вызвал к жизни дремавшие в народе стихийные силы и, сокрушив тем самым хрупкие рамки пусть даже несправедливого социального договора (к этому стремится, взрывая шахту, и Суварин), оказался сметённым ими. На глазах Этьена, уже не вожака, а вынужденного наблюдателя, бастующие становятся гигантским «человеком-зверем». Искупление вины труда, как демонстрирует Золя, не происходит, её корни в некоей вековой, общеродовой вине, и апофеозом восстания поэтому становится зловещая кастрация уже мёртвого тела Meгpa (несколько позже чёрные руки деда Бессмертного так же инстинктивно сомкнутся вокруг белой шейки богачки Сесиль). По трагической иронии становится «человеком-зверем» и сам Этьен, расправившись со своим соперником по любви.

Тройная катастрофа, пережитая Этьеном (поражение восстания, крушение на шахте, гибель Катрин), делает его лишним человеком — он стал другим и уже не сможет вновь приспособиться к обычному укладу жизни в Монсу: «Да, всё рушится, как только кто-нибудь вздумает присвоить себе власть. Хотя бы этот знаменитый Интернационал, который призван был обновить мир, теперь он бессилен, гибнет от бессилия, и вся его огромная армия распалась, раскрошилась от внутренних раздоров. Значит, Дарвин прав: мир не что иное, как поле битвы, где сильные пожирают слабых для улучшения и продолжения вида»). Не находя аргументов против Дарвина (и опровергая Маркса), Этьен вступает в противоречие с самим собой, готов признать себя «сильным». Однако стихия перечеркивает и эту иллюзию.

Взвешивая на фоне происходящего различные способы утверждения справедливости и связывая эту справедливость с коллективизмом, Золя, пожалуй, приходит к выводу, что эволюция, прогресс не терпят ускорения, любых форм насильственного воздействия на них. Да, Вторая империя биологически нежизнеспособна и должна пасть, как некогда пала «великая язычница», Римская империя. Правда, христианство покорило Рим ненасильственно, его нравственная красота вызвала саморазрушение власти кесарей. По логике автора, сходным образом могла бы рухнуть Компания и стоящая за ней власть Наполеона Малого. Отсюда изображение зари и всхода пшеницы в финале романа.

Что же это за будущее, которое должно, в интерпретации Золя, прийти на смену христианской Европе? В «Жерминале» оно, как и во всём позднем творчестве Золя, представлено утопической верой в труд. «Кто не работает, тот не ест» — эти слова апостола Павла в романе относятся именно к работе эволюции, к биологической целесообразности. В настоящем же выступают обвинением тем, кто без конца ест (завтрак Гpeгyapoв, обед у Энбо). Отметим, что Золя не во всём кардинально противопоставляет сытых и голодных. И те и другие грезят о счастье плотской любви, но её не находят. Так, Энбо имеет, казалось бы, всё, однако глубоко страдает от измен собственной жены. Его власть прямо пропорциональна его бессилию. Этьен в отличие от директора шахты вправе рассчитывать на обладание своей возлюбленной. В кровавой схватке с Шавалем он убивает соперника, но «минута любви» приводит Катрин к смерти. Если Энбо мстит безличная Компания, которой этот выходец из низов посвятил всю жизнь, то Этьену такой же по-своему безличный «зверь в чаще». Этот трагический диссонанс заключительной главы романа подчёркивает разрыв между мечтой о социальных переменах и действительностью. Жертва ради «нового завета» принесена, но это будущее требует эволюционного развития, искупления плоти, перерождения сознания. Отправляя Этьена на заре в неизвестность, Золя всматривается в него как в символ человечества в пути, как в возможного носителя «религии плоти» (Д.С. Мережковский определил так философию Л. Толстого).

Без творчества Золя, совместившего на основе утверждённого им натурализма всю палитру нериторических стилей (от романтизма до символизма), невозможно представить ни движение французской прозы от XIX к XX веку, ни становление поэтики современного социального романа. Эмилю Золя принадлежит центральное место во французском натурализме. Написанное им знает свои взлёты и падения, но в этой неровности творчества проявилось присущее Золя постоянное искание нового. Без Золя, чей стиль сложно сочетал элементы утверждённого им натурализма, постнатурализма («психологизм», «импрессионизм»), а также романтизма, невозможно представить движение французской прозы от ХIХ к ХХ веку. Помимо того, что Золя был знаком со старшими современниками — Г. Флобером, Гонкурами, И. Тэном, И. Typгeневым — от которых во время продолжительных разговоров на литературные темы мнoгoe воспринял, он обладал талантом к разработке того, что носилось в воздухе, ассоциировалось с анализом истории природы у Ж. Мишле, живописью Г. Курбе, Э. Мане, импрессионистов, вошедшей в моду фотографией, хирургией К. Бернара, философией творчества И. Тэна, теорией эволюции Ч.Дарвина, трудами по наследственности П. Люка, переводами из Л. Толстого и Ф. Достоевского (появившимися в 1879-1885 гг.).

Золя был и писателем, попробовавшим себя во всех литературных жанрах (включая драму, политическую журналистику, блестящую художественную и литературную критику), и мыслителем. Вдохновлённый примером общественного проповедничества Л. Толстого, в своих последних полупублицистических романах (цикл «Три города» — романы «Лурд», «Рим», «Париж», 1894-1898; неоконченный цикл «Четыре Евангелия» — «Плодовитость», «Труд», «Истина», 1899-1903) он, придерживаясь на протяжении творческого пути радикально республиканских и антиклерикальных взглядов, начинает проповедовать идею земной религии. Этот утопический идеал отстаивает в цикле «Три города» неверующий священник Пьер Фроман.

Добившись к концу 1880-x годов общественного и литературного признания (орден Почетного легиона в 1888 г.), Золя по примеру В. Гюго активно вступается за «униженных и оскорбленных». Так, прогремело его открытое письмо президенту Франции Ф. Фору в защиту А. Дрейфуса, напечатанное 13 января 1898 г. в газете «Орор» (издатель Ж. Клемансо озаглавил его «Я обвиняю»). В 1894 г. офицера французского генштаба Дрейфуса арестовали по обвинению (как выяснилось позже, ложному) в шпионаже в пользу Германии. В марте 1896 г. его приговорили за государственную измену к пожизненной каторге. Национальность Дрейфуса (он был евреем), чьё дело получило широкую огласку и раскололо общество на «дрейфусаров» и «антидрейфусаров», способствовала сильному всплеску антисемитизма. Заинтересовавшись процессом в 1897 г. и придя к заключению о невиновности офицера, Золя не только потребовал отмены приговора, выступив в прессе с обличением антисемитов, но и подвергся за «оскорбление Boeннoгo трибунала» судебному преследованию. В результате ему пришлось в июле 1898 г. бежать в Англию и скрываться там до июня 1899 г., когда начался пересмотр дела.

Золя скончался в 1902 году из-за неисправности дымохода в своей парижской квартире, отравившись угарным газом.

Фантастика в творчестве автора. Сборник рассказов «Сказки Нинон» — первая книга молодого писателя. На большинстве «Сказок» лежит явственная печать романтизма. Реальное чередуется с фантастическим. Здесь и бальная книжечка, которая разговаривает со своей владелицей («Бальная книжечка»), и поцелуй двух влюблённых, превращающий их в цветы («Симплис»), и маленькая Фея, которая помогает паре обрести любовь, скрывая их встречи от взглядов посторонних своими крыльями («Фея любви»), и волшебное су, которое наполняет карманы владелицы несметными сокровищами («Сестра бедных»).

Отдельного упоминания заслуживают две новеллы Золя, которые встречаются в профильных антологиях хоррора. «La Mort d’Olivier Bécaille» — история Оливье Бекайя, которого все посчитали внезапно умершим. На самом деле Оливье был поражён каталепсией: он не мог пошевелиться, однако мог ещё думать и слышать. Когда Оливье удалось восстановить контроль над мышцами, он обнаружил, что находится в закрытом гробу. Второй рассказ, «Анжелина, или Дом с привидениями» — классическая история, которая строится на одержимости персонажа трагической историей; место, где она произошла, получило плохую репутацию. Мрачный, атмосферный рассказ о привидениях, обитающих в опустошённом старом уединённом жилище, театре ужасных семейных событий, часто сравнивают с «Падением дома Ашеров» Эдгара Аллана По.

Фантастические элементы встречаются и в романах автора.

Так, произведение Золя «Тереза Ракен» является экспериментальным. Это один из первых его натуралистических романов. Его персонажи подвергаются экспериментам: он помещает их в специфическую обстановку, тёмное, мрачное окружение, влияющее на них и заставляющее их совершать некоторые поступки. В этом романе, вдохновлённом научными теориями, смешиваются также реализм, фантастическое и трагическое. Так, например, в романе появляется призрак Камиля (убитого мужа главной героини).

Ещё одно произведение, стоящее особняком в творчестве Золя, — роман «Мечта», представляющий собой полумистическую религиозную любовную идиллию, протекающую в выдуманном автором городке Бомон-при-Храме.

В романе «Человек-зверь» Золя одушевил существо из железа и пара. Машинист Жак работает на паровозе, носящем имя Лизон. Жак любит Лизон, как женщину. Она послушна, покладиста. Она прекрасна. Её ход безукоризнен, её здоровье чудесно. Как быстро движется она по рельсам, как быстро останавливается, как прекрасно вырабатывает пар! Лизон умна, потому что она умеет экономить топливо, она добра, потому что кормит Жака… Лизон платит взаимностью до тех пор, пока Жак к ней внимателен. Стоит ему полюбить другую и стать грубым с Лизон, как единство человека и машины кончается. Лизон нельзя подчинить своей прихоти, требовать от неё больше того, что она может дать. Равновесие её таинственной жизни зависит от ухода за ней, от исправности поршней и золотников. Забытая Лизон начинает сдавать, бодрость и резвость её угасают, она не в состоянии преодолевать небольшие подъёмы, останавливается во время пути. В конце концов Лизон умирает при катастрофе. Её сломило невнимание человека, когда-то её любившего и любимого ею. От Лизон остался только расколотый торс, раздробленные члены-рычаги. Она напоминала теперь труп — труп человека, вырванного из жизни, лежащего в бесконечной скорби.

Особый интерес представляет высказывание о романе Анатоля Франса: «Когда он превращает машину, управляемую Жаком Лантье, в Лизон, в живое существо, когда он рисует её во всей красоте жаркой податливой юности, а затем её же в снежный буран, поражённую тайным и глубоким недугом, как бы ослабевшую от чахотки и, наконец, погибающую насильственной смертью с развороченным нутром и отдающую богу душу, — что ж, по-вашему, и это тоже написал наивный популяризатор завоеваний науки? Нет, уж поверьте, это написал поэт. Его огромный и простой талант творит символы. Он порождает новые мифы. Греки создали дриаду. А он создал свою Лизон. Неизвестно ещё, какому из этих двух созданий отдать пальму первенства, но оба они бессмертны. Золя — великий лирик нашего времени».

Восхищение образом Лизон встречается во многих отзывах современников Золя. Эдмон Лепелетье писал в «Эко де Пари» («Echo de Paris»): «Золя, как истинный Пигмалион, оживляет своих Галатей, сделанных из руды, из крепких напитков, текущих по перегонным кубам, из нагромождений овощей и тележек с цветами на рынке. Лизон, машина Жака, наделена душой, у неё есть своя жизнь, свои приключения, она переживает трагический конец…» И Лепелетье добавляет: «Лизон — единственный симпатичный персонаж книги».

В пьесе «Lazare» Золя переосмысляет знаменитую притчу: мать, жена и ребёнок Лазаря просят Иисуса воскресить его. Иисус выполняет их желание, но потом по просьбе Лазаря разрешает ему вернуться в могилу и спать дальше, так как Лазарь отказывается жить, ибо не может терпеть земные бедствия.

«Земля», анализ романа Золя

История создания

Роман «Земля» — это 15 роман в цикле «Ругон-Маккары». Он был напечатан в 1887 г. отдельной книгой, а до этого печатался в виде фельетонов в журнале «Жиль Блас».

Первоначально Эмиль Золя не собирался писать в цикле роман о крестьянах. Поскольку замысел цикла был связан с изображением жизни различных классов, закономерным было появление замысла после написания романов о рабочих, «Западня» и «Жерминаль». План романа возник у писателя в 1880 г.

Литературное направление и жанр

Весь цикл «Ругон-Маккаров» принадлежит к натуралистическому литературному направлению, которое Золя считал частью реализма. Романы Золя неоднородны по разнообразным натуралистическим приёмам, в них в большей или меньшей степени присутствует физиологизм. В данном произведении изобилуют натуралистические сцены, вызывающие отвращение не только к личности героев или жизни крестьян, но и к человечеству в целом. С такой отвратительной сцены роман начинается, такой и заканчивается. Начинается роман с того, что 14-летняя Франсуаза помогает быку оплодотворить корову, орудуя его членом: «Девчонка относилась к этому с таким простодушием, с такой серьезной деловитостью… Это была сама природа». Конец романа связан с пусканием ветров и испражнениями Иисуса Христа на могиле Франсуазы и старого Фуана.

Каждый роман Золя посвящён какой-либо страсти. Страсть крестьян, героев романа – это земля. Они желают обладать ею, как любовницей, не замечают её красоты, а видят только пользу от обладания ею. Сама земля будто наделяет их похотью и непреодолимым преступным желанием.

Тема и проблематика

Золя задумал написать роман о крестьянах, «поэму о земле». Он приступил к нему в 1886 г., после романа «Творчество». С 1877 г. Эмиль Золя жил в деревне Медане, где обитало около 200 крестьян, даже несколько раз избирался там членом совета. Ему были знакомы крестьянские тяжбы о наследстве. Писатель описывал все происшествия, произошедшие за 10 лет жизни в деревне. Проблему раздела земли и наследства Золя изучал тщательно, раздобыв выписку у нотариуса, он рассматривал судебное дело, связанное с убийством старухи из-за наследства, записывал деревенский жаргон. В 1886 г. Золя совершил поездку в босскую равнину – плодородную часть Франции. Оттуда родом все пейзажи романа.

Сам писатель определял тематику романа как исчерпывающий рассказ о крестьянах — истории, привычках и нравах, общественной значимости. В центре крестьянской жизни земля, поэтому лейтмотив романа – тема плодородия и вечного возрождения. Таким образом, тема была определена самим Золя как «ничтожный, жалкий человек на громадной бесстрастной земле».

Золя изучает работы современных экономистов, интересуется современными аграрными проблемами, которые в дальнейшем находят отражение в романе. Раскрывается в нём также широкий спектр социальных проблем сельской жизни. Некоторые проблемы будущего романа подсказали Золя читатели, с которыми он был в переписке.

Сюжет и композиция

Роман состоит из 5 примерно равных частей. Это последовательное повествование, в центре которого жизнь деревни и семьи Фуанов. Все события в романе развиваются медленно и неторопливо: «Деревенская жизнь по-прежнему протекала в однообразном труде. Ронь жила сменой времён года, одним и тем же ходом вещей. Теми же работами. Тем же отдыхом». Как часто бывает в романах Золя, перед читателем предстаёт ситуация тяжёлая, но не критическая. Семья имеет средства к существованию, владеет землёй. Старость стариков Фуанов – естественный процесс, так что неизбежен раздел земли между детьми, Фанни, Гиацинтом и Бюто, вопреки желанию Фуана.

Сестра Луи Фуана Марианна, по прозвищу Большуха, и брат Луи Мишель, по прозвищу Муха, в своё время тоже получили в наследство части земли. К началу повествования самой богатой оказалась Большуха. Самой малоземельной семьей была семья вдового дяди Мухи, у которого старшая дочь беременна от Бюто, не желавшего на ней жениться.

Постепенно жизнь каждого героя становится всё более невыносимой, краски сгущаются. Сначала старики вполне довольны доставшейся им рентой, хотя дети при установлении её проявляют скаредность и непочтение. Затем Бюто платит только часть, Гиацинт не платит вовсе, а выпрашивает деньги.

Грубость отцов приводит к смерти детей. Так умирает от истощения Пальмира. А дети, наоборот, становятся виновными в смерти родителей. Муха умирает после удара. Потому что за врачом посылать дорого. Роза умирает после того как её толкнул рассерженный Бюто. Фуана душат Лиза и Бюто ради наследства, всё той же вожделенной земли. Беременную Франсуазу практически убивает Лиза, толкнув на косу. Смерть кажется почти случайной, но Лизе выгодна смерть сестры до рождения ребёнка, так как земля возвращается к ней.

В конце романа главный герой лишается всего своего имущества и уходит на войну. Но не материальная потер тяготит его. Он рассуждает о земле, для которой наши распри – это ссоры свирепых насекомых.

Герои романа

Золя ставил перед собой задачу «изучить крестьян и постараться честно показать их такими, какие они есть». Но они изображены чудовищными: их поступки аморальны, они грубы, бессердечны и бесчеловечны. «кровавые и вонючие черви деревень, оскверняющие и грызущие землю».

Но не крестьяне главные герои романа. Его главная героиня – земля: «Это огромный, всегда присутствующий, заполняющий всю книгу персонаж». Это кормилица, она бесстрастно даёт жизнь и забирает её. «Земля заполняет всю книгу, господствует в ней. Она – движущая сила всех поступков людей». Земля, как и люди, подвержена страсти. И страсть эта – постоянное возрождение жизни, часто кажущееся бесцельным.

Главные герои романа – семья Фуан. Старик Фуан решился от слабости отдать свою землю трём свои детям: «Он любил землю, как любовницу-мучительницу, ради которой можно пойти на убийство. Для него не существовало ни жены, ни детей – земля поглощала его целиком». Старик Фуан дожил до 70 лет, съежился и высох, был изнурён тяжёлой работой и страстью к земле.

Критики связывали образ Фуана с брошенным детьми королём Лиром. Как и шекспировский герой, Фуан сначала оказывается по очереди у каждого из детей, ожидая от них почтения. Фанни, которая просто откупается положенной долей, – лучшая из детей. Каждый сын мечтает найти ценные бумаги, которые, как они подозревают, есть у отца. Как король Лир, изгнанный детьми, Фуан бредёт под дождем ночью от двери к двери. В конце концов Фуана душат сын Бюто с женой Лизой, а потом сжигают дом, чтобы скрыть следы преступления.

Жена Фуана Роза «покорная, раздавленная полувековым ярмом работы и подчинения». Она воспитала детей без особой нежности, «с холодной расчётливостью хозяйки, которая и родным детям ставит в упрёк, что они много едят».Она затаила злобу против младшего Бюто, сбежавшего из дому для заработка, не особенно любила дочь Фанни: та была умнее и расчётливей. Мать была нежна только со старшим сыном Гиацинтом по кличке Иисус Христос, шалопаем и пьяницей.

Главный герой романа – Жан Маккар по прозвищу Капрал. Он не крестьянин, а бывший столяр и солдат, поэтому не подвержен всеобщей крестьянской страсти и зависимости от земли. Наоборот, он один любуется землёй, её красотой. Роман начинается со встречи Жана с юной Франсуазой, это история любви Жана. Читатель следит, как сперва герой не отдаёт себе отчёта в том, что увлечён Франсуазой, затем, помогает ей и сестре Лизе, оставшимся без отца, собирается жениться на Лизе, у которой ребёнок от Бюто. Кульминационной в их отношениях становится сцена сбора сена, когда Франсуаза спрыгивает на грудь Жана, и он, наконец, понимает, что вожделеет её, а не Лизу.

Свадьба долго не может состояться, ведь Бюто не желает отдать Франсуазе её часть наследства, а сёстры получили неплохие деньги волею случая. Но и женитьба не приносит обоим радости: начинаются споры из-за наследства. Так же, как когда-то Жан понял, что любит именно Франсуазу, Франсуаза перед смертью осознаёт, что испытывает животную страсть к Бюто.

Наверное, самые несчастные герои романа – Пальмира и её брат-инвалид, внуки богатой Большухи. Они так бедны, что живут в полуразрушенном хлеву. Пальмира пережила несчастную жизнь без дружбы и любви, «жизнь вьючного животного, которое изнывает под кнутом, а вечером замертво падает в своей конюшне». Её глаза светятся, как глаза доброй собаки. Эта доброта, по мнению автора, побудила Пальмиру к кровосмешению, она уступила животной страсти брата. Крестьяне, хоть подшучивают, но считают кровосмешение естественным. Сознание брата и сестры дремуче, они отвергнутые обществом парии.

Художественное своеобразие

Самый главный образ романа – образ земли. Для того чтобы раскрыть его, Золя использует пейзажи. Эти импрессионистические пейзажи напоминают картины Ван Гога, изображающие яркие разноцветные равнины, сеятеля. Циничен последний эпизод романа – тела героев закапывают в землю, будто сеют семена, но им не дано дать всходов. Как и у Ван Гога, яркие умиротворяющие пейзажи контрастируют с уродливыми тёмными картинами крестьянского быта.

Все другие образы романа так или иначе связаны с образом земли. Даже в тропах Золя постоянно этим пользуется. Например, Золя описывает старика Фуана таким согбенным, будто он собирался вернуться в землю ещё при жизни.

«Земля» вызвала бурю возмущённых критиков. Большинство признавало, что описание босской долины прекрасно, но контраст красоты природы с уродливой жизнью крестьян считался неприемлемым. Анатоль Франс говорил, что «Золя не знает красоты слов, как не знает он и красоты предметов… Роман грязен без надобности… «Земля» — «Георгики» разврата». Даже географические названия в романе отвратительны. Деревня называется Ронь (чесотка), а Река – Эгра (Кислая). Весь художественный строй романа направлен на осознание читателем аморальности и бессмысленности цикличной крестьянской жизни.

  • «Земля», краткое содержание по главам романа Золя
  • «Разгром», краткое содержание по главам романа Золя
  • «Разгром», анализ романа Золя
  • «Дамское счастье», краткое содержание по главам романа Золя
  • «Дамское счастье», анализ романа Золя
  • «Нана», краткое содержание по главам романа Золя
  • «Нана», анализ романа Золя
  • «Западня», художественный анализ романа Эмиля Золя
  • «Западня», краткое содержание романа Эмиля Золя
  • «Жерминаль», художественный анализ романа Эмиля Золя
  • «Жерминаль», краткое содержание романа Эмиля Золя
  • «Карьера Ругонов», краткое содержание
  • «Карьера Ругонов», анализ романа Эмиля Золя, сочинение
  • Анализ романа «Чрево Парижа» Эмиля Золя
  • Краткое содержание романа «Чрево Парижа» Эмиля Золя

По произведению: «Земля»

По писателю: Золя Эмиль


«Физиологический роман» (Э. Золя). Мировая художественная культура. XX век. Литература

Читайте также

ВОЛЯ. Два романа из быта беглых. А. Скавронского. Том 1-й. Беглые в Новороссие (роман в двух частях). Том II-й. Беглые воротились (роман в трех частях). СПб. 1864

ВОЛЯ. Два романа из быта беглых. А. Скавронского. Том 1-й. Беглые в Новороссие (роман в двух частях). Том II-й. Беглые воротились (роман в трех частях). СПб. 1864 Роман этот составляет совершенно исключительное явление в современной русской литературе. Беллетристика наша не может

Воля. Два романа из быта беглых. А. Скавронского. Том I-й. Беглые в Новороссии (роман в двух частях). Том II-й. Беглые воротились (роман в трех частях). СПб. 1864

Воля. Два романа из быта беглых. А. Скавронского. Том I-й. Беглые в Новороссии (роман в двух частях). Том II-й. Беглые воротились (роман в трех частях). СПб. 1864 «Совр.», 1863, № 12, отд. II, стр. 243–252. Рецензируемые романы Г. П. Данилевского (А. Скавронского), прежде издания их книгой в

РОМАН С КЛЮЧОМ, РОМАН БЕЗ ВРАНЬЯ

РОМАН С КЛЮЧОМ, РОМАН БЕЗ ВРАНЬЯ От обычных произведений книги с ключом отличаются только тем, что за их героями читатели, в особенности квалифицированные и/или принадлежащие к тому же кругу, что и автор, с легкостью угадывают прототипов, замаскированных прозрачными, как

Тема 2. Роман Эмиля Золя «Жерминаль» (К проблеме метода)

Тема 2. Роман Эмиля Золя «Жерминаль» (К проблеме метода) 1. Натурализм как метод и литературное течение.2. Концепция экспериментального романа Э. Золя.3. Место романа «Жерминаль» цикле Э. Золя о Ругон-Макка-рах.4. Замысел романа «Жерминаль» и его реализация.5. Концепция

Эмиль Золя Предисловие к циклу «Ругон-Маккары»

Эмиль Золя Предисловие к циклу «Ругон-Маккары» Я хочу показать небольшую группу людей, ее поведение в обществе, показать, каким образом, разрастаясь, она дает жизнь десяти, двадцати существам, на первый взгляд глубоко различным, но, как свидетельствует анализ, близко

Эмиль Золя Экспериментальный роман (Отрывки)

Эмиль Золя Экспериментальный роман (Отрывки) <…> Прежде всего напрашивается следующий вопрос: возможен ли эксперимент в литературе? Ведь до сих пор в ней применялось только наблюдение. <… >Я не имею возможности следовать за Клодом Бернаром[14] в его разборе различных

КРАТКАЯ ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ЭМИЛЯ ЗОЛЯ

КРАТКАЯ ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ЭМИЛЯ ЗОЛЯ 18402 апреля в 11 часов утра в Париже на улице Сен-Жозеф, 10 родился Эмиль Золя. Его отец — Франсуа Золя (1795–1847), итальянец, переселившийся в 1830 году во Францию, талантливый инженер. Мать писателя — Эмили Золя (1819–1880), урожденная

Анри Барбюс об Эмиле Золя*

Анри Барбюс об Эмиле Золя* Нельзя сказать, чтобы великий основатель французского натурализма был обойден у нас, в Советской стране. Лучшим доказательством этого является тот факт, что вряд ли даже у самих французов имеется такое прекрасно комментированное издание его

Глава четвертая РОМАН В РОМАНЕ («ДАР»): РОМАН КАК «ЛЕНТА МЁБИУСА»

Глава четвертая РОМАН В РОМАНЕ («ДАР»): РОМАН КАК «ЛЕНТА МЁБИУСА» Незадолго до выхода «Дара» — последнего из романов Набокова «русского» периода — В. Ходасевич, который регулярно отзывался о произведениях Набокова, написал: Я, впрочем, думаю, я даже почти уверен, что

Параноидальный роман Андрея Белого и «роман-трагедия»

Параноидальный роман Андрея Белого и «роман-трагедия» В своем отклике на «Петербург» Вяч. Иванов сетует на «слишком частое злоупотребление внешними приемами Достоевского при бессилии овладеть его стилем и проникнуть в суть вещей его заповедными путями»[370].

ГЛАВА IX. РОМАН ИЗ НАРОДНОЙ ЖИЗНИ. ЭТНОГРАФИЧЕСКИЙ РОМАН (Л. М. Лотман)

ГЛАВА IX. РОМАН ИЗ НАРОДНОЙ ЖИЗНИ. ЭТНОГРАФИЧЕСКИЙ РОМАН (Л. М. Лотман) 1Вопрос о том, возможен ли роман, героем которого явится представитель трудового народа, и о том, каковы должны быть типологические признаки подобного произведения, встал перед деятелями русской

Золя и импрессионисты — PaintingRussia

Как выглядит бартер в среде художников? Нестеров пишет портрет Васнецова, а Васнецов – Нестерова. Репин – Поленова, а Поленов – Репина. Справедливо, удобно и бесплатно. Ну а художник, который завел себе друзей других профессий, находится в менее выгодном положении. Хотя с писателями и скульпторами дело тоже выгорит, и дружба Золя с художниками-импрессионистами – тому подтверждение.

 

Золя и Мане

Они начали общаться в парижском богемном кафе Гербуа на Манмартре – в гнездовье искусства, где вылуплялись новые таланты.

В первую очередь их объединяют несколько портретов (самый известный из них Вы видите на обложке статьи) и «Творчество». И появление кавычек и заглавной буквы здесь не случайно. «Творчество» – это роман. Роман Эмиля Золя о неком художнике, который: А) был на ножах с Академией, B) находил утешение в Салоне отверженных, C) писал неожиданно голых людей в парке и D) вызывал приступы тошноты у публики. Чем не Мане? Если этого еще недостаточно для установления личности, следующая цитата расставит на свои места:

«– Смотрите-ка, даме чересчур жарко, а господин боится простудиться, вот и напялил бархатную куртку!

– Да нет, она уже посинела, господин вытащил ее из болота и, заткнув нос, отдыхает в сторонке.

– Не очень-то вежливый кавалер! Мог бы повернуться к нам лицом! <…>

Какой-то человечек педантично искал в каталоге название картины, чтобы объяснить ее барышне, которую он сопровождал; он прочитал вслух: «Пленэр». Туг поднялся невообразимый шум, выкрики, улюлюканье. Слово подхватили, повторяли, комментировали: пленэр – на свежем воздухе, пузом в воздух, все в воздух, тра-та-та в воздух!»

А вот и живописный прообраз:

Мане. Завтрак на траве

С другой стороны, все названные пункты (кроме C) подходят под описание любого французского импрессиониста. Кажется, взять бы наугад любого, назвать Клодом Лантье (имя главного героя романа) – и откликнется.

Всех, кто не читал, отсылаю к первоисточнику. Для художника это лучшее чтение после утомительного трудового дня за мольбертом, хотя иногда немного удручающее:

 

Золя и Сезанн

Сезанн, Портрет Эмиля Золя

Многие искусствоведы всё же считают именно Мане прототипом персонажа, и доказательства такой позиции на лицо. Однако некоторые видели в образе загадочного художника другого приятеля Золя, Поля Сезанна. К несчастью для обоих, такого мнения был и Сезанн. «Я хочу поразить Париж с помощью яблока!» – говорит однажды художник. «Одна-единственная свежо написанная морковь произведет переворот в живописи» – вторит ему литературный двойник. Это и многие другие совпадения не на шутку встревожили Сезанна, который долгие годы считал Золя своим лучшим другом.

Прочитав «Творчество», он в пух и прах рассорился с писателем, написав ему прощальное письмо в 1886 году. Вспыльчивость Сезанна легко можно понять, ведь «его» персонаж был представлен не в самом выгодном свете. Клод Лантье – художник-неудачник, который морально изводит свою жену Кристину, терпит провал за провалом на творческом фронте и в итоге, законсервированный в собственном творчестве и эгоизме, выпадает из реальной жизни и в конце концов сам отказывается от нее. Тут любой бы обиделся. Мораль-спойлер: не убивайте своих друзей даже на страницах романа.

 

Золя и другие импрессионисты

Многие художники-импрессионисты были до предела недовольны поворотом судьбы главного героя, поэтому роман означал для писателя камень в огород завсегдатаев кафе Гербуа (в романе – кафе Бодекен) и разрыв с Салоном отверженных. Возможно, имя персонажа появилось тоже не случайно, а было позаимствовано у другого импрессиониста Клода Моне. После выхода романа он писал Золя:

«Я очень долго сражался и боюсь, что в момент успеха критики могут использовать Вашу книгу, чтобы нанести нам решительный удар».

При жизни импрессионисты и без того не видели ничего, кроме ударов, но боялись финального, нокаутирующего.

На мой взгляд искусствоведа-любителя и филолога-профессионала, образ главного героя «Творчества» совмещает в себе черты обоих художников с примесью чего-то «общеимпрессионистского». Но процент «манешного» преобладает благодаря именно живописной составляющей.

Такой монетой отплатил Золя своим приятелям, которые не раз «по дружбе» писали его портреты. Но победителей и гениев не судят.

 

Читайте также: Музей д’Орсе: живопись воздухом и светом

 

Если статьи в блоге Вам полезны, буду благодарна за взнос любого размера. Осуществить перевод можно через ЯндексДеньги, Qiwi-копилку или PayPal, воспользовавшись банковской картой или электронными платежными системами.

Поделиться ссылкой:

Понравилось это:

Нравится Загрузка…

Модная индустрия в романе Эмиля Золя «Дамское счастье» (12+)

27 февраля 2021 г.

Время проведения: 15:00

Организатор: Центр международных информационных ресурсов (ЦМИР)

Место проведения: Центр международных информационных ресурсов, 2 этаж

Модная индустрия в романе Эмиля Золя «Дамское счастье» (12+)

На очередной встрече из цикла «Лекции по зарубежной литературе» речь пойдет о творчестве французского писателя Эмиля Золя, одного из крупных представителей реализма. В частности, рассмотрим его двадцатитомное произведение «Ругон-Маккары», полное название которого – «Ругон-Маккары. Естественная и социальная история одной семьи в эпоху Второй империи». Жанр цикла определяется как «роман-река».

Одиннадцатый роман – «Дамское счастье» – продолжает рассказ о семействе Муре, один из представителей которого, обладая талантом и усердием, зная психологию и вкусы клиентов, совершает настоящую революцию в торговле и превращает небольшую торговую лавку в крупный универсальный магазин «Дамское счастье», настоящий рай для женщин! Здесь можно купить всё что душа пожелает: ткани, зонты, перчатки, кружева, ковры… Именно материал определяет благосостояние и социальный статус покупателя. Шелк синего, серо-голубого, серо-стального цвета, ткани геометрической расцветки, «муар с волнообразными градациями тона», «поплин в мелкий горошек», «коленкор в полоску»…

Главная героиня романа – Дениза Бодю, оставшаяся сиротой и вынужденная поднимать и воспитывать своих младших братьев, приезжает в Париж в поисках лучшей доли, но родственники не могут принять ее и помочь. Девушка самостоятельно устраивается на работу в модный магазин. Именно она является проводником в нашем путешествии по Парижу второй половины XIX века.

Лектор – искусствовед Марина Дубенкова.

В связи с временными изменениями порядка проведения мероприятий для посещения лекции необходимо зарегистрироваться по телефону 215-876 или написав личное сообщение в группу Центр МИР в Добролюбовке в социальной сети «ВКонтакте».

Контактная информация: Центр международных информационных ресурсов

«Мечта». Отрывок из романа Эмиля Золя | Актуальная классика | Культура

2 апреля 1840 года родился Эмиль Золя — писатель, который стал центральной фигурой в литературе Франции конца XIX века и оставил после себя огромное творческое наследие: так, его монументальный труд «Ругон-Маккары», повествующий о жизни всего одной семьи, состоит из 20 отдельных произведений. Кстати, этот роман-река (так критики называют циклы из 5 книг и больше) до сих пор считается вершиной французского натурализма.

В 174-ю годовщину со дня рождения классика АиФ.ru публикует отрывок из его романа «Мечта», 16-й книги цикла «Ругон-Маккары». Героиней своего произведения Золя «выбрал» молодую девушку, которая долго жила в уединении, зачитывалась книгой «Легенды», мечтала о приключениях и, конечно, о большой и чистой любви. Однажды мир её фантазий превратился в реальность.

***

Однажды майской ночью Анжелика разрыдалась на своём балконе, где она так любила стоять по целым часам. Но не печаль вызвала эти слёзы — нет, Анжелика мучительно ждала кого-то, хотя никто не должен был прийти. Было очень темно, Сад Марии зиял, точно провал в темноту, и под усеянным звёздами небом еле видны были тёмные массы старых вязов епископства и сада Вуанкуров.

Только витраж капеллы светился. Но если никто не должен прийти, то почему же сердце её бьётся так, что она слышит каждый удар? То было давнее ожидание, оно зародилось в Анжелике ещё с детских лет, вырастало с каждым годом и превратилось теперь в тоскливую и тревожную лихорадку созревающей женщины.

Эмиль Золя. Фото не позднее 1902 года. Фото: Commons.wikimedia.org

Ничто не могло бы удивить Анжелику в этом таинственном, населённом её воображением уголке; бывали дни, когда она ясно слышала голоса. Весь сверхъестественный мир «Легенды», все святые и девственницы жили здесь, и каждую минуту готовы были расцвести чудеса. Анжелика ясно видела, что всё оживает, что создания, вчера ещё немые, сегодня могут заговорить, что листья деревьев, воды ручья, что камни собора разговаривают с ней. Но что означает этот невнятный шёпот невидимого? Чего хотят от неё эти неведомые силы, что прилетают из сверхчувственного мира и носятся в воздухе? И она стояла, устремив взор в темноту, словно вышла на никем не назначенное ей свидание; она стояла и ждала, всё ждала, пока не засыпала от усталости, и всё время чувствовала, что её жизнь уже решена кем-то неведомым, помимо её воли.

Целую неделю Анжелика тёмными ночами плакала на балконе. Она выходила сюда и терпеливо дожидалась. Что-то окутывало её, с каждой ночью делалось всё гуще, словно горизонт сужался и давил на неё. Ночной мир тяжело ложился на сердце Анжелики, голоса смутно переговаривались, как будто у неё в мозгу, и она не могла разобрать, что они говорят. Природа медленно овладевала ею, земля и бесконечное небо вливались в самое её существо. При малейшем шуме руки её горели, и глаза стремились проникнуть во мрак. Что это? Быть может, пришло столь тщетно ожидаемое чудо? Нет, опять никого, наверное, просто прошумела крыльями ночная птица. И снова Анжелика слушала, прислушивалась так чутко, что различала еле уловимую разницу в шелесте листьев вязов и ив.

И сотни раз она вздрагивала при каждом стуке камешка, уносимого ручейком, при каждом шорохе пробегавшего под стеной зверька. Потом она бессильно склонялась на перила. Никого, опять никого!

И наконец, однажды вечером, когда тёплый мрак спускался с безлунного неба, что-то началось. То был новый слабый шум среди других шумов, знакомых Анжелике; но он был так лёгок, почти неразличим, что она боялась ошибиться. Вот он прекратился, и Анжелика затаила дыхание, — потом послышался опять, громче, но всё так же неясно. Это походило на далёкий, чуть слышный шум шагов, возвещавший не ощутимое ни глазом, ни ухом приближение. То, чего она ждала, появлялось из мира невидимого, медленно выходило из окружавшего её, трепетавшего вместе с нею мира. Это нечто шаг за шагом выделялось из её мечты, овеществлялись смутные желания её юности. Уж не святой ли это Георгий сошёл с витража и идёт к ней, попирая немыми нарисованными ногами высокую траву? И в самом деле, окно побледнело, Анжелика уже не различала на нём растаявшей, исчезнувшей, как пурпурное облачко, фигуры святого. В эту ночь девушка больше ничего не уловила. Но назавтра, в тот же час, среди такой же тьмы, шум возобновился, усилился и немного приблизился к ней. Да, конечно, то были шаги, шаги видения, едва касающегося земли. Они прекращались, слышались снова, раздавались то здесь, то там, и нельзя было понять, откуда исходит этот звук. Быть может, какой-нибудь любитель ночных прогулок ходит под вязами сада Вуанкуров? Или, вернее, это в епископском саду, в густых зарослях сирени, одуряющий запах которой проникает до самого сердца?

Напрасно Анжелика вглядывалась во мрак; только слух говорил ей, что свершилось долгожданное чудо, да ещё обоняние, ибо запах цветов усилился, как будто чьё-то дыхание примешалось к нему. И ночь за ночью кольцо шагов всё сужалось вокруг балкона, так что наконец Анжелика стала слышать их прямо под собой, у самой стены. Здесь шаги замирали, наступала тишина; тогда Анжелику вновь окутывало нечто, неведомая сила всё сильнее давила её, и она слабела в этих объятиях.

В следующие вечера между звёздами появился тонкий серп молодого месяца. Но месяц заходил с окончанием дня и скрывался за углом собора, — казалось, веко закрывает чей-то яркий глаз. Анжелика следила за ним, замечала, как он растёт день ото дня, и с нетерпением ждала момента, когда лунный свет осветит невидимое. И в самом деле, мало-помалу Сад Марии выступал из темноты со своей разрушенной мельницей, группами деревьев и быстрым ручейком. Но и в этом призрачном свете чудо продолжалось. То, что было рождено мечтой, приняло очертания человеческой тени. Ибо сначала Анжелика различала только расплывчатую, изменчивую, еле освещённую луной тень. Что же это было? Тень ветки, колеблемой ветром? Иногда всё вдруг исчезало, пустырь спал в мёртвой неподвижности, и Анжелике казалось, что у неё была галлюцинация. Но вот тёмное пятно опять выделялось на светлом поле, скользило от одной ивы к другой, — и сомнение делалось невозможным. Анжелика то теряла эту тень из глаз, то вновь находила, но не могла ясно увидеть её. Однажды ей показалось, что на минуту обрисовались плечи человека, и она быстро взглянула на витраж: он посерел, выцвел и словно опустел под ярким светом луны. С этих пор Анжелика стала замечать, что живая тень удлиняется, приближается к её окну, двигаясь вдоль собора, по тёмным пятнам между травами. И чем ближе подходила тень, тем большее возбуждение охватывало девушку; она испытывала то нервное чувство, которое возникает под взглядом чьих-то невидимых глаз. Разумеется, там, под листвой деревьев, находилось живое существо, и оно, не отрываясь, глядело на неё, Анжелика физически ощущала — на руках, на лице — эти взгляды, долгие, нежные, даже боязливые; она не уходила с балкона, ибо знала, что взгляд этот чист, раз он пришёл из очарованного мира «Легенды». Её первоначальная тревожная тоска сменилась радостным смущением: она была уверена в счастье. Вдруг в одну из ночей на залитой лунным светом земле ясной и чёткой линией обозначилась тень человека, — сам он не был виден, скрытый за ивами. Человек не шевелился, и Анжелика долго смотрела на его неподвижную тень.

С этих пор у неё была тайна.

Отрывок из романа «Мечта» Эмиля Золя

Смотрите также:

Финансовый кризис а-ля Золя – Деньги – Коммерсантъ

Лучший роман XIX века, посвященный финансовым пузырям,— это, вероятно, «Деньги» Эмиля Золя. И хотя его действие происходит в Париже 1864-1869 годов, внимательный читатель легко найдет параллели и в новейшей истории, и просто в свежих новостях.

ЕЛЕНА ЧИРКОВА

Сюжет романа «Деньги» навеян открытием в 1869 году Суэцкого канала. Его строительство началось в 1858-м, когда французский дипломат де Лессепс получил концессию от правителя Египта Мухаммеда Саид-паши. Для строительства была учреждена Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez (Всеобщая компания Суэцкого морского канала), в которой контрольный пакет принадлежал Франции, а миноритарный — Египту. Канал, сильно сокращавший путь из Европы в Азию, стал популярен с первых же дней и оказался очень успешным коммерчески. Его открытие повысило интерес европейцев к Ближнему Востоку.

Второй прототип Всемирного банка из романа — банк Societe de Union Generale, за крахом которого в 1882 году последовали падение всего фондового рынка Франции и экономический спад, длившийся шесть лет. Union Generale был основан в 1878-м инженером Поль-Эженом Бонту, ранее работавшим на железнодорожную компанию Ротшильдов. За несколько выпусков акций Бонту удалось сформировать капитал банка в размере около 1 млрд франков (примерно 2 млрд современных евро). Для привлечения средств французских католиков использовалась антиротшильдовская риторика. Через три года «дочка» банка в Вене получила финансовые привилегии от Австро-Венгрии. Та, как и Россия, стремилась к доминированию на Балканах, которые стали свободной экономической нишей после поражения Оттоманской империи в войне с Россией в 1878-м. Через Union Generale должны были пойти инвестиции в железные дороги региона.

Падение развернувшего недюжинную активность Union Generale было вызвано внешним триггером: Австро-Венгрия отказала другому французскому банку — Banque de Lion — в концессии на создание морского банка в Триесте. Бумаги Union Generale, стоившие на пике 5 января 1882 года 3040 франков, сползли к концу месяца до 1400. Бонту вынужден был закрыть банк 30 января и вскоре объявить о банкротстве, что опустило котировки до 400 франков. Вскоре после начала падения котировок Union Generale посыпались все банковские акции на французских биржах. Впоследствии вскрылось, что капитал банка был дутым, большая часть акций не была размещена и оставалась у него на «книжке».

Одни считают, что падение Union Generale было вызвано скоординированными действиями масонов и немецких банков под контролем еврейского капитала, другие не находят оснований для этого предположения. Золя скорее верит в теорию заговора, но в его романе спекулянты начинают игру против Всемирного банка, только получив инсайд, что это — колосс на глиняных ногах. Основным мотивом ставок на понижение является не желание свалить банк, а стремление заработать. А в этом случае заговор не совсем заговор.

В «Деньгах» описаны все важнейшие составляющие финансового пузыря: харизматичный лидер игры на повышение; объект спекуляции, перспективы которого выглядят очень привлекательно, но их чрезвычайно сложно оценить; грамотный пиар; благоприятная ситуация в экономике; проявление стадного инстинкта и массовое вовлечение в игру непрофессионалов. Пожалуй, научной книги с таким полным и глубоким описанием пузыря нет. Загадка, как это удалось Золя: он не был ни финансистом, ни психологом, да и основные труды по психологии толпы еще не были опубликованы.

Строительство Суэцкого канала оказалось очень успешным проектом и породило завышенные ожидания прибыльности вложений на Ближнем Востоке

Фото: Print Collector/Getty Images/Fotobank

Планов громадье

Мелкий аферист по имени Саккар приезжает в Париж. У него грандиозные планы: создать в Средиземноморье и Малой Азии ряд коммерческих предприятий и крупный банк. Всеобщая компания объединенного пароходства с капиталом 50 млн франков призвана «завладеть» Средиземным морем, этим «синим морем, вокруг которого расцветала цивилизация», и обеспечить широкую дорогу на Восток. При помощи Общества серебряных рудников Кармила с капиталом 20 млн — «небольшого предприятия в Сирии» — планируется «мимоходом выручить несколько миллионов» и привлечь акционеров: «Мысль о серебряных россыпях, о деньгах, валяющихся прямо на земле, так что их можно собирать лопатами, обязательно воодушевит публику». Затем понастроят заводов в Сирии, что поднимет в цене местные «залежи каменного угля у самой поверхности», начнут эксплуатировать обширные ливанские леса…

Идея «нового мира» — ключевая для формирования пузыря. Саккар фантазирует: «В ущелье Кармила… где одни только камни да колючки… вырастет сначала поселок, потом город… Океанские пароходы будут приставать там, где сейчас не могут пристать лодки. И вы увидите, как возродятся эти безлюдные равнины… когда их пересекут наши железнодорожные линии. Да! Земля будет распахана, будут проведены дороги и каналы, новые города вырастут как из-под земли…»

Отсюда недалеко и до планов покорения всего Ближнего Востока. «Может быть, Наполеон хотел восстановить необъятную империю, короноваться в Константинополе императором Востока и Индии, осуществить мечту Александра, стать выше Цезаря и Карла Великого?» — Саккар явно примеряет на себя его статус. Он собирается оживить «рай земной посредством пара и электричества», восстановить в Малой Азии «центр старого мира, точку пересечения больших путей, соединяющих между собой континенты»,— тогда «можно будет наживать… миллиарды и миллиарды». Доходит до мечты о перенесении папского престола в Иерусалим, окончательной победе католицизма, «когда папа будет царить в святой земле». Нужно только придумать название для организации, которая воплотит эту идею. Саккар замахивается на Всемирный банк: «…это просто, величественно, охватывает все, покрывает весь мир».

25 млн франков, необходимые для начала дела, легко собираются по закрытой подписке. Партнер Саккара инженер Гамлен привозит с Востока хорошие новости: концессии получены, компании созданы. Гамлен воодушевлен идеей, и тот «новый мир», в который он искренне верит, еще краше.

Всеобщая компания объединенного пароходства монополизирует весь транспорт Средиземного моря: «Централизация капиталов позволит построить стандартные пароходы небывалой роскоши и комфорта, движение участится, будут созданы новые гавани, Восток превратится в пригород Марселя… после открытия Суэцкого канала можно будет наладить сообщение с Индией, Тонкином, Китаем и Японией!» Содержание серебра в кармильской руде высокое, и «древняя поэзия святых мест» превратит это серебро «в чудесный дождь, осиянный божественным светом». В свете таких перспектив второе размещение акций Всемирного банка проходит на ура. Он начинает котироваться на бирже, курс его акций достигает 700 франков.

Открытие Суэцкого канала в 1869 году прошло с небывалой помпой. Присутствовали: императрица Франции, император Австро-Венгрии, кронпринц Пруссии и другие высочайшие особы

Фото: Print Collector/Getty Images/Fotobank

Начинается масштабная компания по раскрутке Всемирного банка. «Большие желтые афиши, расклеенные по всему Парижу», рассказывают о начале эксплуатации рудников, кружат головы, опьяняют публику. Специально нанятый менеджер — редактор газеты «Надежда» Жантру — скупает десяток финансовых листков, которые распространяются по подписке за два-три франка в год, что не окупает почтовых расходов, а зарабатывают они на советах подписчикам. Из множества листков Жантру выбирает те, которые еще не совсем изолгались и не полностью потеряли авторитет. Нацеливается и на единственную честную газету — «Финансовый бюллетень». Оплачивает бесплатными акциями новых эмиссий хвалебные статьи в серьезных политических газетах, молчание некоторых обозревателей покупает. Подробная брошюра в «увлекательной форме повести» рассылается бесплатно «в самые глухие деревни». В инвестировании в рекламу огромных средств, говорит автор, скрывается «безграничное презрение… умных деловых людей к темному невежеству толпы, готовой верить всяким сказкам и так мало смыслящей в сложных биржевых операциях, что самая бесстыдная ложь может обмануть ее и вызвать целый дождь миллионов». В игру начинают вовлекаться все слои населения.

Однако вторая подписка распродана не полностью. Невыкупленные акции общество не аннулирует, а оставляет за собой, что незаконно. Они записываются на фиктивные счета подставных лиц и используются для спекуляций на бирже самим банком. Он напоминает «паровоз с набитой углем топкой, который мчится по дьявольским рельсам до тех пор, пока все не взорвется и не взлетит на воздух от последнего толчка». Эта горячка должна «одурманить толпу, вовлечь ее в эту безумную пляску миллионов», «каждое утро должно было приносить с собой новое повышение».

Гамлен развивает бурную активность, первое время дела идут хорошо. Первый баланс Всеобщей компании объединенного пароходства обещает быть превосходным: «Новые пароходы, благодаря их комфортабельности и большой скорости, привлекают множество пассажиров и приносят большой доход. На них плавают просто ради удовольствия, порты наводнены… завсегдатаями парижских бульваров». Кармильское ущелье преобразилось: «Дикая местность приобщилась к цивилизации… там, где росли мастиковые деревья, появились возделанные нивы; целый поселок возник близ рудника — сначала скромные деревянные хижины… а теперь маленькие каменные домики с садами, зачаток города… Там уже около пятисот жителей; только что закончена постройка дороги… С утра до вечера грохочут буровые машины, катятся телеги… поют женщины, играют и смеются дети…»

Саккар решает построить «настоящий дворец» для штаб-квартиры банка. Готовое здание напоминает храм и кафешантан, а его вызывающая роскошь останавливает прохожих. Пышность внутренней отделки создает впечатление, что миллионы, лежащие в кассе, просачиваются сквозь стены, «струясь золотым потоком». Саккар надеется, что, увидев дворец, люди «преисполнятся восторгом и почтением, и тот, кто принес пять франков, вынет из кармана десять». Он прав: благочестивые мелкие рантье из тихих кварталов, бедные сельские священники восхищенно разевают рты перед входом и радуются, что имеют здесь вклады.

Во второй половине XIX века мысль, что за «бумом обычно следует крах», еще казалась необычной даже биржевым маклерам

Фото: UIG via Getty Images/Fotobank

Горячка спекуляции

Предпосылка формирования финансового пузыря — бум в реальной экономике. Вальтер Беньямин в эссе «Париж — столица XIX столетия» пишет: «Фантасмагория капиталистической культуры достигает ослепительного расцвета на Всемирной выставке 1867 года. Империя находится в зените мощи. Париж подтверждает свою славу столицы роскоши и моды. Оффенбах задает ритм парижской жизни. Оперетта — ироническая утопия непоколебимого господства капитала». Для Золя 1867 год — время «процветания империи, колоссальных построек, преобразивших город, бешеного обращения денег, неимоверных затрат на роскошь», они неизбежно должны привести к горячке спекуляции.

Преобразившие город постройки возникли в результате деятельности барона Жоржа Османа, префекта департамента Сена в 1853-1870 годах, который, имея неограниченные полномочия от Наполеона III, перестроил большую часть Парижа, снеся множество старых домов и проложив бульвары. Перестройка затронула около 60% недвижимости Парижа. Беньямин пишет, что деятельность Османа «создает благоприятные условия для финансового капитала. Париж переживает расцвет спекуляции. Игра на бирже оттесняет пришедшие из феодального общества формы азартной игры… Игра превращается в наркотик. Проведенная Османом экспроприация вызывает жульнические спекуляции».

Экзальтация по поводу акций Всемирного банка находится в полном соответствии «с непрерывными празднествами, дурманившими Париж с самого открытия Выставки»: «С мая… началось паломничество императоров и королей… около сотни государей и государынь, принцев и принцесс прибыло на Выставку. Париж кишел величествами и высочествами; он приветствовал императора русского и императора австрийского, турецкого султана и египетского вице-короля… Приветственные салюты не умолкали… Наполеон III пожелал собственноручно раздать награды шестидесяти тысячам участников Выставки. Это торжество превзошло своей роскошью все прежние: то была слава, озарившая Париж, расцвет империи. Император, окруженный обманчивым феерическим ореолом, казался властелином Европы».

В это время каждый «ставил на карту свое состояние, чтобы удесятерить его, а потом наслаждаться жизнью, как многие другие разбогатевшие за одну ночь. Флаги, развевавшиеся в солнечном свете над Выставкой, иллюминация и музыка на Марсовом поле, толпы людей, прибывших сюда со всех концов света и наводнявших улицы, окончательно одурманили Париж мечтою о неисчерпаемых богатствах и о безраздельном господстве. В ясные вечера от громадного праздничного города… поднималась волна… ненасытного и радостного безумия…»

Всемирная выставка 1867 года пришлась на высшую точку развития французской империи

Фото: UIG via Getty Images/Fotobank

Слепая вера

Саккар уловил этот общий порыв и удвоил суммы на рекламу. Пресса ежедневно била во все колокола, прославляя Всемирный банк. Результаты впечатляли: «В скромных квартирках и в аристократических особняках, в клетушке привратника и в салоне герцогини — у всех закружилась голова, увлечение перешло в слепую веру». Сказочные доходы кармильских рудников сподвигли одного проповедника упомянуть о них с кафедры собора Парижской Богоматери как о «даре Бога всему верующему христианству». «Всевозрастающая удача, превращавшая в золото все, к чему прикасался банк»,— нет причин не купить акции очередной эмиссии. Особенно восторженно относятся к банку дамы, которые со страстью пропагандируют мужчинам: «Как, у вас нет еще акций Всемирного банка?.. Скорее покупайте их, если хотите, чтобы вас любили!» А дальше песня о «новом мире»: «…это новый крестовый поход, завоевание Азии, которого не смогли добиться крестоносцы… Багдад находится недалеко от Дамаска, и если железная дорога дойдет до тех мест, то Персия, Индия, Китай будут когда-нибудь принадлежать Западу. …это будет… освобождение Святой земли, торжество религии в самой колыбели человечества… обновленный католицизм… обретет новую силу и будет властвовать над миром с вершины горы, где умер Христос».

Саккар использует весь свой талант убеждения, чтобы обработать сомневающихся. Акции выросли колоссально, и некоторые собираются зафиксировать прибыль. Он уговаривает разорившуюся графиню, которая питается святым духом, сама штопает платье и не покупает новых шляпок, вложить в акции приданое дочери — последние деньги — и перезаложить под их покупку поместье, обещая сделать из воздуха миллион. «Никогда не спрашивайте у парикмахера, нужна ли вам стрижка»,— сказал как-то Уоррен Баффетт…

Какие грезы навевает этот миллион! Особняк на улице Сен-Лазар будет выкуплен из-под залога, дом — снова поставлен на широкую ногу, забыт кошмар людей, имеющих карету, но не имеющих хлеба, дочь получит порядочное приданое и выйдет замуж, а мать восстановит прежнее высокое положение в свете и сможет платить жалованье кучеру. Тем более что приятельницы графини в восторге от Всемирного банка и завидуют тому, что она — одна из первых «акционерок». Да и «это завоевание Востока так прекрасно». «Саккар тщательно следил, чтобы муха, пойманная в его сети… не ускользнула бы в последний момент»,— пишет автор.

В глазах современников крах банка Societe de Union Generale в 1882 году был событием эпического масштаба

Фото: © Collection Roger-Viollet/AFP

Другой герой, бывший рассыльный, сидящий без работы, вложил свои деньги в акции Всемирного банка с целью сколотить приданое для дочери, которую любимый ею переплетчик без этого замуж не берет. И вот бумаги выросли настолько, что приданое собрано. Но вдруг они вырастут еще? Спрашивает совета у Саккара, а тот сообщает рассыльному по секрету, что сам он не продает, ведь цена не остановится даже на 1300.

Саккар несется на гребне воображения подобно старухе из «Сказки о рыбаке и рыбке». Он задумывает еще одно увеличение капитала и сначала хочет размещать акции по 850 франков, потом решает, что акционеры «так же охотно дадут тысячу сто». Однако кажется мало и этого: «Это было бы слишком глупо… нужно всегда действовать на воображение. Гениальность идеи именно в том и состоит, чтобы вынуть у людей из карманов деньги, которых там еще нет. Им сейчас же начинает казаться, что они ничего не дают, что, напротив, это им делают подарок».

В XIX веке промоутеры уже хорошо знали, что раскрутке акций помогают агрессивные прогнозы, у Саккара это «предварительный баланс». Он ожидает, что при его появлении во всех газетах «биржа придет в неистовство» и цена акций превысит 2000. Баланс представляют на экстренном общем собрании акционеров, которое посещает 2 тыс. человек: «…миллионы от Всеобщей компании объединенного пароходства, миллионы от Общества серебряных рудников Кармила; миллионы от Турецкого национального банка…» Плюс к этому «стоит только нагнуться, чтобы подобрать серебро, золото и драгоценные камни». Жантру приберегает для этой минуты последний залп рекламы. Поговаривают, «будто он уговорил некоторых дам полусвета вытатуировать на самых сокровенных и нежных частях тела слова «Покупайте акции Всемирного банка…»».

Курс акций за две недели достигает полутора тысяч, потом переваливает за две. В игру вовлечены уже поголовно все: «Отцы, мужья и любовники, подстрекаемые неистовым пылом женщин, давали теперь маклерам ордера на покупку акций под неумолкаемый крик: «Так угодно Богу!» А потом пошла мелкота, шумная, топочущая толпа… Азарт перекинулся из гостиных в кухни, от буржуа к рабочему и крестьянину и теперь в эту сумасшедшую пляску миллионов бросал жалких подписчиков, имеющих одну, три, четыре, десять акций: швейцаров, собравшихся на покой, старых дев, пестующих своих кошек, мелких провинциальных чиновников в отставке, живущих на десять су в день, сельских священников, раздавших беднякам все, что у них было,— всю эту отощавшую и изголодавшуюся массу полунищих рантье, которых каждая биржевая катастрофа убивает… и одним махом укладывает в общую могилу». Массовый выход на рынок непрофессионалов — верный признак приближающегося пика пузыря.

Семья разносчика, заработавшего двадцать тысяч вместо запланированных шести, теперь хочет годовую ренту не меньше тысячи франков, а свадьба отложена до времен, когда курс перестанет подниматься: «Нельзя же заткнуть источник, когда из него льется золото». Да и у невесты на уме не замужество, а финансовые новости. Она читает газеты каждый вечер, «ведь все, что они обещают, так прекрасно». Во сне к ней приходят картины разбросанных на улице пятифранковых монет, которые она гребет лопатой.

Реформы барона Османа не только преобразили Париж, но и создали предпосылки для спекулятивного бума

Фото: © Collection Roger-Viollet/AFP

Прозрение и крах

Чтобы поддержать горячку, приходится все чаще прибегать к скупке акций самим банком. Саккар понимает, что на бирже усиливается противодействие, уже появились игроки на понижение, которые пока действуют робко. Наконец игру на понижение начинает самый влиятельный биржевой игрок — еврей Гундерман, у которого «в подвалах хранится миллиард». Он мыслит рационально, руководствуется принципами стоимостного инвестирования и опирается на понятие справедливой стоимости акции, определяя ее как номинал плюс процент, который может дать акция и который зависит от успеха предприятий. Следовательно, существует какая-то максимальная оценка, выше которой акция подняться не должна; «если же, под влиянием всеобщего увлечения, она все-таки бывает превышена, то это повышение искусственно, и тогда разумнее всего играть на понижение, которое наступит рано или поздно».

Все больше людей начинает продавать, Гундерман еще и шортит, избавляются от акций и члены совета директоров самого Всемирного банка. Усиливаются тревожные слухи. Саккар не прекращает игры на повышение, курс непрерывно растет и доходит до 2700 франков. Экономическая логика отступает, его мотивы уходят в другую плоскость: «Да, пусть пропаду я, и пусть все пропадет вместе со мной, но я добьюсь курса в три тысячи!»

И вот цель достигнута, Саккар — король, и мало кто понимает, что он голый король. Напротив, ходят слухи, будто Гундерман, потеряв обычную осторожность, рискнул огромными суммами и теперь несет небывалые потери. Начали поговаривать, что он может свернуть себе шею. Золя показывает, что на финансовом пузыре могут погореть и «медведи», потому что могут отшортить слишком рано, много потерять и вынужденно прекратить игру до того, как цены начнут снижаться. Саккар наслаждается последними часами триумфа: лакей по-прежнему расстилает на тротуаре ковер, когда его карета подъезжает к Всемирному банку.

История показала, что в момент схлопывания пузыря акции по большей части переложены на простую публику. Так и в «Деньгах». Курс зашатался, в Париже продают, но из регионов продолжают поступать ордера на покупку. Внимание маклера привлекает телеграмма сборщика ренты в Вандоме: он «приобрел весьма многочисленную клиентуру среди мелких покупателей — фермеров, богомольных прихожан и священников своей провинции».

Для повышения необходим ускоряющийся рост: спекулянты понимают, что их риски растут, и в противном случае игра не стоит свеч. У Золя начало конца именно такое: курс не меняется в течение часа, потом «Всемирные» понижаются на пять франков, и толпа начинает волноваться. Потом на десять, пятнадцать и падают до 3025. (Цены акций в романе — реальные котировки Union Generale.) Саккар рассчитывает повлиять на настроения телеграммой с лионской биржи, где «повышение было несомненно», но телеграммы все нет.

Любовница Саккара баронесса Сандорф интересуется у него, не продать ли ей акции. Вопрос выводит Саккара из себя, и он груб с баронессой. Гундерман уже собрался выйти из игры, он никак не может добить «этого ненасытного зверя, который сожрал у него столько золота и упорно не желает околевать». Но в его конторе появляется обиженная баронесса. Она жаждет мести и приносит инсайд: Саккар истратил почти все средства банка на поддержку курса. Гундерман решает «раздавить рынок продажей огромного количества акций». Он пустит теперь в ход свой миллиардный резерв: «Логика восторжествует, ибо всякая акция, поднимающаяся выше стоимости, которую она представляет, обречена на гибель».

Начинается обвал «Всемирных». В первые часы Саккар не показывает вида, что этим озабочен: «Я просто в отчаянии. Во время этих ужасных холодов забыли во дворе мою камелию, и она погибла». Но разгром на бирже становится необратимым всего за три дня. «Всемирные» падают до 430 франков, ниже номинала, а падение все продолжается. Саккар оказывается в тюрьме за мошенничество: махинации с неоплаченными акциями и прочее. Его воодушевленность и вера в проект превращаются в безумие: «Все рассчитано, вот все цифры, смотрите!.. …когда меня выпустят, когда я вернусь и снова возьму дело в свои руки, вот тогда вы увидите, да, вы увидите… Вернулся же Наполеон с острова Эльбы. Так и я,— стоит мне показаться, как все деньги Парижа потекут ко мне рекой… мой план математически точен, рассчитан до последнего сантима…»

Отсидев положенное, Саккар выходит из тюрьмы и затевает новую аферу — осушение необъятных болот в Голландии. В выборе страны он прав. Процветанию Франции скоро придет конец — в 1870-м начнется франко-прусская война. Недаром в романе на парижских балах маячит Бисмарк.

Émile Zola et le roman expérimental: Les Rougon-Macquart ou la parfaite illustration du naturalisme (Écrivains) (французское издание): 9782806263094: Pihard, Julie, минуты, 50, Close, Anne-Sophie: Books

Décryptez l’univers d «Эмиль Золя в горячих точках!

Adulé, en son temps, autant par le public que par la critique, Эмиль Золя, одетый в «ла» романскую ссылку конца XIX века. Aujourd’hui encore, il fait partie du cercle des plus grands classiques de la littérature française et mondiale.Les raisons de cet огромные успехи sont nombreuses. En Accord avec la Marche vers la modernité qui caractérise son époque, Zola applique la méthode scientifique à la littérature, creant le roman expérimental. Sa обширная общественная и семейная фреска Rougon-Macquart en est l’illustration parfaite. Mais que l’on ne s’y trompe pas: корейка froideur des écrits scientifiques, ses œuvres sont animées d’un puissant souffle épique qui leur confère une квазимифическое измерение.

CE Livre Vous Permettra D EN Savoir Plus SUR:

• Le Contexte Politique et Culturel Dans Lequel Zola S’inscrait
• La Vie de l’écrivain et Son Parcours
• Les Caractéristiques ET Spécificités de Ses uvres
• Выбор произведений Золя
   • Влияние сына на литературную историю

Текст научной работы на тему :
« Номер серии 50MINUTES | Écrivains, Julie Pihard одевается и завершает портрет Золя и сына эпохи, авангарда сюр-ле-принципа, составляющие его искусство: экспериментальный метод, смысл наблюдения, мелочи описаний, резо-де-символы, современные темы… L’Auteure de ce numéro analysis ensuite trois textes emblématiques : Thérèse Raquin , L’Attaque du moulin и Germinal . » Stéphanie Felten

À PROPOS DE LA SÉRIE 50 МИНУТ | Écrivains
Серия «Ecrivains» из коллекции 50MINUTES aborde plus de cinquante écrivains qui ont profondément marque l’histoire littéraire, du Moyen Âge à nos jours. Chaque livre a été conçu à la fois pour les passionnés de littérature et pour les Amateurs curieux d’en savoir davantage en peu de temps.Nos авторы analysent avec precision quelques-unes des œuvres des plus grands écrivains français et étrangers.

Афиша к роману М. Эмиля Золя, «Земля».

Заголовок
Афиша к роману М. Эмиля Золя, «Земля».
Имена
Imprimerie Chaix (издатель)
Шере, Жюль, 1836-1932 (художник)
Сборник

Les Maîtres de l’affiche: издание mensuelle contenant la воспроизводство плюс красивые affiches illustrées des grands artistes, français et étrangers

Les Maîtres de l’affiche, Deuxième volume

Даты/происхождение
Дата выпуска: 1897
Место: Париж
Издатель: Imprimerie Chaix
Адреса библиотек
Мириам и Айра Д.Wallach Division of Art, Prints and Photo: Art & Architecture Collection
Полка: 3-MDW+ (Maîtres de l’affiche)
Жанры
Репродукции
Плакаты
Примечания
Сведения об ответственности: Encres Lorilleux & Cie. [название на каждой странице в Imprimerie Chaix]
Содержание: [Дата, принтер и размеры оригинала] (1889. Париж, Imprimerie Chaix.) 0m,88 x 2м,45.
Физическое описание
Литографии
Штамп в правом нижнем углу каждой страницы по образцу первого рисунка в томе 1
Тип ресурса
Текст
Языки
Французский
Идентификаторы
Идентификатор каталога NYPL (номер B): b13941069
Универсальный уникальный идентификатор (UUID): 10707620-c615-012f-35a6-58d385a7bc34
Заявление о правах
Публичная библиотека Нью-Йорка считает, что этот объект является общественным достоянием в соответствии с законодательством США, но не определяла статус его авторского права в соответствии с законами об авторском праве других стран.Этот элемент не может находиться в общественном достоянии в соответствии с законодательством других стран. Хотя это и не обязательно, если вы хотите указать нас в качестве источника, используйте следующее заявление: «Из Нью-Йоркской публичной библиотеки» и предоставьте обратную ссылку на элемент на нашем сайте цифровых коллекций. Это помогает нам отслеживать, как используется наша коллекция, и помогает оправдать свободный выпуск еще большего количества контента в будущем.

Пункт хронологии событий

  • 1897: Выпущен
  • 2016: Оцифровано
  • 2022: Найден тобой!
  • 2023

РИМСКАЯ СЕРИЯ; DIE ROUGON-MACQUART SOCIALE.BY EMILE ZOLA ROMAN SERIE- DIE ROUGON-MACQUART de Zola Emile.: Очень хорошо, без суперобложки. Твердый переплет (1880)

30 фунтов Les Rougon-Macquart — собирательное название, данное циклу из двадцати романов французского писателя Миля Золя. С подзаголовком Histoire naturelle et sociale d’une famille sous le Second Empire (Естественная и социальная история семьи во времена Второй империи) он рассказывает о жизни двух титульных ветвей вымышленной семьи, живших во времена Второй Французской империи (1852–1870). и является примером французского натурализма.Золя говорит о Бальзаке: «Одним словом, его работа хочет быть зеркалом современного общества. Моя работа, моя, будет чем-то совершенно другим. Масштабы будут более узкими. Я не хочу описывать современное общество, но одна семья, показывающая, как среда видоизменяет расу. (.) Моя большая задача — быть строго натуралистом, строго физиологом». Говоря о семье, о которой он пишет, отличительной чертой Ругон-Маккаров, группы или семьи, которую я собираюсь изучить, является их ненасытный аппетит, великий порыв нашего века, устремляющийся к наслаждению.Физиологически Ругон-Маккары представляют собой медленную последовательность несчастных случаев, относящихся к нервам или крови, которые случаются с расой после первого органического поражения и, в зависимости от среды, определяют в каждом отдельном члене расы эти чувства, желания и страсти на короткое время. , все естественные и инстинктивные проявления, свойственные человечеству, результат которых принимает условное название добродетели или порока ». Девятнадцать [из 20] томов. 3/4 красная кожа на мраморных досках. Твердая и прямая.Содержимое чистое и белое. Текст на немецком языке. Подходящий мрамор EPS. Связка твердая. 5,25 «х 8». КОММЕНТАРИИ- «Семья Ругон-Маккар начинается с Аделады Фуке. Родилась в 1768 году в вымышленном провансальском городке Плассан в семье представителей среднего класса (представителей французской «буржуазии»), имеет легкую умственную отсталость. Она выходит замуж за Ругона и дает рождения сына Пьера Ругона. Однако у нее также есть любовник, контрабандист Маккар, от которого у нее двое детей: Урсула и Антуан Маккар. Это означает, что семья разделена на три ветви: первая, законная, одна Филиал Ругон.Они самые успешные из детей. Большинство из них живут в высших классах (например, Эжен Ругон, который становится министром) или/и имеют хорошее образование (например, Паскаль, доктор, который является главным героем «Доктора Паскаля»). Вторая ветвь — низкородные маккары. Это рабочие (L’Assommoir), фермеры (La Terre) или солдаты (La Dbcle). Третья ветвь — Муре (имя мужа Урсуль Маккар). Они представляют собой смесь двух других. Они принадлежат к среднему классу и, как правило, живут более сбалансированной жизнью, чем другие.Поскольку Золя считал, что всем движет наследственность, у детей Аделаиды проявляются признаки исходного недостатка их матери. «. N de ref. del artculo 35193

Hacer una pregunta a la librera

Project MUSE — Роман Генри Джеймса и Золя экспериментальный

примечания

1. Вопросы по проблеме (Лондон 1893), 139; и L’Influence du naturalisme français sur les romanciers anglais de 1885 à 1900 (Париж, 1925), 194–5.

2. «Портрет дамы» (1881), по-видимому, смотрит, как Янус, в двух направлениях: назад к тому, что предшествовало ему в карьере Джеймса, и вперед, к тому, что должно было вскоре произойти; есть, однако, ряд фактов, которые, как мне кажется, достаточно четко отличают работы постпортрета . Следовательно, я считаю более осмысленным и удобным рассматривать портрет как завершающий первый период Джеймса. Факты, на которые я ссылаюсь, следующие: (1) Джеймс Хоторн (1879) ясно звучит как нота прощания с ранними заботами и влияниями (ср.F. O. Mattiessen, American Renaissance [New York 1941], 393), и имплицитно предлагает возможное решение проблемы эмиграции американского художника; (2) «Портрет » действительно относится к этому раннему периоду, поскольку Джеймс работал над ним самое позднее в последние месяцы 1877 г. (см. письмо к его матери, март 1878 г., и ср. Леон Эдель, изд., Selected Letters of Henry James [New York 1955], 52–53), и это последняя трактовка Джеймсом «международной темы» (ср. Европейцы, Дейзи Миллер и даже Вашингтон-сквер) более двух десятилетий; (3) смерть Джорджа Элиота (1880 г.) и Ивана Тургенева (1883 г.), которых Джеймс считал двумя величайшими из ныне живущих писателей и чьи произведения повлияли на написание «Портрета » , возможно, побудила Джеймса обратиться к наиболее близкому по духу из ныне живущих писатели — группа, в которую его ввел Тургенев, chez Flaubert ; (4) смерть обоих родителей (1882 г.), что еще больше оборвало его связи с домом и родиной; и (5) растущая мода на французский натурализм в 1880–1884 гг.; «Искусство фантастики» было опубликовано в 18С4.

3. Хотя я считаю, что влияние французского натурализма имеет большое значение в этот период развития Джемса, я не хочу сказать, что это вся история, что она каким-либо образом полностью объясняет работы восьмидесятых годов. Мое намерение состоит в том, чтобы просто рассмотреть, в какой степени один из аспектов этого влияния прослеживается в рассматриваемых романах, и предположить его вклад в основную фазу творчества Джеймса.

4. Le Roman expérimental, Œuvres complètes (Париж, 1927–1929), XXXV, 26 и 24.

7. Le Roman naturaliste (Париж, 1893 г.), 222.

8. Будущее романа , изд., Леон Эдель (Нью-Йорк, 1956 г.), 92. В конце 1899 г. Джеймс упомянул Золя « героической системы», еще раз, «чтобы публично выразить ей свое почтение. Ибо это было своего рода интеллектуальным уроком. ‖» («Настоящая литературная ситуация во Франции», North American Review , CLXIX [октябрь 1899 г.], 499.)

9. Mes Haines, Œuvres , XXX, 65.

10.См. письмо Джеймса (5 декабря 1884 г.) Р. Л. Стивенсону: «Мои страницы в Longman [«Искусство фантастики»] были просто призывом к свободе…» ( Генри Джеймс и Роберт Луис Стивенсон , изд. Джанет Адам Смит [Лондон, 1948], 102; ср. Письма Генри Джеймса , изд. Перси Лаббок, 2 тома [Нью-Йорк, 1920], 1, 110).

11. Письма , изд., Лаббок, 1, 104; мой курсив.

12. Я говорю «аромат», потому что Джеймс, конечно же, не был заинтересован в подражании тем чертам Золя, которые вызывали скандальную оппозицию в Англии.

13. В Вирджинии Харлоу, Томас Сержант Перри (Дарем, Северная Каролина, 1930). 316.

14. Бостонцы (Нью-Йорк, 1886 г.), 114–15; все последующие ссылки даются на это издание и даются в тексте.

15. Романы и рассказы Генри Джеймса (Нью-Йорк, 1907–1917), V, 174–5, 177; последующие ссылки на нью-йоркское издание с указанием тома и номера страницы даются в тексте.

16. См. V, 137, и о том, как Гиацинт рассматривал себя в зеркале своей комнаты во время своего визита в Медли: «более чем когда-либо ему казалось, что сын мадемуазель Вивье, лишенный всех социальных измерений, вообще едва ли заметная личность» (VI, 6).

17. Принцесса Казамассима (а вместе с ней Бостонцы , возможно) предлагает нам наиболее полную трактовку Джеймсом…

Реальные присутствия и мифические горизонты

  • 1 В его книге Paris dans les romans d’Émile Zola (Paris: Presses Universitaires de France, 1968), Na (…)

1Парижские картины Бодлера вызывают в памяти город, современность которого определяется лишь скрытыми намеками и сигналами.Бодлеровский миф о Париже есть в разных отношениях место противостояния мгновения и вечности, смехотворного и возвышенного, переживания палимпсестной памяти фланёра в городе. Лишь однажды ситуация в поэме получает точную историческую и политическую отсылку. В «Le Cygne» («Лебедь») пересечение nouveau Carrousel, лишь недавно завершившееся как место проявления имперского великолепия Наполеона III, богато политическими воспоминаниями, хотя меланхолия лирического эго, кого внезапно одолевают воспоминания о старом городе, возможно, не столько политическая меланхолия, сколько чувство отчуждения, выходящее далеко за пределы политического сознания.С Золя и его циклом Ругон-Маккар, эта «естественная и социальная история семьи времен Второй империи», миф о Париже, дискурс Парижа коренным образом изменились. Подобно Гюго, Бальзаку и Бодлеру, Золя очарован реальностью Парижа и снова превращает эту реальность в миф1. Придать новую форму дискурсу о Париже будет для него величайшей литературной задачей. . Миф о Париже становится у Золя мифом с четкими политическими и социальными очертаниями.Париж Золя — это Париж Второй империи. Правда, Золя был весьма далек от желания написать миф, будь то миф о Париже или миф о Второй империи. Вместо этого он мечтал соперничать с точными науками анализом наследственных и социальных законов и основательностью положительных и безличных фактов, которые роман должен был синтезировать в однородное целое в противовес традиции сентиментальной и невероятной фантастики романа. старая традиция.

2 В своем знаменитом трактате об экспериментальном романе и экспериментальном методе, применяемом к роману, Золя настаивает на сходстве своего литературного проекта с проектом, который «с силой и удивительной ясностью» преследовал Клод Бернар в своем « Введении в изучение экспериментальной медицины». . Точно так же, как медицина нашла путем метода путь от искусства к науке, роман должен, по крайней мере в принципе, прийти к своего рода новой научной значимости. Дело совсем простое:

  • 2 Эмиль Золя, Le roman expérimental, Paris: Garnier Flammarion, 1971 (1880), 64. Все последующие ссылки (…)

En somme, toute l’opération состоит из предварительных действий в отношении природы, puis à etudier les mecanismes des faits, en agissant sur eux par les Modifications des circonstances et des milieux, sans jamais s’écarter des lois de la nature.Au bout, il y a la connaissance de l’homme, la connaissance scientifique, dans son action individuelle et sociale.2

3 Детерминация наследственностью и средой: здесь мы имеем большой сюжет экспериментального романа, за которым последует цикл Ругон-Маккар . Эта концепция экспериментального романа, однако, имеет только одну ошибку: будучи неспособной фальсифицировать лежащие в ее основе гипотезы, она не может придать им никакой истинностной ценности, что означает, в конце концов, месть воображаемого за его вытеснение.

  • 3 Анри Миттеран особенно неоднократно предостерегал от принятия натурализма Золя как должное: «mé (…)

4Экспериментальный роман становится романом экспериментирования: романом детерминации средой, но также и романом детерминации наследственностью. Золя предается мифу о научности, но, возможно, он служит дискурсу престижа только для того, чтобы оправдать форму романа, достоинства которого совершенно отличаются от достоинств эксперимента, который должен заботиться о научной респектабельности.В то время как в своих теоретических размышлениях, а также в глобальной идеологии Ругон-Маккар Золя провозглашает миф позитивности и научности, в самих своих романах он является создателем нового литературного мифа о Париже. Этот миф, в котором визионерская сила не исключает ярко выраженного ощущения динамики современного мира в постоянном изменении, далек от провозглашенных программных целей экспериментального романа. Мы увидим, что он вписывается в литературную линию Бальзака и, что еще более удивительно, Виктора Гюго.Ибо, будучи далеко не великим романистом эпохи торжествующей экспериментальной науки, Золя никогда полностью не освобождается от визионерского и риторического романтизма. Его великие описания, которые в его романах часто отделяются друг от друга как отдельные блоки, достигают максимального эффекта, когда они движимы великим дыханием интенсивности, видения, вместо того, чтобы быть точным и натуралистическим воспроизведением социального3

.
  • 4 Понятие жизненного мира, по-немецки «Lebenswelt», было введено Эдмундом Гуссерлем в его wo (…)

5Миф о Париже в Rougon-Macquart – это миф о пульсациях жизни, где она достигает максимума энергии и интенсивности. Париж — это место, где жизнь достигает своего пика, рискуя погубить себя от истощения. Эта жизнь по самой своей интенсивности может быть предметом эстетического наслаждения, когда она еще больше визуализируется и усиливается за счет переноса в воображаемое. В великом мифе о Париже 90 134 Ругон-Маккаров 90 135 нет ни личностей, ни героев, запоминающихся сами по себе.Золя нечего противопоставить великим героям современной жизни в бальзаковской комедии или, точнее, он не хочет создавать героев. Каждый человек у Золя лишь олицетворение самой жизни в ее энергетике, в ее трансперсональной логике. Фраза, сравнимая с фразой Растиньяка в конце , отец Горио: «A nous deux maintenant» («Теперь к нам двоим») была бы немыслима в воображаемом мире Золя. Если лица в романе Золя являются лишь олицетворениями самой жизни, то это, во-первых, означает, что они являются эманациями некой среды или, тем более, некоего особого мира в недрах глобального мира города.Существует множество жизненных миров в смысле Гуссерля4, которые утверждают себя внутри городской тотальности. «Человеческая комедия » Бальзака была великим эпосом социальной мобильности. Герои города пересекают границы жизненного мира в городе, чтобы отправиться в новый жизненный мир, еще неизвестный им. Случай очень часто является средством наэлектризованного контакта между двумя мирами города. Таким образом, Бальзак изменяет концептуальные дихотомии, которые мы находим в «Парижских картинах» Мерсье, с которых начинается великий дискурс Парижа в конце XVIII века.Каждый из романов Бальзака отдает весь свой потенциал непредсказуемости городской драме. У Золя, напротив, каждый роман представляет собой систематическую эксплуатацию своих предпосылок. Это восхождение или нисхождение, увеличение или уменьшение жизненных энергий, представленных центральной личностью. В то время как Бальзак выявляет сложность города в ломаной линии судьбы, разрываемой между высшим и низшим слоями общества, Золя ищет самую простую кривую, самую наглядную и посредственную, чтобы проиллюстрировать самое главное. массивные и очевидные силы жизни.Упрекать в этом Золя было бы нелепо. Он ищет простую рамку повествования, чтобы засвидетельствовать великое дыхание жизни, которое приводит его в движение. И дискурс, заключающий в себе это движение повествования, сам по себе является средством выявления самой коллективной жизни, воплощенной в повествовании. Существует дыхание, организующее элементы предложения, и его ритм, продолжающийся от фразы к фразе, пока не исчерпается динамизм речи. Часто отмечалось, что дискурс у Золя — это не просто функция его истории.Он отделяется от истории, чтобы проследить свою завершенность в описании, где дыхание жизни обретает наивысшую интенсивность, где его присутствие, кажется, проявляется как таковое без посредства повествовательной структуры. Именно в этих блоках описания с их почти автономным статусом миф о Париже получает свою наивысшую энергию. Если каждый парижский роман Золя пытается как можно аутентичнее и точнее проникнуть в какую-то хорошо очерченную сторону города, то этот фрагмент, тем не менее, относится к его целостности двояким образом: с одной стороны, конститутивным значением горизонта как воображаемое присутствие целого, сопротивляющееся описанию и напоминающее, тем не менее, обобщающее и мифическое измерение города; с другой стороны, напоминая о присутствии этого целого в изобилии тотализирующих метафор.

  • 5 Цитаты из Les Rougon-Macquart относятся к Эмилю Золя, Les Rougon-Macquart. История природы (…)

6 Следующие размышления будут особенно связаны с пятью романами, в которых присутствие Парижа имеет фундаментальное значение и которые вместе образуют своего рода связный миф о Париже Второй империи, несмотря на тот факт, что другие романы Rougon-Macquart в равной степени отводят городу важную роль.Эти романы: Le Ventre de Paris ( Чрево Парижа, 1873), Une Page d’amour (Любовный эпизод, 1878), Nana (1880), Au Bonheur des Dames (Дамы). ‘ Paradise, 1882) и, наконец, L’Œuvre ( Шедевр, 1886). Эти романы, написанные в течение тринадцати лет, но все задуманные под влиянием падения Второй империи, конституции новой республики и победы Германии над Францией, имеют одну общую тему: Париж как великий пылающий центр. жизни.5

7Новые Рыночные залы, построенные Бальтардом, выдающийся образец той новой архитектуры из чугуна, которая придает Парижу Второй империи свою печать , находятся в центре первого великого романа Золя о Париже. Это современный Париж, потрясающий в своих брутальных красках реальности и гиперреальности, который вызывает Золя, но это прошедшая современность, поскольку Вторая империя уже достигла своего конца, когда Золя начинает описывать этот мир всепоглощающей позитивности, символ ликующая, но краткая позитивность целой эпохи.Между тем Золя ясно видит, что в эту эпоху создается новый ритм жизни, новая массовая цивилизация, отвечающая огромному прогрессу науки и промышленности.

8 Париж с рынками, каким мы видим его во все более и более усложняющемся перспективизме в начале романа, несомненно, является одним из великих памятников нового мифа о Париже, который собирается создать Золя. Вся первая глава рассказывает об одном дне из жизни Холлов и первом дне возвращения Флорана, политического заключенного, сбежавшего из Кайенны, прибывшего в Париж почти голодным.Мадам Франсуа, зеленщик, продающая свои товары в Залах, забирает его рано утром по своему обычному пути к Рыночным Залам. Так Флоран приходит к этому современному комплексу зданий, которого еще не существовало, когда он был депортирован из Парижа. Его первое впечатление от этих освещенных газом конструкций, усиленных его голодом и физической слабостью, — это волшебная игра изящных линий и света. Сначала я цитирую оригинал, чтобы дать вам представление о барочном стиле Золя, вызывающем сверхреальное присутствие новой архитектуры из чугуна:

.
  • 6 Зола об.I, 1960, 609. Английский перевод: Эмиль Золя, Чрево Парижа, пер. Брайан Нельсон, (…)

Mais ce qui le surprenait, c’était, aux deux bords de la rue, de gigantesques pavillons, dont les toits superposés lui semblaient grandir, s’étendre, se perdre, aufond d’un Poudroiement de lueurs. Il rêvait, l’esprit affaibli, à une suite de palais, énormes et réguliers, d’une légèreté de cristal, allumant sur leurs façades les mille raies de flammes de persiennes продолжается et sans fin.Entre les arêtes fines des piliers, ces minces barres jaunes mettaient des échelles de lumière, qui montaient jusqu’à la ligne sombre des premiers toits, qui gravissaient l’entassement des toits superieurs, posant dans leur carrure les grandes carcasses à jour de salles огромны , où Tramaient, sous le jaunissement du gaz, un pêle-mêle de form grises, effacées et dormantes. Il tourna la tête, fâché d’ignorer où il était, inquiété par cette колоссальное и хрупкое видение; et, comme il levait les yeux, il aperçut le cadran lumineux de Saint-Eustache, avec la masse greise de l’église.Села л’Этонна глубокая. Il était à la pointe Saint-Eustache.6

9Никто так не смог передать глубокое и новое очарование этих великих конструкций из чугуна и весь потенциал воображения, который они заключают в себе, как Золя. К воображаемому размаху этих громадных пространств, к дерзости их поэтической рациональности следует добавить фантастическую скорость их реализации, способную в короткое время изменить целый облик города.Ночное видение — это начало серии видений, которые продолжаются от меняющегося света от первого утра до момента полного солнечного сияния. Пока Флоран вспоминает момент своего ареста, движение становится все более интенсивным, открываются первые павильоны с овощами. Именно сейчас Флоран и мадам Франсуа встречают Клода Лантье, художника, хорошо известного рыночным женщинам, который пришел в поисках вдохновения «этот великолепный восход солнца над кучами капусты».Он забирает Флорана, чтобы показать ему залы Большого рынка. На рассвете они входят в освещенные Залы, которые снова видит Флоран, пораженный этим городом внутри города, напоминающим лес и мир:

Florent levait les yeux, смотри ла haute voûte, dont les boiseries intérieures luisaient, entre les dentelles noires des charpentes de fonte. Quand il déboucha dans la grande rue du milieu, il songea à quelque ville étrange, avec ses quartiers отличительные черты, ses faubourgs, ses сел, ses promenades et ses трассы, ses et ses carrefours, mise tout entière sous un ангар, un jour de pluie, par quelque caprice gigantesque.L’ombre, sommeillant dans les creux des toitures, multipliait la forêt des piliers, élargissait à l’infini les nervures délicates, les galeries découpées, les persiennes Transparentes ; et c’était, au-dessus de la ville, jusqu’aufond des ténèbres, toute une végétation, toute unefloraison, monstrueux épanouissement de metal, dont les tiges qui montaient en fusee, les branchs qui se tordaient et se nouaient, couvraient un monde avec les légèretés de feuillage d’une futaie séculaire. (Зола т. I, 621; 20)

10Когда наступает рассвет и газовые фонари гаснут одна за другой, Рыночные залы показывают другую свою сторону, рациональность современной машины:

Et Florent рассматривает les grandes Halles sortir de l’ombre, sortir du rêve, où il les avait vues, allongeant à l’infini leurs palais à jour.Elles se solidifiaient, d’un gris verdâtre, plus géantes encore, avec leur mâture prodigieuse, поддерживающие les nappes sans fin de leurs toits. Elles entassaient leurs geométriques масс; et, quand toutes les clartés intérieures furent éteintes, qu’elles baignèrent dans le jour levant, carrées, униформа, elles apparurent comme une machine moderne, hors de toute mesure, quelque machine à vapeur, quelque chaudière destinée а-ля пищеварение d’un peuple , gigantesque ventre de metal, boulonné, rivé, fait de bois, de verre et de fonte, d’une élégance et d’une puissance de moteur mécanique, fonctionnant là, avec la chaleur du chauffage, l’étourdissement, le branle furieux des маршруты.(Зола т. I, 626; 24 кв. )

11Но теперь в перспективе художника Клода Лантье, большого поклонника гигантских натюрмортов, предстает другая сверхъестественная или гиперреальная сцена, картина дня, поднимающегося над овощами, где изобилие красок превращается в фантасмагорию. Здесь снова чистое присутствие выходит за пределы воображаемого или прекрасного, опыт, который не мог бы иметь глаз ни одного научного экспериментатора:

Mesure que l’incendie du matin montait en jets de flammes aufon de la rue Rambuteau, les legumes s’éveillaient davantage, sortaient du grand bleuissement traînant à terre.салаты, салаты, скароли, цикории, уверты и травы на бис терро, монтрайенские леурсы, эклатанты; les paquets d’épinards, les paquets d’oseille, les букеты d’artichauts, les entassement de haricots et de pois, les empilement de romaines, liées d’un brin de paille, chantaient toute la gamme du vert, de la laque verte des cosses au gros vert des feuilles ; gamme soutenue qui allait se mourant, jusqu’aux panachures des pieds de celeris et des bottes de poireaux. Mais les notes aiguës, ce qui chantait plus haut, c’étaient toujours les taches vives des carottes, les taches pures des navets, semées en quantité prodigieuse le long du Marché, l’éclairant du bariolage de leurs deux couleurs.(Зола т. I, 627; 25)

12Когда Клод уходит, Флоран, тощий, умирающий от голода, чувствует головокружение перед поднимающимся морем еды и овощей, сконцентрированных здесь, в этом центральном органе города, чтобы распределиться по всему организму:

Maintenant il entendait le long roulement qui partait des Halles. Paris machait les bouchées à ses deux миллионов жителей.C’était comme un grand organe central battant furieusement, jetant le sang de la vie dans toutes les veines. (Зола т. I, 631; 29)

Залы в этот момент представляются в полном дневном свете:

L’énorme charpente de fonte se noyait, bleuissait, n’était plus qu’un profile sombre sur les flammes d’incendie du levant. (Зола т. I, 633; ​​31)

Это момент суматохи и интенсивности цветов на их вершине:

Les Cœurs élargis des салаты brûlaient, la gamme du vert éclatait en vigueurs superbes, les carottes saignaient, les navets devenaient лампы накаливания, dans ce brasier triomphal.(Зола т. I, 633; ​​31)

13Однажды, когда мадам Франсуа приглашает Клода и Флорана, ставшего инспектором рыбного отдела Рыночной палаты, на прогулку за город, Клод, лежа на спине в карете, преследует странные размышления, навеянные внезапный вид церкви Святого Евстафия посреди залов:

C’est une curieuse rencontre, disait-il, ce bout d’église encadré sous cette avenue de fonte…. Ceci tuera cela, le fer tuera la pierre, et les temps sont proches …. (Zola vol. 1, 799; 186)

14Клод вспоминает странное пророчество Фролло в « Нотр-Дам де Париж» Виктора Гюго, которое сам Гюго интерпретирует как смену парадигмы от книги в камне к печатной книге. Для Клода смена парадигмы между каменным строительством и строительством из чугуна приобретает еще одно значение. Это изменение мира, основанного на религии, на современный мир, где сама жизнь является высшей ценностью:

Saint-Eustache est la-bas avec sa rosace vide de son peuple dévot, tandis que les Halles s’élargissaient à côté toutes bourdonnantes de vie…. (Зола т. I, 799; 186)

15 Флоран не ответит на эти размышления Клода. Но можно ли их отождествить с размышлениями самого Золя? Кажется очевидным, что Золя хочет заменить воображаемый центр города, который Гюго создал с помощью Нотр-Дам де Пари, , его реальным центром, которым будет современное сооружение из чугуна Рыночных залов, символ материальной жизни и ее потребностей.Кажется, однако, что Золя своим противопоставлением взглядов Клода и Флорана придает этому центру современной жизни глубокую двусмысленность. В то время как Залы как среда являются центром «жирной» (gras) положительной и утверждающей жизни, жизни желудка, но также и абсолютного отсутствия политического сознания, кроме утверждения безоговорочно, Клод, художник, это то, что трансформирует эту позитивность в эстетическое утверждение. Мир воспитания, мяса, овощей — это мир ликующего присутствия, даже если ни один живописец до него не осмеливался придать этому присутствию жалкой жизни всю присущую ему возвышенность.Но именно этот мир присутствия в себе, это ликование желудка вызывает тошноту у Флорана, человека сознательного, имеющего свое место на стороне скудных (maigres). До Сартра именно Золя считал en-soi источником тошноты политического и, можно сказать, метафизического толка. Флоран — новый Жан Вальжан, который, однако, не способен ни способствовать прогрессу мира, ни примириться с ним. Флоран остается человеком отрицания, человеком, чьим замыслом является чистое изменение.Из окна своего чердака он видит горизонт города как живое целое, отличное от фальшивой тотализации желудка. Вот почему он примыкает к группе псевдореволюционеров, таких же революционных сумасшедших, как он сам. Он будет предан, арестован и приговорен к новой депортации в Кайенну. Если положение Золя в этом романе кажется двусмысленным, то необходимо также принять во внимание миф о Маржолене и Кадине, миф об извращенном и жестоком рае, о деградировавшей природе без сознания.Но кажется, что ни извращенный мир Маржолена и Кадина, ни конец Флорана не являются последним словом этого романа о Париже во Второй империи. Потому что если с исчезновением Флорана все как будто снова пришло в порядок, если мир сам по себе кажется свободным от всякого раздражения, то именно этому миру сочтены дни. Настоящий конец романа — это конец Второй империи.

16Флоран — единственный человек в этом замкнутом и густом мире Ventre de Paris , у которого есть чувство горизонта.Вечером на чердаке, прислонившись к окну, он несколько минут созерцает горизонт города. В A Love Episode ( Une Page d’amour ) самой темой романа становится панорама города, простирающегося до его далеких горизонтов. В статье об описании, появившейся в журнале Le Voltaire 8 июня 1880 года и вновь поднятой в том же году в его Экспериментальном романе, Золя объясняет свои намерения относительно Эпизод любви и, в частности, о его великолепные описания Парижа, заканчивающиеся пятью частями, как своего рода панорамная симфония:

dès ma vingtième année, j’avais rêvé d’écrire ce roman, dont Paris, avec l’océan de ses toitures, serait un personnage, quelque selected comme le chœur Antique.Il me fallait un drame in time, trois ou quatre créatures dans une petite chambre, puis l’immense ville à l’horizon, toujours présente, respectant avec ses yeux de pierre le tourment efroyable de ses créatures. C’est cette vieille idée que j’ai tené de réaliser dans Une Page d’amour. (Зола 1971, 235)

17В этом романе, мифическим героем которого является сама жизнь в Париже, где она имеет наиболее яркое проявление, главенствующую роль играет описание.Но эти описания всего города, увиденного с высоты Монмартра под сменой огней времен года, мгновений дня и состояний души, с их великим визионерским движением, вдохновленным городской поэзией Виктора Гюго, далеки от того определения, которое Золя предлагает «научное использование описания, его точную роль в современном романе»: «un état du milieu, определяющий и полный человек» (Zola 1971, 235). Великие пейзажи неба и города здесь — лишь эманации самой жизни и ее непостижимой тайны.Элен, родом из маленького провинциального городка, овдовевшая в Париже и живущая со своей хрупкой дочерью спокойной и уединенной жизнью на высотах Монмартра, имеет только одно отвлечение, а именно великое, вечно меняющееся зрелище неба над городом:

  • 7 Зола об. 2, 1961, 846. Английский перевод: Эмиль Золя, Эпизод любви, пер. CC Starkweather (…)

Hélène, depuis huit jours, avait cette distraction du grand Paris élargi devant les yeux.Jamais elle ne s’en lassait. Il était insondable et changeant comme un océan, candide le matin et incendié le soir, prenant les joies et les tristesses des cieux qu’il reflétait.7

18Это отражение между небом и городом будет зеркалом движений души одинокой женщины-зрительницы. Зрелище жизни заставит ее мечтать о страсти и великом дыхании жизни, которого она не испытала:

C’était la pleine mer, avec l’infini et l’inconnu de ses расплывчато.Paris se déployait, aussi grand que le ciel. Sous cette radieuse matinée, la ville, jaune de soleil, semblait un champ d’épis mûrs ; et l’огромная картина avait une simplicité, deuxtons seulement, le bleu pale de l’air и le reflet doré des toits. L’ondée de ces rayons printaniers donnait aux Chooses une grâce d’enfance. На distinguait nettement les plus petits détails, tant la lumière était pure. Париж, аллея неразрешимого хаоса сестер Пьера, luisait comme un cristal. De temps à autre pourtant, dans cette sérénité éclatante et immobile, un souffle passait ; et alors on voyait des quartiers dont les lignes mollissaient et tremblaient, comme si on les eût views à travers quelque flamme invisible.(Зола т. II, 850 ; 51)

19 Великие панорамные описания у Бальзака, например, в La Femme de trente ans или в начале Père Goriot, всегда имеют аллегорическую рамку, в которую вписана целая система понятийных оппозиций. В A Page of Love тотальность города присутствует только в модусе нечитаемости. Элен не знает города. Когда Жанна, ее дочь, спрашивает ее, ей приходится признаться в своем невежестве.Именно рассказчик своими знаниями дает читателю ориентир, которого у героини романа нет и не хочется иметь. Город остается для нее чужим, и именно зрелище этой нечитаемой странности завораживает ее:

Alors, elles continuèrent à Paris, sans chercher davantage à le connaître. Cela était tres doux, de l’avoir là et de l’ignorer. Il restait l’infini et l’inconnu.C’était comme si elles se fussent arrêtées au seuil d’un monde dont elles avaient l’éternel spectacle, en refusant d’y downre. Souvent, Paris les inquiétait, lorsqu’il leur envoyait des haleines chaudes et troublantes. Mais, ce matin-là, il avait une gaieté et une innocence d’enfant, son mystère ne leur soufflait que de la tendresse à la face. (Зола т. II, 854 ; 54)

20Париж и жизнь идентичны. Жизнь трансформируется в видение, но настоящее присутствие — это дыхание.В самом начале рассказчик говорит о Хелен, живущей спокойной и уединенной жизнью, что «у нее было легкое дыхание», тогда как ее дочь страдает от «проблем с дыханием». Город в его вечных изменениях, в его энергии принесет ей свое дыхание жизни и заставит ее ощутить свое спокойствие как отсутствие жизни. Жизнь города становится дыханием, и это дыхание как бы придает динамизм речи своим переносом главного ударения с конца фразы на ее глагольные формы, то есть на середину фразы, что необычно для французского языка. .Это завораживающее и странное дыхание жизни обретает свое воплощение в образе доктора Анри Деберле, который станет для Элен объектом бурной страсти. Описания панорамы Парижа, следующие за мгновениями дня и времен года, будут следовать по линии накала этой страсти, с момента ее пробуждения до того момента, когда со смертью Жанны она найдет свое воплощение. конец. Деберле для Элен — это жизнь Парижа, очарование неизведанного. Он станет ее любовником, но останется для нее чужим, неведомым, как город:

Quel homme était-ce pour qu’elle lui eût cédé, elle qui serait plutôt morte que de ceder à un autre ? Elle l’ignorait, il y avait là un vertige où Chanlait sa raison.Au dernier comme au premier jour, il lui restait étranger. (Зола т. II, 1090 ; 281)

21Она не знает Деберле, как не знает жизни. После смерти Жанны рассказчик говорит: «[i]l lui semblait qu’une page de sa vie était arrachée» (Зола, т. II, 1083; 273). Эта страница, вырванная из книги жизни, является также страницей, вырванной из книги города. Жизнь города продолжится, жизнь Елены продолжится далеко от Парижа.И все же то, что содержит эта вырванная страница, есть привилегированный момент восприятия города сознанием, которое открывается городу, открывает себя.

22 Une Page d’amour дает читателю чистое зрелище города без каких-либо уточнений социологического или политического толка. Нана, наоборот, как и Le ventre de Paris, тесно связан с Парижем Второй Империи. Эта история восхождения и падения Наны, императрицы империи чувств, является в то же время аллегорической историей Второй империи и ее падения.

23В своих размышлениях об экспериментальном романе и его «чувстве реальности» Золя берет пример «одного из наших писателей-натуралистов», который хочет написать роман о театральном мире. Что он будет делать? «Son premier soin sera de rassembler dans des notes tout ce qu’il peut savoir sur ce monde qu’il veut peindre» (Зола 1971, 215). А потом? «[U]ne fois les document complétés, son roman, comme je l’ai dit, s’établira de lui-même. Le romancer n’aura qu’à distribuer logiquement les faits» (Зола, 1971, 215).Сам рассказ и его дискурс имеют только одну функцию; служить поддержкой для представления документов: «[1] ‘Intérêt n’est plus dans l’étrangeté de cette histoire, plus elle sera banale et générale, plus elle deviendra typique. , donner au lecteur un lambeau de la vie humaine, tout le roman naturaliste est là» (Зола, 1971, 215). Если предположить, что это определение уместно, может показаться, что Золя вовсе не был натуралистом. Скорее кажется, что он использует этот программный натурализм как ширму, за которой следует совсем другая программа.Таким образом, мир театра в Нане становится миром полусвета , который сам станет воплощением социального мира под знаком Второй Империи. Полусвет с его героиней Наной — это мир двойственности между театром и проституцией, мир внешности и распущенности. Именно здесь проявляется физиономия эпохи. « Нана » — роман не о замкнутом мире, а о театре — это роман эпохи.Женщина, вносящая упадок в общественный строй или, более того, являющаяся катализатором упадка, умирает от оспы в тот самый момент, когда вот-вот разразится война против прусской Германии и когда раздаются крики «Берлин, а Берлин! Восторженная масса уже объявляет о конце режима. Полусвет , , как он предстает в своих кричащих красках под кистью Золя, есть обещание счастья в царстве воображаемого, обещание примирения социальных классов, которого ожидала революция 1848 года.Золя видит долгий упадок старого общественного порядка, тогда как, освобожденные от моральных ограничений, ослабляющих его, именно сексуальность, распущенность, проституция разыгрывают гримасничающую комедию мира между закрытыми мирами общества. В этом мире кажущихся удовольствий и иллюзорных союзов Нана, золотая муха и девушка из народа, выполняет свою работу разрушения, морального разложения, прежде чем стать жертвой физического уничтожения болезнью. Дважды роман настаивает на идеологической роли Наны.В статье Figaro, журналист Фошри дает аллегорический портрет золотой мухи, которая есть не кто иной, как Нана:

  • 8 Номер второй страницы относится к английскому переводу: Эмиль Золя, Нана, пер. Джордж Холден, (…)

Elle avait pousse dans un faubourg, sur le pave parisien; et grande, belle, de Chair superbe, ainsi qu’une plante de plein fumier, elle vengeait les gueux et les leavenés dont elle était le produit.Avec elle, la pourriture qu’on laissait fermenter dans le peuple, remontait et pourrissait l’aristocratie. (Зола, том II, 1269; 221)8

24Прежде чем Нана уезжает из Парижа, чтобы вернуться, окруженная легендами о своем богатстве, сделанном на Востоке, и перед смертью от оспы, именно рассказчик возвращается к пророческой статье Фошри:

Son œuvre deruine et de mort était faite, la mouche envolée de l’ordure des Faubourgs, apportant le ferment des pourritures sociales avait emprisonné ses hommes, rien qu’à se poser sur eux.C’était bien, c’était juste, elle avait venge son monde, les gueux et les leavenés. (Зола т. II, 1470; 452)

25Самой выдающейся среди ее жертв является граф Мюффа, сын аристократического рода с суровыми религиозными убеждениями, губящий себя в неистовой страсти, готовый с почти религиозным послушанием терпеть все унижения, которые Нана не любит. ему, и кто нуждается в его деньгах, причиняет ему вред. Разоренный, сломленный, он вернется к религии своих отцов порочным человеком, который не смог освободиться ни от цепей своей унизительной страсти, ни от цепей своего класса и своей религии.Именно глазами Мюффата мы знакомимся с миром, в котором Нана вот-вот станет неоспоримой и роковой королевой. И также его глазами мы воспринимаем одну из великих картин Парижа этого романа, Пассаж Панорамы, символическое место полусвета и его распущенности. Здесь, в этом узком пространстве прохода, где в ливень теснятся самые разные классы общества, граф Мюффа ждет окончания спектакля в Театре Варьете, где Нана играет роль светловолосой Венеры. .Мюффа пришла слишком рано, полная подозрений, ибо Нана не играет в новой пьесе, а ведь она пошла в театр, как Мюффа сообщила консьержка:

Il y avait là une cohue, un défilé pénible et lent, resserré Entre les Boutiques. C’était, sous les vitres blanchies de reflets, un violent éclairage, une coulée de clartés, des gloss blancs, des lanternes rouges, des прозрачные bleus, des рампы de gaz, des montres et des éventails géants en черти де flamme, brûlant en воздух; et le bariolage des étalages, l’or des bijoutiers, les cristaaux des confiseurs, les soies claires des modistes, flambaient, derriere la pureté des glaces, dans le coup de lumière crac des réflecteurs ; tandis que, parmi la débandade peinturlurée desenseignes, un énorme gant de pourpre, au loin, semblait une main saignante, coupée ettachée par une manchette jaune.(Зола т. II, 1259; 209)

26Это анонимная близость любопытных взглядов, непрерывного давления, от которого Мюффа уходит, глядя на витрины. Через этот рассеянный взгляд нетерпеливого человека, боящегося быть замеченным и вынужденного проводить время в ожидании, мы переживаем целую феноменологию китча. Мы видим «демонстрацию бумаг, стеклянных чаш с пейзажами и цветами в них». Это взгляд без сознания, который представляет нам обычные предметы мира, который граф презирает настолько, насколько он очарован самой его вульгарностью:

Bousculé par un passant, le comte, sans en avoir совести, quitta les presse-papiers et se trouva devant une vitrine de bimbeloterie, с учетом того, что воздух поглощает воздух и étalage de carnets et de porte-cigares, qui tous, sur un coin, avaient la meme hirondelle bleue.(Зола т. II, 1259 кв. ; 210)

27И оттуда его мысли, сами голубые ласточки, летят к Нане. Дважды Passage des Panoramas предстает в разном свете. Когда, наконец, граф нашел Нану, которая хотела избежать его, потому что в ту ночь у нее уже была другая договоренность, она снова в Пассаже Панорамы останавливает Мюффа, чтобы посмотреть на выставку ювелира. Мир прохождения мир Наны:

Элль обожает пассаж Панорамы.C’était une passion qui lui restait de sa jeunesse pour le clinquant de l’article de Paris, les bijoux faux, le цинк doré, le carton jouant le cuir. Quand elle passait, elle ne pouvait s’arracher des étalages, comme à l’époque où elle traînait ses savates de gamine, s’oubliant devant les sucreries d’un chocolatier, écoutant jouer de l’orgue dans une Boutique voisine, Prize surtout par le goût criard des bibelots à bon marché, des nécessaires dans des coquilles de noix, des hottes de chiffonnier pour les cur-dents, des colnes Vendome et des obélisques portant des thermomètres.(Зола т. II, 1264; 215)

28Сами вещи кажутся деятелями полусвета в неясном свете прохода. Оставшись наедине с Наной, после отчаянного марша по ночным улицам Парижа де Мюффа вновь оказывается в пустынном и темном коридоре, запертом теперь решеткой, из которой веет влажностью подвала:

Sans pouvoir expliquer comment, il se trouvait le visage collé à la решетка дю прохода де Панорамы, арендатор les barreaux des deux mains.Il ne les secouait pas, il tâchait simplement de voir dans le pass, pris d’une émotion dont tout son cœur était gonflé. Mais il ne distinguait rien, un flot de ténèbres coulait le long de la galerie déserte, le vent qui s’engouffrait par la me Saint-Marc lui soufflait au Visage une humidité de cave. (Зола т. II, 1281; 235)

29Никогда мир прохода, этого не-места 19 -го -го века, не был схвачен с такой социологической точностью.Однако не взгляд летописца, а воображаемый взгляд с его сложными условиями придает этому месту физиономию. И именно здесь начинается миф о проходе, подробно описанный Арагоном в его Anicet ou le Panorama и особенно в его Paysan de Paris, , который станет у Вальтера Беньямина источником его великого мифа о проходе как центр мифа о Париже. Но только у Золя этот отрывок, будучи частью парижского мифа о полусвете и Второй империи, приобретает свое социологическое значение.Прохождение есть не-место par excellence того не-места или места воображаемой реальности, которая есть полусвет. Миф о Нане, идоле общества, пожирающего себя в (он ярится от наслаждения), достигнет своей кульминации в тот момент, когда Нана окончательно погубит Мюффата, подвергающего его крайнему унижению. сцена, где описание снова обретает энергию воображаемого видения:

Dans son luxe royal, la nouvelle chambre resplendissait.Des capitons d’argent semaient d’étoiles vives le velours rose thé de la tenture, de ce rose de Chair que le ciel prend par les beaux soirs, lorsque Vénus s’allume à l’horizon, sur le fund clair du jour qui se мерт; tandis que les cordelières d’or tombant des angles, les dentelles d’or encadrant les panneaux, étaient comme des flammes légères, des chevelures rousses denouées, couvrant à demi la grande nudité de la pièce, dont elles rehaussaient la pâleur voluptueuse. Puis, en face, c’était le lit d’or et d’argent qui rayonnait avec l’éclat neuf de ses ciselures, un trône assez large pour que Nana pût y étendre la royauté de ses membres nus, un autel d’une Византийское богатство, digne de la toute-puissance de son sexe, et où elle l’étalait à cette heure même, découvert, dans une religieuse impudeur d’idole redoutée.Et, pres d’elle, sous le reflet de neige de sa gorge, au milieu de son triomphe de déesse, se vautrait une honte, une décrépitude, une my comique et lamentable, le marquis de Chouard en chemise. (Зола т. II, 1462; 443 кв. )

30 «Нана, — говорил Флобер, — становится мифом, не переставая быть женщиной». Этот миф является в то же время мифом о Париже времен Второй империи.

31 Au Bonheur des Dames 1883 года во многих отношениях приближается к Нана , и все же это похоже на другую сторону мифа о Нане.Потому что здесь роскошь и мода отнюдь не удовлетворяют аппетиты полусвета, являются предметами вожделения честного мира буржуазии и низшей буржуазии. Именно для них предназначен большой универмаг, универмаг нового типа, который служит желаниям нового типа женщин-покупателей, которым он позволяет по разумным ценам участвовать в мире роскоши, недоступном прежде. Нана, героиня полусвета, противостоит Денизе, молодой продавщице модных вещей, племяннице торговца тканями старого стиля Бодю, в дом которого она приходит со своими двумя младшими братьями.Дениз становится продавщицей в универмаге «Au Bonheur des Dames», сокрушительной соперницей Бодю, и, несмотря на некоторые неизбежные перипетии, поднимается от ступени к ступени в почти военной иерархии истеблишмента вплоть до высшего момента, когда она выходит замуж за Муре, владельца и директора крупной фирмы. Мыльная опера кажется изобретением Золя. Когда Дениз входит в универмаг, ее первое впечатление — машина:

.
  • 9 Зола об.III, 1964, 516. Английский перевод: Эмиль Золя, Дамский рай, пер. Брайан Нельс (…)

Si la bataille continuelle de l’argent n’avait effacé les sexes, il avait suffi pour tuer le désir, de la bousculade de chaque minute qui occupait la tête et rompait les membres…. fous n’étaient plus que des rouages, se trouvaient emportés par le Problem de la Machine, abdiquant leur personnalité, addnant simplement leurs force, dans ce total banal et puissant de phalansteres.9

32 Идеальное место для этой машины занимает новая конструкция из чугуна:

При наличии витрэ-ле-курс, трансформируется в зале; et des escaliers de fer s’élevaient du rez-de-chaussée, des ponts de fer étaient jetés d’un bout à l’autre aux deux étages. L’architecte, par hasard Intelligent, un jeune homme amoureux destons nouveaux, ne s’était servi de la pierre que pour les sous-sols et les d’angle, puis avait monté toute l’ossature en fer des colonnes supportant l «Ассамблея des poutres et des solives».Les voutins des planchers, les cloisons des Distribution intérieures, étaient en brique. Partout on avait gagné de l’espace, l’air et la lumière entraient librement, le public circulait à l’aise sous le jet hardi des fermes à longue portée. C’était la cathédrale du commerce moderne, solide et légère, faite pour un peuple de clientes. (Зола т. III, 611 кв. ; 233 кв. )

  • 10 О роли чугунной архитектуры в творчестве Золя см. Karlheinz Stierle, «Imaginäre Räume.Эй (…)

33Зола — Гомер чугунной архитектуры.10

34 Открытие универмага, объявленное стратегической рекламной кампанией, — был ли во времена Золя хоть один специалист в этой области, который мог бы с такой ясностью понять, как работает крупный универмаг? — собирает плотную толпу средних матроны высшего класса и их служанки, но в то же время и мадам де Бов и другие дамы из хорошего общества.Через взгляды мадам Дефорж, очарованной магией режиссуры, мы видим новое сооружение и, более того, через напоминания о Пиранези и Викторе Гюго. Точное описание снова уступает место великому видению:

.

… прибыл в большую галерею, elle leva les yeux. C’était comme une nef de gare, entourée par les railes des deux étages, coupée d’escaliers suspendus, traversée de ponts volants.Les escaliers de fer, à double révolution, développaient des courbs hardies, multipliaient les paliers ; les ponts de fer, jetés sur le vide, filaient droit, tres haut ; et tout ce fer mettait là, sous la lumière blanche des vitrages, une Architecture légère, une dentelle compliquée où passait le jour, la réalisation moderne d’un palais du rêve, d’une Babel entassant des étages, élargissant des salles, ouvrant des échappées sur d’autres étages et d’autres salles, à l’infini. (Зола т. III, 626 ; 249)

35Как и les Halles, рыночные залы, Au Bonheur des Dames — это город в городе, почти сам город.Перед недавно расширенным зданием,

l’horizon tombait en poudre, n’était plus qu’un cadre dédaigné jusqu’aux hauteurs de Châtillon, jusqu’à la обширная кампания dont les lointains noyés indiquaient l’esclavage. (Зола т. III, 763 ; 392)

36Честная роскошь получает свое триумфальное торжество по случаю нового открытия магазина с его «фантастическим зрелищем большой экспозиции в белом», где мадам де Бов не может устоять перед своей «страстью к тратам», которую магазин умеет разжечь.Графиня, ésous le coup de fouet du désir, dans le détraquement de la névrose que ses appétits du luxe inassouvis avaient développée en elle, autrefois, à travers l’énorme et жестокая палатка великих магазинов» (Zola vol. III, 793; 422), стала воровкой и поймана, когда собирается украсть драгоценные кружева. Экспозиция в белом с целым пейзажем белых одежд — белая и буржуазная мечта о невинной роскоши:

On aurait dit un grand lit blanc, dont l’énormité virginale Attentait, comme dans les legends, la princesse blanche, celle qui devait venir un jour, toute-puissante, avec le voile blanc des épousées.(Зола т. III. 767 ; 398)

37Это будет постель Денизы, противостоящая ложу Наны. Не кажется ли, что в Au Bonheur des Dames Золя зачинает современность в обществе Второй империи, которая переживет конец этой эпохи?

38Заканчиваем последний великий роман Золя, где присутствие мира внутри города расположено перед мифическим горизонтом. L’Œuvre, The Masterpiece, , вышедшая в 1893 году, — это снова роман о парижском мире, мире искусства, его производства и коммерческой эксплуатации, но также и роман о городе как горизонте и тотальности, высшем вызов художнику и писателю.Здесь мы снова находим Клода Лантье, друга Флорана в 90 134 Le Ventre de Paris, 90 135, теперь в отчаянной борьбе со своей невозможной концепцией живописи, которая в конце концов уничтожит его. Среди множества названий, которые Золя принял во внимание для своего романа, особо подчеркнем «Рынок жизни» («Foire de la vie»), «О жизни» («De la vie»), «Живая плоть». («Chair vivante»), «Вселенская жизнь» («La Vie Universelle»). Это великая борьба между жизнью и искусством, о которой идет речь в этом романе.Искусство портит жизнь Клоду Лантье, не способному воплотить свои художественные идеи в великое и окончательное произведение. Во время одного из своих кризисов Клод, прогуливаясь по Парижу со своими друзьями-художниками, кажется, снова обретает уверенность, глядя на великолепную tableau de Paris , увиденную перед «Законодательным корпусом»:

  • 11 Золя об. IV, 1966, 74 кв. . Английский перевод: Эмиль Золя, Шедевр , пер.Томас Уолтон (…)

Il était quatre heures, la belle journée s’achevait dans un poudroiement glorieux de soleil. A droite et à gauche, vers la Madeleine et vers le Corps Législatif, des lignes d’édifices filaient en lointaines перспективы, se découpaient nettement au ras du ciel ; tandis que le jardin des Tuileries étageait les cimes rondes de ses grands marronniers. Et, entre les deux bordures vertes des contre-allées, l’avenue des Champs Élysées montait tout là-haut, à perte de vue, terminée par la porte colossal de l’Триумфальная арка, beante sur l’infini.Un double courant de fouie, un double fleuve y roulait, avec les remous vivants des attelages, lesплывущие fuyantes des voitures, que le reflet d’un panneau, l’étincelle d’une vitre de lanterne semblaient blanchir d’une écume. En bas, la place, aux trotoirs огромны, aux chaussées larges comme des lacs, s’emplissait de ce flot continuel, traversée en tous sens du rayonnement des roues, peuplée de point noirs qui étaient des hommes ; et les deux fontaines ruisselaient, exhalaient une fraîcheur dans cette vie ardente.Клод Фремиссэ, кричит: Ах! ce Paris… Il est à nous, il n’y a qu’à le prendre.11

39Жизнь, горящая жизнь, есть жизнь Парижа. Кажется, что это легко перенести в искусство, но на самом деле это будет невозможный проект. Во время прогулок с Кристиной, которая будет его любовницей, моделью и женой, Клод обнаруживает в Новом мосту идеальное место для грандиозного проекта: нарисовать сердце города, нарисовать город, нарисовать Париж, эманация мифа о самой жизни.Он погубит себя в этой работе, он забудет свою жену, он забудет своего ребенка и никогда не достигнет осуществления своего видения. Клод работает в слепой одержимости. Но возможно ли заставить жизнь, заставить так много разных городов, заставить так много перспектив в одном видении? Именно теперь незаметно по его зарисовкам весь город с его тысячей горизонтов, его неисчерпаемой жизнью превращается в женскую аллегорию. Сандос, архитектор, его друг, глядя на картину в процессе, обнаруживает изменение:

.

Il demeura stupéfait en apercevant à la place de la barque conduite par un marinier, une autre barque, très grande, tenant tout le milieu de lacomposition, et que trois femmes occupaient: une en costume de bain, ramant; une autre, assise au bord, les jambes dans l’eau, son corsage à demi arraché, montrant l’épaule ; la troisieme, toute droite, toute nue, à la proue, d’une nudité si éclatante, qu’elle rayonnait comme le soleil.(Зола т. IV, 235 ; 230)

Отвечая на вопросы Сандоса, Клод сам обнаруживает неясную основу своего исследования:

… il ne voulait pas avouer la vraie raison, une idee à lui, si peu claire, qu’il n’aurait pu la dire avec netteté, le tourment d’un symbolisme secret, ce vieux restore du romantisme qui lui faisait incarner dans cette nudité la Chair Même de Paris, la ville nue et passnée, resplendissante d’une beauté de femme.(Зола т. IV, 236 ; 231)

40Именно перед этой женщиной-Парижем, аллегорической и конкретной, присутствием и отсутствием, синтезом философского искусства и чистого искусства, как сказал бы Бодлер, Клод терпит неудачу. Воображаемая женщина, занявшая место его реальной жены и завладевшая всей его жизнью, не может стать реальной как произведение искусства. Прежде чем повеситься, Клод еще раз смотрит на свою неудавшуюся картину:

.

Qui donc venait de peindre cette idole d’une религия не соответствует ? Qui l’avait faite de métaux, de marbres et de gemmes, épanouissant la rose mystique de son sexe, entre les colonnes précieuses des cuisses, sous la voûte sacrée du ventre ? Était-ce lui qui, sans le savoir, était l’ouvrier de ce symbole du désir insatiable, de cette image extrahumaine de la Chair, devenue de l’or et du diamant entre ses doigts, dans son тщетные усилия d’en faire de жизнь ? (Зола т.IV, 347 ; 346)

41Клод, как и Элен, терпит неудачу ввиду мощного, сверхчеловеческого дыхания жизни в городе. Точно так же терпит неудачу Золя со своей программой экспериментального романа. Но эта неудача вместо того, чтобы разрушить его проект, делает его возможным. Золя написал миф о Париже времен Второй империи.

Эмиль Золя


Эмиль Золя

Les

«Tautittons» шо

«Mme, dans la premire enfance, il avait eu presque un dfaut де язык.. . le e et l’ s Principlement qu’il prononait t: tautitton налить соусиссон.»

Пол Алексис, миль Золя: Notes d’un ami , 1882.

мили Золя:

«Момент человеческой совести…»
(Анатоль Франция)

Специальные соусы:

Телефон:

    Ле-Кайе Натуралисты : Socit littraire des amis d’mile Zola.

Centre d’tudes du 19e sicle franais Joseph Sabl — Universit de Toronto . Cherchez les Archives миля Золя

Зола в экспозиции в Национальной библиотеке Франции

Le film: Жизнь Эмиля Золя (1937).

    АЙЗЕН: Международный Ассоциация междисциплинарных подходов и сравнительных исследований, связанных с Эмилю Золя и его времени, натурализму, писателям-натуралистам и художникам, Натурализм и кинематограф мира.

    мили Золя: Sa vie, son oeuvre, enfin TOUT! Pages предлагает par Vroniqua Лейлиот.

    Эмиль ЗОЛА . Сайт посвящен Филиппу Пужолю.

    Эмиль Золя : страницы предлагает Пар Пьер Коэн-Бакри. Voir aussi pages Философия, образование, культура

    Э. Золя. Le site de Jean-Sbastien Macke, avec expositions virginelles и т. д.

    Program du bac franais 1999-2000: Le Naturalisme un roman de Zola ou de Мопассан. «Римский натуралист» [программа 1999–2000 годов].

    ЗОЛА по поводу LETTRES ANGEVINES, ИВОН ЖОЗЕФ-АНРИ.

    ЗОЛА, миля (1840-1902) . Propos par Jisca et LA POSIE QUE J’AIME ….

    Эмиль Золя, Уильям Дин Хауэллс. Прочитайте сейчас бесплатно! (Домашняя страница) .Версия lectronique du livre du clbre Critique Amricain, предлагает en ligne et gratuit par Page By Page Books. Читать классические книги онлайн, Бесплатно.

 

И особенно:  Pour Moi, Сезанн графа Майяна, вымышленная автобиография Поля Сезанна. Например:   Глава Сорок шесть, L’OEUVRE глава о реакции Чанне на роман Золя о живописи, а также портрет Золя. Посмотрите невероятный сайт майя на картинах, рисунках и поэзии графа майя

———

Textes de Zola proposs par  LA BIBLIOTHEQUE ELECTRONIQUE DE LISIEUX:

— Lettre la jeunesse (1897)
— Lettre la France (1898) 
— L’Assommoir au thtre (1881) 
— Pot-Bouille au thtre (1884)

— A propos de Germinal (1885-1888)
Et:   AUTOUR DE GERMINAL : TRAVAUX DU LYCEE MARCEL GAMBIER DE LISIEUX (P.А.Е.)

ZOLA Ле Роман экспериментальный . 1880.

АБУ — АВТОР Эмиль Золя. Л’Аржан , Ла Кюр , Ж’аккуз . Предложение от Ассоциации универсальных библиофилов — ABU Бьенвеню!.

Germinal онлайн. Propos par Bienvenue au Lyce Michel-Rodange Luxembourg.
Les Livres en ligne de Livresse — Жерминаль , миля Золя.По поводу журнала littraire Livresse Romans и авторы.
— Золя, Эмиль — Электронный читальный зал Университета Мэриленда — Университет Мэриленда.

Золя для 21 век

     

    1898-1998 — Le Centenaire de «J’accuse» :


      • Эмиль Золя aux alentours de 1871: портрет Надар, в коллекции Paris et la Commune de 1871 де Северо-Западный университет.
      • Мане: портрет д’Эмиль Золя.
      • Лорг. Плассаны. Эмиль Золя, propos par ЛОРГ.
      • 30 сентября 2002 г. — ЗОЛА Анри Миттеран ‘Le pouvoir du rve, l’intuition du стратегия ‘, например, Л’Юманит.

      • Бальзак и Золя : страницы cres et dies par Joseph E.Цена, tudiant en Linguistique l’Universit de la Caroline du Sud (США).
      • Эмиль Золя: страницы предлагает Пар Сирил Жирар.
      • Эмиль Золя : propos par Jean-Claude CAU et ses Textes et Etudes en Franais (Chtiments, Hugo — Roman Naturalist, Maupassant, Zola — Matres et valets au XVIII, Marivaux, Beaumarchais, Figaro).
      • Золя, Эмиль: по поводу Алена Бонду.
      • Эмиль Золя : на английском языке, Pegasos — Литературные ресурсы.
      • Grasset — DENISE LE BLOND-ZOLA : премьер-министр Эмиль Золя racont par sa fille .

      PAL Конец девятнадцатого века — натурализм Краткое введение : Американский натурализм.
      Натурализм в американской литературе. От Донны М. Кэмпбелл, факультет английского языка, Университет Гонзага.

       

      • L’Assommoir : посещение Лувра в гипертексте.
      • ЗОЛА, Жерминаль. Propos par Pierre Perroud АФИНА: КНИГИ, ЛИТЕРАТУРА, ИСКУССТВО, НАУКА, МИНЕРАЛОГИЯ; Пьер Перро
      • Жерминаль, Эмиль Золя, 1885 г. Онлайн-книга от Элдрич Пресса — Домашняя страница Элдреда.
      • ABU — АВТОР Эмиль Золя : La Cure et «J’accuse» от ABU: Вселенная Библиотеки!
      • Авторский номер Germinal: LES TRAVAUX DU LYCEE MARCEL GAMBIER DE LISIEUX (P.А.Е.)
      • Эмиль Золя: Жерминаль (1885) — в т. 2 книги «Чтение о мире», ред. Брайанс и др.:
      • Пол Брайанс, «Вопросы для изучения Жерминаля Золя»
      • Эмиль Золя; «Нана», «Ла Терре», «Жаккуз» (цензура, 1888+).
      • Врит на марше (с текстом «J’Accuse»).
      • ЛФВ: XIX век: Суортмор, Золя.
      • Золя, Эмиль: доктор Паскаль (Нью-Йоркский университет, медицинские гуманитарные науки: литература, искусство и медицина)
      • Золя, Эмиль: Нана (Нью-Йоркский университет, медицинские гуманитарные науки: литература, искусство и медицина)
      • Критика жизни Фредерика Брауна: Zola, une vie (Le Monde дипломатичный). ЭНН РОВЕРСО.
      • Миля Золя, Фильмография из базы данных фильмов в Интернете
      • Жизнь Эмиля Золя, The (1937).IMDB, Оскар, Лучший Фильм 1937.
      • Обучение с помощью фильмов: Жизнь Эмиля Золя — Темы Искусство-литература; Мир-Франция; Биография-Зола и Дрейфус, специально для Teach With Movies.
      • Грязная лавка: литература и Фильмы (из Этического зрелища , с несколькими комментариями о подходе Золя к реальность): «…Многие рассказы Золя довольно похожи — Ла Кюри, насколько я помню, имел классическую бальзаковскую структуру.Однако Золя, будучи больше социологом, …»
      • Прачечная, Фильмы, То же самое (из Этического зрелища , с несколькими словами о морали — Гюго против Золя и Бальзака)

      Retour la table des Saucissons Комментарии/предложения: =

      Эмиль Золя – Delphi Classics

      Описание

      * Красиво иллюстрированные изображениями, относящимися к жизни и творчеству Золя.
      * Краткое предисловие к романам и другим произведениям. , давая вашей электронной книге вкус оригинальных текстов
      * Отличное форматирование текстов
      * Многие редкие романы, в том числе скандальный первый роман автора, впервые появившиеся в цифровой печати
      * Полные короткие магазины, включая первую книгу Золя РАССКАЗЫ FOR NINON – впервые в цифровом издании
      * Включает знаменитое «J’ACCUSE!» Золя с пояснительным вступлением
      * Специальный раздел критики с эссе известных писателей, таких как Генри Джеймс и Джеймс Джойс, оценивающих вклад Золя в литературу
      * Особенности биография английского переводчика Золя — проследите за литературной жизнью Золя, когда он бежал из Франции в поисках безопасности в Англию
      * Также включает раздел специальных ресурсов, с подробным перечислением генеалогического древа Ругон-Маккаров, а также указателем главных героев и локаций в серии из двадцати романов
      * Научное упорядочение текстов в хронологическом порядке и литературных жанрах
      * ОБНОВЛЕНО редкими рассказами и специальными алфавитный список коротких рассказов, составленный в ответ на отзывы клиентов
      * ОБНОВЛЕНО с улучшенным оглавлением, со ссылками на каждую главу, рассказ и раздел
      * ОБНОВЛЕНО с основополагающим 2-м изданием Предисловие к ТЕРЕЗЕ РАКИН

      СОДЕРЖАНИЕ:

      Ранние романы
      ИСПОВЕДЬ КЛОДА
      ЖЕЛАНИЕ МЕРТВОЙ ЖЕНЩИНЫ
      МИСТЕРИЯ МАРСЕЛЯ
      ТЕРЕЗА РАКЕН
      МАДЛЕН ФЕРА

      ROUGON-MACQUART CYCTION
      Убийство ругонов
      Убить
      Жир и тонкий
      Завоевание PLASSANS
      ABBE Противогрессию
      Его Превосходительство Eugene Rougon
      DRAM SHOP
      A NALM EPISODE
      NANA
      PIPINE HOT
      ДАМСКИЙ РАЙ
      РАДОСТЬ ЖИЗНИ
      ЖЕРМИНАЛ
      ЕГО ШЕДЕВР
      ЗЕМЛЯ
      МЕЧТА
      ЧЕЛОВЕК ЗВЕРЬ
      ДЕНЬГИ
      КРУШЕНИЕ
      ДОКТОР ПАСКАЛЬ

      Три города
      ЛУРД
      РИМ
      ПАРИЖ

      Четыре Евангелия
      Плодородие
      ТРУД
      ИСТИНА

      Рассказы.

Post A Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.