Зарубежная и русская литература: «Чем русская литература отличается от зарубежной?» — Яндекс.Кью

Содержание

ЗАРУБЕЖНАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА, МЕЖДУНАРОДНАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА, ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

ЗАРУБЕЖНАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА, МЕЖДУНАРОДНАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА, ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Словарь Юрия Борева трактует словесную культуру русской эмиграции как абсолютно «уникальное явление в истории мировой литературы», а Александр Николюкин в «Литературной энциклопедии терминов и понятий» добавляет, что «история не знает случаев, чтобы более половины писателей, философов, художников были высланы из страны или эмигрировали на всю жизнь».

Так говорится, прежде всего, о творчестве эмигрантов первой волны, оказавшихся в добровольном или вынужденном изгнании между Первой и Второй мировыми войнами. Но сказанное, думается, распространяется и на вторую волну (это те, кто стали невозвращенцами в ходе и/или результате Второй мировой войны), и на третью, начало которой приходится на середину 1960-х годов, и – уже с известными оговорками – на волну четвертую, объединяющую писателей, покинувших Россию и другие республики бывшего СССР уже после падения железного занавеса.

С оговорками – так как, в отличие от Дмитрия Мережковского, Гайто Газданова, Ивана Елагина, Фридриха Горенштейна или Сергея Юрьенена, такие писатели, как, предположим, Марина Палей, Алексей Парщиков, Дина Рубина или Андрей Кучаев, выбравшие в 1990-е годы зарубежье местом постоянного проживания, вольны в своих решениях, продиктованных отнюдь не творческими или политическими, а любыми другими причинами. Теперь, когда мы рассуждаем о литераторах четвертой, а также во многом и третьей волн, зачастую трудно даже и определить, к какой из ветвей – метропольной или эмигрантской – единой русской литературы они принадлежат. И уже не просматривается принципиальной разницы между, допустим, гражданкой России Марией Рыбаковой, которая училась в Москве, Берлине и Йеле, работала в Голландии, Китае, Таиланде, Австрии, и гражданином США Василием Аксеновым, который, после долгих лет изгнания «

вернулся, – по словам Майи Кучерской, – в центр сегодняшней культурной жизни с какой-то барской небрежностью».

Что, вне всякого сомнения, хорошо говорит о Михаиле Горбачеве и последующих правителях России. Но что позволяет перевести понятие литература русской эмиграции в plusquamperfect и по-новому взглянуть как на свойства, так и на задачи произведений, создаваемых вдали от родины. Так, очевидно, что нельзя уже говорить о сегодняшних русскоязычных гражданах мира, как Андрей Зорин говорил когда-то об Алексее Цветкове: «

Эмиграция становится метафорой смерти или бессмертия, что в заданной системе координат почти одно и то же». И теряет свой смысл оценка, прозвучавшая в размышлениях Сергея Гандлевского о Льве Лосеве и Иосифе Бродском: «Эмиграция, я думаю, прививает бережность к языку – ведь он под угрозой забывания – и, в то же время, оделяет дополнительным зрением, взглядом на родной язык как на иностранный; на живой – как на мертвый». И даже «ситуация двойного отчуждения
» (Борис Хазанов) – и от родной для эмигранта страны и культуры, и от страны и культуры, давших ему приют, – воспринимается ныне не как общая характеристика, а как индивидуализирующий знак писательской самоидентификации. Ибо кто-то, как живущий в Берлине и пишущий ныне по-немецки Владимир Каминер, без всякого отчуждения вписывается в новый для него европейский культурный контекст, а кто-то, как мюнхенец Владимир Войнович или канадец Бахыт Кенжеев, своим для себя ощущает контекст сегодняшней российской литературы. То, что все это стало проблемой личного самоопределения, лучше всего показывает пример литераторов, репатриировавшихся в Израиль, где одни называют себя русскими писателями, живущими в Тель-Авиве или Хайфе, а другие – израильскими писателями, пишущими на русском языке.

И классический девиз Нины Берберовой: «Мы не в изгнании, мы – в послании», с которым прожило несколько поколений русских эмигрантов, и полушутливая фраза Марии Розановой: «Эмиграция – это капля крови нации, взятая на анализ», – уже в прошлом. А в настоящем – союзы и организации русскоязычных литераторов в Израиле, Германии, Молдавии, Австралии, Эстонии, литературные журналы и альманахи на русском языке, издающиеся, кажется, всюду, где собирается больше трех – пяти выходцев из бывшего СССР.

И мысль о том, что понятие эмигрантской литературы пора бы заменить формулой зарубежная или, – как предлагает Александр Бараш, – международная русская литература. «Единственный критерий, объединяющий ее, – говорил, в частности, А. Бараш на семинаре «Геополитика культуры и наш литературный быт» (Иерусалим, 1998 г.), – это язык. Как для английской, французской, испанской, немецкой литературы – нет границ ни государственных, ни топографических, так и современная русская литература – не менее имперская по генезису, характеру и масштабу распространенности – может выйти из искусственной формы, в которой она оказалась по внеположным политическим причинам ‹…›, и попытаться двинуться – по планете всей».

Очень может быть, что по мере естественной реализации этой мечты заново возникнут и отличия русской литературы в России от русской литературы в рассеянии, ныне практически стершиеся.

См. КОСМОПОЛИТИЗМ В ЛИТЕРАТУРЕ; СЛАВИСТИКА, СЛАВИСТЫ

Чем русская литература отличается от зарубежной?.

— Чем, на Ваш взгляд, русская литература отличается от зарубежной?

 

— Если говорить о шедеврах мировой литературы, о Шекспире, Сервантесе, мы увидим, что в них судьба человека рассматривается под знаком вечности. Однако XIX-XX века неизбежно вели Запад к выхолащиванию, оскудению мысли относительно человеческой личности. Между тем, как русские писатели, хотя и не все были воцерковлены, тем не менее, пытались понять, в чем состоит призвание человеческой личности, соответственно, счастье и несчастье человека в той мере, в какой он уклоняется от предначертанного тебе пути.

Метафизическая основа русской литературы: вечные вопросы бытия и человеческого духа, желание понять, в чем состоят запросы нашей бессмертной душ, объясняет неоскудевающий интерес к ней не только в России, но и среди читающих людей всего мира.

 

— Если говорить о добродетелях кротости и смирения, то люди часто путают их с безволием, слабостью. Поясните, пожалуйста, на примерах русской литературы.

 

— Один из самых загадочных образов русской литературы для меня – старик из сказки «Золотая рыбка» Александра Сергеевича Пушкина. Подумаем, что целых 33 года он жил со своей старухой на берегу синего моря. У старухи же, видимо, было депрессивное состояние  духа. Ни улыбки, ни ободряющего слова не видел от нее старик, но с какой выдержкой, умением властвовать собой пытается он найти общий язык с ней. По внешности он не сопротивляется своеволию своей старухи. Выполняя ее капризы, он получает в ответ ругань и тычки, однако, не теряет самого себя, не берется за полешко, но, очевидно, поминая слова Господа о терпении, применяется к ситуации и не теряет надежды, что старуха все-таки образумится. В результате, поэт показывает нам, что кротость и терпение, умение сохранить баланс ума и сердца, остаться собой, услышать человека, даже неадекватно ведущего себя, оказываются победоносными.

По воле нашего поэта, старуха оказывается у разбитого корыта, а старик, хотя и остается в тени, хочется надеяться, что он выходит духовным победителем в этом бескровном поединке. Чем глубже скорбь, тем ближе Бог.

 

Протоиерей Артемий Владимиров.

Почему современная русская литература ничуть не уступает зарубежной

Что мешает российским авторам выйти на зарубежный рынок? Какие жанры любят за рубежом и какие не принимают в России? Как обложка может изменить решение покупателя? Т&Р поговорили с Екатериной Панченко о развитии российских издательств и трудностях, которые стоят перед начинающими авторами.

Екатерина Панченко

Замдиректора Редакции №1 издательства «Эксмо»

Как менялась книжная индустрия за последние 20 лет

Мы пережили бум индустрии в 90-ых годах. Тогда все бурлило, появлялись независимые издательства, книги не подвергались цензуре. Эра свободного книгоиздательства. До некоторых кумиров можно было достать рукой. Помню, как Жоржи Амаду присылал мне сообщения по факсу. И таких воспоминаний у моих коллег было достаточно много.

Потом рынок начал падать — это было неизбежно, такие процессы цикличны. Стали уходить мелкие и средние издательства, за этим было больно наблюдать, ведь за каждым из них стоит личность.

Сейчас наоборот: каждый месяц возникает новое издательское дело или проект. Издатели и авторы осваивают мелкие ниши, которые потом растут, все пробуют новое, иногда ошибаются. Главное, что не стоят на месте.

Почему сложно выходить на зарубежный рынок?

Я всю жизнь работала с зарубежной литературой, сейчас счастлива наблюдать, что появляется больше конкурентных русских авторов, которых хочется почитать без всяких рекомендаций.

Очень редко русские писатели выходят на зарубежный рынок. Основополагающая проблема — это стоимость качественного перевода текста не с английского языка. Это дорогостоящий процесс. Во многих европейских странах перевод принадлежит издательствам, как следствие, гонорары переводчикам большие.

Как издатель вы должны быть на 100% уверены, что книга стоит внимания.

Однако если книга стала известной за рубежом в одной-двух странах — скорее всего она станет мировым бестселлером.

Автор, который собирается выйти на зарубежный рынок, должен спросить себя: интересен ли я мировому сообществу? Чаще всего российские писатели не ориентируются на весь мир и выбирают более узкие темы. Это не хорошо и не плохо — они сами делают такой выбор. У нас мало универсальных историй. Тем не менее, я очень счастлива, когда вижу, что наши авторы продаются за рубежом. Например, громко прозвучал Эдуард Веркин с романом «Остров Сахалин». Он получил признание профессионального сообщества, права на книгу проданы во Франции, Германии и других странах с помощью замечательного литературного агента Юлии Гумен.

Чем российский рынок отличается от зарубежного?

На самом деле, популярность жанров на российском и зарубежном рынках практически не отличается. Однако в России не приживаются, например, шпионские боевики, в то время как в США их активно издают. У нас сам жанр боевика менее популярен. В англоязычных странах проработаны узкие ниши детективов: кулинарные, медицинские, адвокатские. В России их пока что не много, они почему-то неинтересны читательской аудитории.

Русский издательский рынок близок к международному, единственный барьер — это язык. Однако с этой проблемой сталкивается любой автор, который пишет не на английском. У нас, например, с удовольствием читают зарубежные триллеры, а к прекрасным российским образцам, по каким-то причинам, читатели относятся скептически.

В вопросах визуального оформления мы точно не отстаем от зарубежного рынка, а иногда даже опережаем. Благодаря социальным сетям сейчас легко получить фидбэк от зарубежного автора на твое издание. Мы часто получаем такие отзывы, в том числе отмечают и обложки. Счастье издателя — продать свою обложку зарубежному автору.

Некоторые идеи сложно реализовать из-за технических ограничений. Доступны не все полиграфические решения, сорта бумаги, поэтому приходится работать с тем, что есть.

Обложка, особенно для новинки, имеет огромное значение. Ведь именно оформление подталкивает покупателя к решению.

Изображение не должно быть прямолинейным, но в то же время его цель — передать главную мысль книги.

Это визитная карточка автора, импульс, который заставляет покупателя протянуть руки к вашему роману. У покупателя всего лишь три секунды, и обложка способна привлечь внимание за это короткое время.

Кафедра русской и зарубежной литературы

Кафедра русской и зарубежной литературы по праву считается одной из ведущих кафедр филологического факультета. С момента основания в 1932 г. в Мордовском педагогическом институте отделения языка и литературы преподаватели-словесники В.А. Андрофагин, М.Н. Коляденков, Б.В. Маков, П.С. Шишканов, М.И. Наумкин, Г.С. Петров трудились на одной кафедре. Вскоре была создана кафедра литературы, на которую в 1936 г. приезжает М.М. Бахтин с серией лекций. В 1939 г. кафедру возглавил приехавший из Ленинграда А. М. Бихтер, лекции по литературе стали читать И.Д. Воронин (в будущем доктор филологических наук, известный мордовский краевед) и С.М. Петров (впоследствии доктор филологических наук, профессор Института мировой литературы). В 1945 г. на кафедру возвратился для чтения лекций по зарубежной литературе М.М. Бахтин, выдающийся мыслитель ХХ в., внесший неоценимый вклад в развитие философии, литературоведения, теории культуры, эстетики, лингвистики. Его работы, прежде всего «Проблемы поэтики Достоевского», «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса», приобрели всемирную известность, стали методологической основой новых подходов в гуманитарных науках в последние десятилетия ХХ в.

Кафедра всегда славилась высоко эрудированными преподавателями, прекрасно знающими свой предмет, имеющими собственное мнение по самым острым и спорным вопросам науки и педагогики. В интеллектуальную элиту кафедры в разное время входили В.Б. Естифеева, А.А. Савицкий, А.М. Куканов, В.А. Гобов, Т. М. Нефедова, Ю.Ф. Босихин, Д.М. Орлов, А.Г. Сердцева, В.М. Забавина, А.В. Диалектова. А.В. Сыркина, Г.С. Комарова, Г.И. Горбунов, О.И. Снитко. В разное время кафедру возглавляли: М.А. Петракеев (1944–1948), М.М. Бахтин (1949–1961), И.Д. Воронин (1961–1970), А.И. Маскаев (1971–1975), С.С. Конкин (1976–1993), А.И. Брыжинский (1994–1998), В.И. Демин (1999–2002), О.Е. Осовский (2002–2010), Е.А. Николаева (с 2010–2015), О.Ю. Осьмухина (с 2015 по н.в.).

Сегодня на кафедре русской и зарубежной литературы 7 преподавателей с учеными степенями и званиями, из них 5 докторов наук, профессоров. Они работают на всех отделениях филологического факультета и в Институте национальной культуры, где ими читаются такие дисциплины, как история русской и зарубежной литературы, введение в литературоведение, теория литературы, самые разнообразные курсы по выбору.

Кафедра ведет обучение по двухуровневой образовательной системе – бакалавриат и магистратура по направлению подготовки «Филология». Подготовка магистрантов осуществляется по четырем программам: «Русская литература», «Литература народов зарубежных стран», «Филологическое обеспечение международных культурных связей», «Религиозно-философские основы русской литературы».

Профессор О.Ю. Осьмухина руководит подготовкой аспирантов по направлению подготовки 45.06.01 Языкознание и литературоведение (профили 10.01.01 – русская литература и 10.01.03 – литература народов стран зарубежья), которые успешно защищаются в созданном в 2016 г. объединенном диссертационном совете Д 999.061.03 на базе МГУ им. Н.П. Огарева, ННГУ им. Н.И. Лобачевского, НГПУ им. К. Минина по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук.

Русская и зарубежная литература. Сайт М.В. Осмоловского и И.Ю. Осмоловской

АВТОРЫ САЙТА

 

ОСМОЛОВСКИЙ МАКСИМ ВЛАДИМИРОВИЧ

Заведующий кафедрой русского языка и литературы ОАНО Школа «НИКА» города Москвы, учитель русского языка и литературы высшей квалификационной категории, преподаватель философии и логики.

Главный методист программ дистанционного образования проекта Правительства Москвы «Московский аттестат» (2004-2019).

Старший научный сотрудник Московского городского педагогического университета (2010-2012).  

Член Рабочей группы Министерства образования и науки РФ по экспертизе словарей и справочников, содержащих нормы современного русского языка.

Автор электронных учебно-методических комплектов «Русская литература» и «Русский язык для детей-билингвов».

Составитель и главный редактор сборника исследовательских работ учащихся «Ум, алчущий познаний».

Дипломант Всероссийского фестиваля педагогических идей «Открытый урок».

Дипломант премии АКБ «Газпромбанк» в номинации «Социальный менеджер» (2009).

Участник конкурса «Учитель года города Москвы» (2013).

Главный специалист-эксперт Отдела поддержки русских школ за рубежом при Министерстве иностранных дел РФ (2014).

Ведущий телевизионных информационно-политических программ (1998-2003).

Автор ряда публикаций литературоведческого, лингвистического и методического характера, в том числе сборника «Технология многоаспектного изучения литературы как учебной дисциплины».

 

ОСМОЛОВСКАЯ ИРИНА ЮРЬЕВНА

Руководитель кафедры русского языка и литературы ГАОУ Школа №548 «Царицыно», учитель русского языка и литературы первой квалификационной категории.  

Отличник просвещения. 

Методист программ дистанционного образования «Открытой русской школы» (2011-2013).

Старший преподаватель кафедры общеобразовательных дисциплин Института развития образования (2013-2018). 

Редактор журнала «Педагогический поиск» (2013-2018). 

Автор учебно-методического комплекта спецкурса «Зарубежная литература».

Дипломант Всероссийского фестиваля педагогических идей «Открытый урок».

Дипломант Международного конкурса «Лучший учитель-словесник стран СНГ и Балтии» (2004).

Автор ряда публикаций литературоведческого и научно-методического характера. 

Шестой салон Русской литературы в Париже

Традиционно салон «Русская литература» проходит в Париже в первых числах декабря в Российском центре на Бранли.

В этом году, как и почти все многолюдные столичные мероприятия, Салон пройдет в режиме онлайн с 18 по 20 декабря.

В эти дни на сайте Салона появятся интервью приглашенных авторов. Они будут выкладываться на сайт согласно программе мероприятий.

Беседы с писателями и поэтами не исчезнут с сайта после закрытия Салона. Их можно будет посмотреть и прослушать и позднее.

В видеоконференции примет участие Дина Рубина, которая представит свой переведенный на французский язык роман «Синдром Петрушки».

В прямом эфире. Андрей Аствацатуров впервые расскажет о своей последней книге «Не кормите и не трогайте пеликанов».

Приз l’Imaginaire («Воображение») в категории «иностранный роман» в этом году получил фантастический роман Марины и Сергея Дяченко  Vita nostra («Наша жизнь»). О нем также пойдет речь на Салоне.

В переводе Кристины Зейтунян во Франции вышел роман-притча Анатолия Кима «Отец-Лес».

Литературный обзор « Открытия в русской литературе 2019—2020 гг. » сделает  писатель, сценарист, литературный критик Анна Берсенева.

Отдельная страничка Салона посвящена памяти Эдуарда Лимонова.

Литературный мир Франции в этом году вспоминает, что ровно 50 лет назад не стало писательницы Эльзы Триоле (урожденной Эллы Каган), супруги Луи Арагона и родной сестры Лили Брик. О первой женщине, обладательнице Гонкуровской премии,  расскажет Гийом Каши, историк, президент Дома Эльзы Триоле и Луи Арагона.

Вся информация о Шестом салоне «Русская литература» по ссылке https://www.russkayaliteratura.fr/

Как продвигать русскую литературу за рубежом?

Всех любителей русской литературы порадовали две инициативы, представленные в Москве в минувший четверг. Фонд Ельцина сообщил РИА Новости об открытии ежегодной премии Read Russia за лучший зарубежный перевод российских авторов. Также был представлен Институт перевода. Эта некоммерческая организация будет контролировать и координировать деятельность переводчиков с и на русский язык.

Хотя Россия занимает четвертое место в мире по ежегодно издаваемым книгам (после США, Китая и Великобритании), из которых 12% составляют переводы, ситуация с переводами не очень радужная, говорит Владимир Григорьев, заместитель директора Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям. Это может показаться странным, учитывая растущий рынок переводческих услуг и традиционно сильную школу перевода в России. Это все верно в том, что касается переводов с иностранных языков на русский.А вот с переводами с русского на иностранные языки ситуация довольно печальная. За последние 20 лет количество русских изданий за рубежом катастрофически сократилось – это касается как классической, так и современной литературы. Созданная в Советском Союзе система поддержки иностранных переводов – от выпуска книг издательством «Иностранная литература» до приглашения иностранных переводчиков в СССР – развалилась. В результате интерес к русской литературе в мире заметно снизился.Образовался порочный круг: нет интереса у читателей – нет интереса у издателей – мало хороших переводов русской литературы. Постепенно угасает и национальная школа переводов с русского на иностранные языки. Россия сдает позиции литературной сверхдержавы, поскольку удержаться на крайне подвижном международном книжном рынке с помощью устаревших переводов русской классики невозможно. По мнению представителя Роспечати, «на этих руинах необходимо возродить интерес нового поколения лингвистов к русской литературе.Это основная причина создания Института перевода.

Среди его соучредителей авторитетные российские образовательные и благотворительные учреждения: Московский государственный лингвистический университет, Российский государственный гуманитарный университет, Институт литературы имени Горького, Пушкинский дом (Институт русской литературы РАН), Санкт-Петербургский университет, Фонд Ельцина, Библиотека иностранной литературы и другие.

«Нация поднимается к величию, когда запускается масштабный переводческий проект», — уверяет Всеволод Багно, директор Пушкинского дома.«Таких переломных моментов в истории России было как минимум два: в X-XI веках, когда византийские и болгарские книги переводились на русский язык, и в эпоху Петра Великого. Сам будучи переводчиком, Всеволод уверен, что перевод – это серьезное культурное мероприятие, ведь в итоге получаешь не только текст, но и новые знания, идеи, эмоции. Трудно предсказать культурное влияние переведенной книги. Некий французский переводчик, хороший друг специалистов Пушкинского дома, переводил русские сказки Афанасьева.Это издание стало очень популярным во Франции, и под его влиянием в этой стране появилась мода на чтение сказок детям.

Был еще один крупный переводческий проект, напоминает литературовед Дмитрий Бак, академический проректор РГГУ – советский. Он говорит, что у Института перевода есть три стратегические цели: поддержка активных переводчиков; поддержка издательств, инвестирующих в переводы русской литературы; подготовка новых поколений переводчиков.Последнее особенно трудно и невозможно осуществить без государственной поддержки. По мнению филолога, для восстановления школы переводчиков необходимо ввести в систему высшего образования спецкурс «переводчик художественной литературы». Сейчас художественный перевод как специализация разбавлен смежными дисциплинами – например, гораздо выше спрос на специалистов по переводу.

«Перевод художественной литературы — это всегда подвиг, — говорит Бак.С этим трудно поспорить, особенно когда речь идет о хорошем переводе. Между тем найти качественные продукты на рынке переводов не так-то просто. В этом контексте учреждение премии Read Russia Awards является ценной инициативой. Четыре номинации – две для переводчиков современной прозы и поэзии (написанных после 1990 года) и две для переводчиков и издателей русской литературы ХХ века – надеемся, сплотят переводческое сообщество и запустят столь необходимый «восходящий тренд».

Перед Институтом перевода стоит еще одна задача. Существовавшая во времена СССР система перевода этнической литературы на русский язык уже не работает. И наоборот: русская литература не продвигается на постсоветском пространстве. Не следует забывать, что ситуация с русским языком там ухудшается, а значит, это богатство русского литературного наследия нужно как-то донести до местного читателя.

Помимо общих заявлений, у Института перевода уже есть некоторые осязаемые наброски. По словам переводчика Евгения Солоновича, одной из ключевых идей является создание Дома перевода. Есть даже конкретные предложения: один можно открыть в Комарово под Санкт-Петербургом и еще один в Подмосковье. Здесь иностранные переводчики с русского могли побывать вместе со своими коллегами из других стран и, что самое главное, со своими авторами. Это крайне важно для переводчиков, убежден г-н Солонович.

Обе инициативы, представленные в Москве, вселяют надежду на то, что современная русская литература получит шанс вырваться из провинциальной замкнутости, в которой она сейчас пребывает.это на

Издательство русских иностранных языков



Джек и его новые книжные шкафы (Bronwyn Lloyd: 30-1-19)

Недавно мы решили купить новые книжные шкафы. Выше вы можете увидеть до : как они выглядели в день доставки. Ниже вы можете увидеть после : как они выглядят сейчас, я закончил их аранжировку:



Готовая статья (BL: 12-2-19)

Понятно, что вам понадобится немного контекста, прежде чем вы сможете понять, как (и почему) я попал из точки А в точку Б. Прежде всего сам номер:



Комната Анны I (29-1-19)

Когда-то это была спальня моей сестры Анны. После этого он использовался как офис. Но это всегда было немного неудобным местом: слишком тесно для комнаты для гостей и слишком жарко и душно, чтобы комфортно работать днем. Соответственно вывезли всю мебель:



Комната Анны II (29-1-19)

Первым набором книг, которые я пересадил туда, были мои книги по американской истории. Как вы знаете, если вы вообще читаете этот блог, я увлекаюсь всеми аспектами гражданской войны в США, но на самом деле я неравнодушен к большинству великих американских историков-повествователей: Вашингтону Ирвингу, Уильяму Х.Прескотт, Фрэнсис Паркман и их коллеги в двадцатом веке: Роберт Каро, Шелби Фут, Дэвид Маккалоу, Барбара Тачман и Эдмунд Уилсон:



Американская история I (10-2-19)

История Америки II (10-2-19)

Далее следовали детские книги и русские книги, в каждом из оставшихся книжных шкафов:



Детские и русские книги (10-2-19)

Бронуин подарила мне на Рождество две красивые подставки для книг, китайский мальчик и девочка, каждый из которых читает книгу. Вопрос был в том, что поставить между ними?



Китайские подставки для книг (10-2-19)

Моя сестра особенно любила книги, изданные в Издательстве «Русские Иностранные Языки», с характерным дизайном обложки и очаровательно эксцентричным шрифтом:



Издательство «Иностранные языки II» (10-2-19)

Поэтому я решил поставить все тома этой серии (в том числе и те, что когда-то принадлежали ей) и поставить их на центральную пару книжных шкафов. , в противовес троим, поставленным у стены:



Кино и телевидение и т. д.(10-2-19)

Братья Поуис и др. (10-2-19)

Московское издательство «Иностранные языки», основанное в 1946 году, выпускало серию «Классика русской литературы», наряду с «Советской литературой», «Классикой марксистско-ленинской литературы» и другими (в том числе с ласкающим названием «Советская детская литература»). Библиотека для малышей»).

Переводы часто были неуклюжими и неестественными по сравнению с отработанной гладкостью (скажем) версий Констанс Гарнетт, но это только добавляло им очарования. Они казались такими напряжёнными русскими , как-то. Вот список тех, что мне удалось собрать:

  1. Достоевский, Федор. Бедняга. 1846. Пер. Лев Наврозов. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  2. Достоевский, Ф. Белые ночи / Слабое сердце / Святки и свадьба / Маленький герой. 1848, 1848, 1848 и 1857 гг. Пер. О. Н. Шарце. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.



  3. Федор Достоевский: Оскорбленные и униженные (1957)
  4. Достоевский Федор. Оскорбленные и униженные. 1861. Изд. Ольга Шарце. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д. [1957].

  5. Достоевский Ф. Записки из мертвого дома. 1862. Пер. Л. Наврозов и Ю. Гуральский. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  6. Достоевский, Федор.Сон моего дяди / Самый несчастный / Игрок. 1859, 1862 и 1867 гг. Пер. Айви Литвинова. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  7. Достоевский, Ф. Сон смешного человека: Наш человек Марей / Кроткий: Фантазия / Сон смешного человека: Фантазия / Степанчиково и его жители. 1876, 1876, 1877 и 1859 гг. Пер. Ольга Шарце. Эд. Юлиус Катцер. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  8. Гоголь, Николай.Вечера у села Диканька: Рассказы, изданные пасечником Руди Панько. 1831-1832 гг. Эд. Овидий Горчаков. Иллюстрации А. Каневского. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  9. Гоголь, Николай. Миргород: продолжение вечеров в деревне близ Диканьки. 1835. Иллюстрации А. Каневского. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  10. Куприн Александр. Гранатовый браслет и другие истории.Транс. Степан Апресян. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  11. Лермонтов Михаил. Герой нашего времени. Транс. Мартин Паркер. Москва: Иностранные языки, 1956.
  12. .
  13. Пушкин, А. Сказки Ивана Белкина. 1830. Пер. Айви и Татьяна Литвиновы. Иллюстрации Д. А. Шмаринова. Классика русской литературы. Москва: Иностранные языки, 1954.
  14. .
  15. Пушкин, А. С. Дубровский. 1833. Пер. Айви и Татьяна Литвиновы.Иллюстрации В. Колганова. Классика русской литературы. Москва: Иностранные языки, 1955.
  16. .
  17. Салтыков-Щедрин Михаил. Иуда Головлев . 1880. Пер. Ольга Шарце. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  18. Толстой Лев. Детство, Отрочество, Юность . 1852, 1854 и 1857 гг. Изд. Д. Битси. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  19. Толстой Лев.Воскресение: Роман. 1899. Пер. Луиза Мод. Эд. Л. Колесников. Иллюстрации О. Пастернака. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  20. Толстой Лев. Короткие истории. Транс. Маргарет Веттлин. Иллюстрации В. Басова. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.



  21. Воспоминания современников о Льве Толстом (1950-е)
  22. Веттлин, Маргарет, пер. Воспоминания современников о Льве Толстом . Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  23. Тургенев Иван. Зарисовки охотника . 1852. Изд. О. Горчаков. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  24. Тургенев Иван. Три повести: Ася / Первая любовь / Весенние потоки. 1857, 1860 и 1871 гг. Пер. Айви и Татьяна Литвиновы. Классика русской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.



А вот список в алфавитном порядке (по авторам и названиям) некоторых других томов, которые у меня пока нет ::

  1. Иван Бунин
    • Теневые тропы . Перевод с русского Ольги Шарце, н.д.
  2. Антон Чехов
    • Три года . в. 1950. 140 стр.
  3. Гаршин В. М.
    • Аленький цветочек .1959. 179 стр. Фронтис автора. Иллюстрировано черно-белыми рисунками. Тканевая обложка темно-синего цвета… с красно-золотой надписью на корешке и красным цветком на передней панели.
  4. Николай Васильевич Гоголь
    • Тарас Бульба . Перевод с русского О.А. Горчаков. Дизайн Д. Бисти (иллюстратор). в. 1958. 143 стр.
  5. Николай Лесков
    • Очарованный странник и другие рассказы .Перевод Джорджа Х. Ханны. Фотография автора на фронтисписе. нд 346 стр.
  6. Александр Пушкин [Александр Сергеевич Пушкин]
    • Капитанская дочка . 1954. Бежевая бумага на обложке, корешок и титульные листы позолочены.
  7. М. Салтыков-Щедрин
    • Сказки М. Салтыкова-Щедрина . Сборник рассказов. Перевод Дориана Роттенберга и редакция Джона Гиббонса. нд
  8. Лев Толстой [Лев Толстой]
    • Казаки: история Кавказа . Под редакцией Р. Даглиша. в. 1965.
    • Сказки Севастополя . Иллюстрации Петра Павлинова. Классика русской литературы №17. 1950. 154 печатных страницы текста с одной вставной цветной пластиной и полностраничными монохромными иллюстрациями повсюду. Твердый переплет в оригинальной издательской обложке из синей ткани, украшенной утиным яйцом. Позолоченное название и авторская надпись на корешке и на верхней панели. Размер кварто: 10 1/2 дюйма x 8 1/4 дюйма.
  9. И. С. Тургенев [Тургенев, Иван] [Иван Сергеевич Тургенев]
    • Отцы и дети .Перевод с русского Бернарда Айзекса. Иллюстрации Константина Рудакова. 1951. 214 стр. 9 в табл.


    • Иван Тургенев: Муму (1960)
    • МУМУ . нд 78 стр. «Никогда во всей литературе не было более сокрушительного протеста против жестокой тирании».
    • Накануне . 1958. Маленькая лиловая твердая обложка с черными буквами и рисунком на обложке. 179 стр.
    • Рудин . Перевод О. Горчакова. Проиллюстрировано В.Свешников. Дизайн Е. Фоминой. 1954. 138 стр.



Наряду со всей этой русской классикой существовала, возможно, еще более характерная и энергичная библиотека советской литературы:

  1. Горький Максим. Детство. 1913. Пер. Маргарет Веттлин. Библиотека избранной советской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  2. Горький Максим. Мои университеты. 1923. Пер.Хелен Альтшулер. Библиотека избранной советской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  3. Горький Максим. Фома Гордеев. 1901. Пер. Маргарет Веттлин. Библиотека избранной советской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  4. Горький Максим. Артамоновы. 1927. Пер. Хелен Альтшулер. Иллюстрации Д. Шмаринова. Библиотека избранной советской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  5. Рыбаков Анатолий.Кортик: Рассказ. Транс. Давид Сквирский. Иллюстрации О. Верейского. Советская литература для юношества. Москва: Иностранные языки, 1954.
  6. .
  7. Шолохов Михаил. И Тихий Дон . 1926-40 гг. 4 тт. Транс. Стивен Гарри. 1934. Отредактировано и дополнено Робертом Даглишем. Библиотека советской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  8. Шолохов Михаил. Поднятая целина. 1932. Пер. Р. Даглиш. 1935. Библиотека избранной советской литературы.Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  9. Соловьев Леонид. Очарованный принц: Вторая книга приключений Ходжи Насреддина. 1954. Пер. Бернард Айзекс. Библиотека советской литературы. Москва: Иностранные языки, 1957.
  10. .
  11. Толстой Алексей. Хромой принц: Рассказ. 1912. Пер. Леонид Ламм. Библиотека советской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.

  12. Толстой Алексей. Детство Никиты. 1920.Эд. К. Ю. Владимирский, В. А. Зайцев. Транс. В. Короткий. Русские читалки для начинающих. Москва: Изд-во иностранных языков, н. д.

  13. Толстой Алексей. Аэлита. 1923. Пер. Люси Флаксман. Эд. В. Шнеерсон. Библиотека советской литературы. Москва: Изд-во иностранных языков, н.д.



  14. Алексей Толстой: Аэлита (1950-е)



Встряска была в 1964 году, в конце хрущевской эпохи. Первоначальное издательство «Иностранные языки» с его сумасбродным эксцентричным дизайном было разделено на два отдельных издательства: «Прогресс» и «Мир».Первый специализировался на литературе, часто перепечатывая те же тексты, что и его предшественник, в несколько более трезвой и официальной манере, а второй занимался научно-техническими книгами.

Вот список имеющихся у меня книг издательства «Прогресс»:

  1. Достоевский Федор. Оскорбленные и униженные . 1861. Пер. Ольга Шарце. 1957. Серия «Русская классика». Москва: Прогресс, 1976.
  2. .
  3. Достоевский Федор. Идиот .1868. Пер. Юлиус Катцер. 1971. Серия «Русская классика». 2 тт. Москва: Прогресс, 1975.
  4. .
  5. Гоголь Николай. Избранное, I: Из Миргорода / Из Петербургских рассказов / Ревизор. Транс. Кристофер Инглиш. Серия Русская классика. Москва: Прогресс, 1980.
  6. .
  7. Гоголь Николай. Избранное, II: Деревенские вечера под Диканькой / из Миргорода. Предисловие С. Машинского. Транс. Кристофер Инглиш и Ангус Росбург. Серия Русская классика.Москва: Прогресс, 1981.
  8. .
  9. Гончаров Иван. Та же старая история: Роман. 1847. Пер. Айви Литвинова. Иллюстрации Ореста Верейского. 1957. Серия «Русская классика». Москва: Прогресс, 1975.
  10. .
  11. Горький Максим. Буквы . Транс. В. Датт. Эд. П. Кокерелл. Москва: Прогресс, 1966.
  12. .
  13. Лермонтов Михаил. Избранные произведения. Транс. Мартин Паркер, Аврил Пайман, Ирина Железнова и др. Серия Русская классика. Москва: Прогресс, 1976.

  14. Маяковский Владимир. Стихи. Транс. Дориан Роттенберг. Иллюстрации Владимира Ильющенко. 1972. Библиотека советских авторов. Москва: Прогресс, 1976.
  15. .
  16. Пушкин Александр. Избранные произведения в двух томах. Том первый: Поэзия. Вступительное слово А. Твардовского. 1974. Серия «Русская классика». Москва: Прогресс, 1976.
  17. .
  18. Пушкин Александр. Избранные произведения в двух томах. Том второй: Прозаические произведения. Серия Русская классика. Москва: Прогресс, 1974.




Энн Росс (1961-1991): автопортрет

Я надеюсь, что этот новый книжный шкаф станет достойным памятником моей замечательной (и очень скучающей) сестре Анне. Он содержит много детских книг и русских романов, которые она любила, и призван напоминать нам о ней, а также, конечно, существует только для развлечения. Она и не хотела бы этого по-другому.



Кошка из библиотеки дает свое благословение

Литература (Российская Империя) | Международная энциклопедия Первой мировой войны (WW1)

Введение↑

В 20 -м веке русская литература была важным форумом общественного самопознания. Однако эта функция была утрачена во время Первой мировой войны. Революция и гражданская война завершили преобразование литературного истеблишмента, хотя в 1920-х годах последовал еще один короткий расцвет. Хронологическая картина русской литературы начала 20 90 384 — 90 385 века в большей степени ориентирована на разнообразные направления, группы и школы. Хотя некоторые структуры частично сохранились и после 1917 года, они не оказались устойчивыми к политическим, социальным, экономическим и культурным потрясениям, вызванным войной.Точно так же менялись и авторы не только взгляда на мир, но и сюжеты и средства выражения. По этой причине война как исторический контекст литературного творчества (с решающими 1904/05, 1913/14 – 1917/18 и 1921/22 годами) смещается в центр, включая ее взаимосвязь с глобальным революционным подтекстом время.

Когда разразилась Первая мировая война, всего четыре года прошло со дня смерти Льва Толстого (1828-1910), а вместе с ним была погребена и русская литература XIX века. Своим главным произведением, романом «Война и мир » об Отечественной войне 1812 года, « Севастопольскими повестями » о времени Крымской войны (1853-1856), а также многочисленными публицистическими статьями и брошюрами, он задал эталон в России для художественного обсуждения войны. Любые публичные дебаты о влиянии войны на личность, семью и общество должны были обращаться к Толстому. На его влияние ссылались радикальные пацифисты, отвергавшие любую форму военной службы. Толстой поставил под сомнение духовный авторитет православной церкви, которая, по его убеждению, не проповедовала пацифизм, а объявляла воинскую службу патриотическим долгом и даже благословляла оружие.Тем не менее, русско-японская война (1904-1905 гг.) уже создала образы разрушительной силы современной войны, превосходящие все, что было известно ранее. Эта память была еще свежа, когда Россия была застигнута врасплох «Германской войной» в 1914 году.

Напротив, литературный истеблишмент царской империи был хорошо подготовлен к тому, чтобы принять вызов современной войны искусству. В ходе расширения промышленности, продвижения новых технологий в сельском хозяйстве и растущего социального давления, направленного на адаптацию, сфера деятельности издателей и авторов значительно расширилась.Уровень неграмотности быстро снижался, особенно в городах. Знания и опыт стали параметрами прогресса, и государственным учреждениям становилось все труднее удовлетворять растущий спрос и регулировать бесчисленные независимые образовательные инициативы. Ранее почти ничем не сдерживаемые регулирующие институты, такие как цензура, с трудом справлялись с потоком публикаций по постоянно меняющимся областям знаний. В 1904/05 г. предварительная цензура была упразднена, но значительная часть ее полномочий была передана уголовным судам.«Серьезная» литература по-прежнему культивировалась в салонах и кружках и распространялась в больших («толстых») журналах. В то же время «легкие» жанры, такие как приключенческий роман, детектив или светское графическое повествование ( Лубок ), завоевывают все большую долю рынка книг, брошюр, журналов и газет. [1] Все более изощренная популярная культура и дифференцированная, самоуверенная система новостей с большими тиражами, нацеленная на «массового читателя». Железные дороги и телеграфы сократили каналы сбыта и расширили резонансное пространство для «общественности», которая хотела быть в курсе последних событий.Внутренняя политика и международные отношения, экономика и наука, религия и культура освещались и обсуждались более противоречиво, чем когда-либо прежде.

Первоначально от бума печатного слова выиграли и признанные писатели. Тем не менее растущая конкуренция со стороны популярных жанров, но прежде всего со стороны зарождающихся гуманитарных и социальных наук, поставила под угрозу исключительное притязание признанных литературных деятелей на интерпретативную суверенность в вопросах повседневной жизни и мировоззрения.По сравнению с предыдущими десятилетиями влияние «серьезной» литературы постепенно уменьшалось. Крупная форма и индивидуальный автор стали относительными. В этом отношении не Первая мировая война коренным образом изменила литературный мир. Скорее, это ускорило то, что уже было запущено предыдущим взрывом литературной культуры. Несмотря на ужесточавшуюся военную цензуру, эстетический и тематический спектр прозы и поэзии продолжал расширяться и открывал дорогу писателям-самоучкам в литературный мир.Их приветствовали как восходящих звезд «из народа», которые тем самым обрели собственный голос и освободились от интеллектуального патернализма. В то время как «Серебряный век», казалось, продолжался после 1914 года, происходили фундаментальные культурные изменения, которые, в свою очередь, подхватили революции 1917 года и попытались направить их «в демократическое русло». Еще до войны литературоведы наблюдали массово усиливавшуюся тогда тенденцию: в новых исключительных условиях чрезвычайного положения акценты литературного творчества заметно сместились в пользу публицистики.

«Военная литература» ↑

В русском языке нет устоявшегося термина для литературы времен Первой мировой войны. Это может удивить по нескольким причинам. С одной стороны, военные сюжеты, офицеры как современные герои и длительные походы как перипетии истории стали неотъемлемой частью русской литературы с 18 века. Из победных од Гаврилы Романовича Державина (1743-1816), Михаилу И.Ю. Лермонтова (1814-1841) поэтизация многолетней Кавказской войны и толстовское эпическое изображение войны с Наполеоном Бонапартом (1769-1821) как испытания всего общества, Всеволоду М.Мучительные рассказы Гаршина (1855-1888) о русско-турецкой войне 1877 года и восприятие Леонидом Николаевичем Андреевым (1871-1919) и Викентием Васильевичем Вересаевым (1867-1945) русско-японской войны 1905 года как прелюдии к грядущей Катастрофы, война всегда присутствовала среди образованной элиты, но все чаще и в массовом читателе, даже в мирное время. С другой стороны, почти во всех национальных литературах стран, вовлеченных в Первую мировую войну, возникла отрасль литературоведения, которая собирала литературное наследие, классифицировала его по жанрам, темам или социальным контекстам и в конечном итоге исследовала его. [2]

Причина отсутствия России в этом сериале – результат историко-политической драмы. Для большевиков считалось само собой разумеющимся, что революционных событий 1917 года и последовавшей за ними гражданской войны достаточно, чтобы вычеркнуть из исторической памяти три опустошительных года мировой войны. Лишь после повторного открытия «Великой войны», начавшейся до памятного 2014 года, на ум не пришла «потеря» политического и социального эпохального перерыва перед революцией. [3] Между тем методы сокрытия разрыва между 1913 годом, годом порога этого культурного разрыва, [4] и 1918 годом, уже были выработаны во время войны. Дело было, как охарактеризовал информационную практику Генерального штаба один военный цензор, в «систематическом отрицании» фактов, текстов и воспоминаний или в «крайне произвольной их интерпретации». [5] В Советской России открыто разыгрывался идеологический конфликт. Вместо Великой войны эпохальным переломом стал «Красный Октябрь». Воинские доблести, героизация и патриотические чувства перешли к победителям в гражданской войне, которую охарактеризовали как революционную «решающую битву». С тех пор все ресурсы истории и литературы были брошены на эту реконструкцию и повторение. [6] «Военная литература», как она развивалась в странах бывшей Антанты и Центральных держав, таким образом была лишена возможности развиваться в Советском Союзе.

Литературный отклик на опыт мировой войны и ее последствия как бы сохранился в оставленном современниками состоянии.То, что это наследие представляет собой нечто большее, чем неорганизованный архив, принадлежит писателям, литературным критикам и публицистам, которые сразу после начала войны начали обсуждать особенности литературы, столкнувшейся с безответным вызовом. Под впечатлением массовых смертей в самом начале конфликта встал вопрос о роли каждого отдельного автора, о том, как правильно лингвистически и формально отразить события и, наконец, что не менее важно, каков «долг» ( долг ) и какую «ответственность» ( ответственность ) должны взять на себя интеллигенты как граждане государства. [7] Прошли те дни, когда сражения, казалось, проводились в соответствии с установленными правилами, а дуэли, пережиток угасающей аристократической культуры, воплощались в возможности дуэлей на фронте, в которых можно было драться лицом к лицу.

Любая попытка исследовать русскую литературу Первой мировой войны должна быть непосредственно связана с этим наследием, которое сохранилось, а не вновь передано соответствующему поколению путем передачи. [8] Объем и качество этого литературного ресурса требуют теоретического исследования и концептуального порядка.Вслед за жанром «военного искусства» ( батальный жанр, батальная живопись ) в последнее время предлагается говорить о «художественной» или «литературной военной литературе» ( художественная или литературная баталистика ). Плавные переходы к авторам «второго и третьего эшелона», но прежде всего к тривиальной литературе и китчу , не всегда отчетливо различимы. Это особенно верно, когда из-за отсутствия текущего теоретического развития прибегают к интерпретационным схемам советского происхождения. [9] В них воспитательным, дидактическим, идеологическим и нравственным оценкам произведения и автора часто придается большее значение, чем эстетическим или научным критериям. [10] Несмотря на это, подходы, которые рассматривают взаимосвязь между историографией и художественной литературой и учитывают предложения международных исследований, продуктивны. Это относится и к разделам новейшей военной историографии. [11]

Таким образом, началась ревизия литературного творчества 1914–1917/18 годов.Его целью было признать войну доминирующим творческим импульсом. Кроме того, стало доступным множество забытых работ и неизвестных биографических свидетельств. [12] И известные авторы этих лет, и известные только современникам авторы были гораздо более непосредственными причастны к событиям войны, чем хотелось бы думать советскому литературоведению. [13] Значительные разделы международных исследований следуют этому искаженному изображению частично вплоть до сегодняшнего дня. [14] Одно из немногих исключений, тщательное изучение символики Беном Хеллманом в годы войны, появилось только после распада Советского Союза. [15] С тех пор мировая историография перенесла эпохальный разрыв с 1917 г. обратно на 1914 г. [16] Именно война потрясла мировоззрение, нарушила общественные отношения и в конечном итоге привела к революциям. Соответственно война диктовала темы и мотивы и в литературе. В распадающемся политическом порядке авторы искали ориентацию; социальные барьеры пали; женщины захватили новые права; крестьяне и рабочие пробились в литературу. [17]

В общих чертах можно надежно реконструировать степень, в которой широко распространенная сеть издателей, журналов и каналов распространения, библиотек, ассоциаций, частных и общественных мест встреч была затронута ограничениями, наложенными переходом к экономике военного времени. [18] Отдельные исследования подтверждают это знание. [19] Однако многие вопросы остаются без ответа. Как менялись литературные течения и какие возникали заново? Какое влияние культурные авторитеты оказали на литературный истеблишмент? Долгое время о военной цензуре было больше догадок, чем фактов.Однако во многих отношениях он, по-видимому, был слабее, чем, например, в Англии или Франции. [20] Одно широкое обвинение касалось качества литературных произведений. Современные критики сетовали на то, что в основном это националистические религиозные сочинения, посредственность и чепуха. [21] Нет сомнения, что бульварная пресса своими сенсационными репортажами привлекала к себе еще большее внимание, чем до 1914 года. Однако в то же время она предлагала авторам скромные средства к существованию в трудные времена.Рецензии нередко характеризовались накалом атмосферы. Чтобы больше узнать о социальных дискурсах, необходимо узнать больше о реальных вкусах публики. [22] Само по себе место публикации ничего не говорило о значимости рассказов, очерков и статей. С одной стороны, развитие войны поляризовало литературную сцену. С другой стороны, организационные и кадровые перестановки в журналистике не всегда были прозрачными, что усиливало взаимное недоверие.Резкая критика была широко распространена. Тем не менее многих интеллектуалов объединяло стремление сохранить серьезную литературу. Становится очевидным, что образ публичной сферы царской империи во время войны теперь рассматривается совершенно дифференцированно. [23] Культурная жизнь военных лет в целом представляется сейчас совершенно разнообразной и противоречивой. [24]

Упомянутые выше стереотипы советского литературоведения имели двоякий уничижительный эффект. С одной стороны, такие направления или группы, как акмеизм и символизм, широко подозревались в эстетизации и идеализации войны.С другой стороны, догматическая теорема Владимира Ленина (1870-1924) об «империалистической войне» послужила политической дискредитации писателей, которые воспринимали события скорее как сложное антропологическое чрезвычайное положение. Такие термины, как «накануне революции» (вместо «до войны») или «после революции» (вместо «после войны» или «после империи») лингвистически закрепляли смену ракурса. Не индивидуальный опыт, эмоциональная вовлеченность или моральная оценка должны были характеризовать «человека на войне», а политическая убежденность.Соответственно, авторов оценивали по критериям, господствовавшим в политическом дискурсе радикальных партий: их выделяли как «милитаристов» или «пацифистов», как «защитников отечества» ( оборонцев ) или «пораженцев» ( пораженцев ). ), «националисты», «шовинисты» или «интернационалисты». Степень отклонения от линии партии определяла, были ли это временные или принципиальные «ошибки» ( заблуждения ), которые — с помощью Ленина — можно было «преодолеть» или, наоборот, отбросить благодаря постижению послереволюционных реалий. [25] Индивидуальные творческие профили, однако, показывают, как разные и порой противоречивые авторы отреагировали на надвигающуюся катастрофу.

Солдаты-писатели и гражданские писатели ↑

28 сентября 1914 года в газете «Русские ведомости » было опубликовано воззвание «По случаю войны», написанное И. А. Буниным (1870-1953). Более семидесяти известных писателей, художников и актеров, а также большое количество других подписавших документ протестовали против варварского уничтожения невосполнимых культурных ценностей немецкими войсками. [26] Этому примеру подражали не только в самой России, но и в других странах появились аналогичные призывы из области науки, литературы и искусства. Хотя не во всех случаях было ясно, предназначались ли они больше для самоуверенности или только для того, чтобы отбиваться от внешних упреков. [27] Современное свидетельствование знало множество форм, среди которых форма литературных деятелей была лишь одной, хотя и трудно переоцененной для коллективной памяти.Путешествия писателей по войне лишь в редких случаях были прямыми. [28] Это, вероятно, является причиной того, что лишь очень немногие позднее проявляли интерес к переизданию своих произведений этого периода или к раскрытию их якобы недостойных биографических подробностей. Владимир В. Маяковский (1893-1930), например, пошел добровольцем после начала войны, но был отвергнут как политически «неблагонадежный». Однако в октябре 1915 года он все-таки получил уведомление о призыве в армию. Служил в автошколе чертежником в погонах.Попутно он развил свой незаурядный художественный талант, рисуя иллюстрации ( lubki ) к сатирическим стихам. После революции, когда Маяковский поставил свой популярный плакат на службу большевикам, фотографии мобилизованных в царскую армию исчезли в архивах, а генезис его знаменитых плакатов РОСТА замалчивался. [29] В то время как некоторые из авторов служили в армии или в госпиталях, другие работали, чтобы обеспечить солдат и население в целом, призывали к солидарности от имени Имперской армии или принимали участие в пропаганде против вражеских государств и защищали мира по личным или политическим причинам.Эти переживания, будь то личные или опосредованные, находили выражение в рассказах и новеллах, стихах и стихах, фельетонах и памфлетах, дневниках и письмах, создавая многослойную панораму реалистических сцен, вымышленных диалогов, интеллектуальных переживаний, рациональных выводов и эмоциональных переживаний. сочувствие. Это подчеркивает важность литературы для формирования у современной публики образа переживаемого пространства «мировой войны».

Среди писателей, писавших о войне во время или вскоре после нее, тех, кто воевал на фронте рядовыми или офицерами с оружием или находился на санитарном дежурстве вблизи фронта, было незначительное меньшинство.Николай Сергеевич Гумилев (1886-1921), Сергей Михайлович Городецкий (1884-1967), Валентин Петрович Катаев (1897-1986), Бенедикт Константинович Лифшиц (1886-1938) и Михаил Львович Слонимский (1897-1972), например, пошли добровольцами, а Федор Александрович Степун (1884-1965), Борис Андреевич Тимофеев, Всеволод Иванов (1895-1963), Николай Николаевич Асеев (1889-1963), Александр Александрович Блок (1880-1921), Были призваны Ефим Александрович Придворов (1883-1945), более известный под псевдонимом Демьян Бедный, и Николай Сергеевич Тихонов (1896-1979). Софья З. Федорченко (1888-1957) и Надежда Александровна.Лохвицкая (1872-1952), известная как «Теффи», служила медсестрами ( сестры милосердия ). Несколько больше было таких, как Валерий И.А. Брюсов (1873-1924), Федор Дмитриевич Крюков (1879-1920), Евгений Н. Чириков (1864-1932), Виктор В. Муйжель (1880-1932) и Алексей Николаевич Толстой были активными военными корреспондентами. Они часто служили недалеко от полей сражений или в окопах. У них был взгляд изнутри на поле боя или повседневную жизнь солдат. То, что они документировали, часто служило материальной основой для будущих литературных обработок.Александр С. Серафимович Попов (1863-1949) тоже пытался попасть на фронт в качестве военного корреспондента. Однако это ему удалось только тогда, когда он пошел добровольцем на медицинскую службу. С другой стороны, Илья Г. Эренбург (1891-1967) хотел воевать на фронте, его не взяли, но в итоге ему удалось попасть на фронт в качестве военного корреспондента газеты. Валентин Иванович Горянский (1888-1949) отправился на фронт без задания агентства печати. Особый случай возникает в случае с Исааком Э. Бабель (1894-1940).Освобожденный от военной службы студентом в 1914 году, он был направлен в национальную армию в следующем году, но никогда не воевал. С другой стороны, Сергей А. Есенин (1895-1925), по-видимому, был призван в 1916 г., но по многочисленным ходатайствам был приписан к государеву медицинскому взводу. Вересаев был мобилизован как врач, Георгий Дмитриевич Гребенщиков (1882-1964) как фельдшер, который также работал в газете. Наконец, самую сильную группу составили те, кто проживал в тылу или вдали от боевых действий, а иногда и за границей, но формировал свои впечатления на основе изменений жизни «в тылу», а также на основе доступных новостей, личных сообщений или слухов.Среди них Анна Александровна Ахматова (1889–1966), Борис Николаевич Бугаев (1880–1934), известный как Андрей Белый, Иван Александрович Бунин (1870–1953), Максимилиан Александрович Волошин (1877–1932), Маяковский, Осип Мандельштам (1891-1938), Игорь Северянин (1887-1941), Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865-1941), Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945).

Только тщательный биографический анализ произведения автора может доказать, насколько хорошо он или она был информирован, когда писал репортажи, писал стихи, рассказывал или писал эссе о войне. Они определяют, насколько надежными, заслуживающими доверия и «аутентичными» являются отчеты или вымышленные тексты. Несколько случаев, когда это уже было сделано с необходимой широтой и глубиной, указывают на сложность задачи. [30] До сих пор основное внимание уделялось авторам, уже известным до 1914 года, за которыми следовали те, кто сделал себе имя после революции. Последнее обычно оказывало большее влияние на хаотичный год войны и революции, 1917-й, чем на зловещий август 1914-го.То, что произошло между ними, легко становится эпизодом, смутной прелюдией или интермедией. Мало внимания уделяется авторам, чей творческий период закончился в годы войны или которые только творили в это время, а затем погибли, например, в гражданской войне.

Смотреть – Узнавать – Понимать↑

Великая война, четвертая и крупнейшая «современная» война, которую Россия пережила после Крымской, Русско-турецкой и Русско-японской войн, не оставила незатронутой ни одну часть общества. Индивидуально и коллективно воспринимаемая и запоминаемая, война подавляла людей размахом и интенсивностью боевых действий, перенапряжением всех ресурсов. Это событие вызвало целый ряд сильных эмоций, которые обычно остаются под контролем в мирное время – от любви и ненависти до горя и боли, до мужества бороться и страха, паники и фатализма, опьянения и уныния. [31] Квазирелигиозная верность «отечеству» и «отечеству» соседствовала с равнодушием, которое нередко интерпретировалось патриотической печатью как «предательство» или «братание» с врагом.Тысячи, возможно, безымянно погибли на фронте и были похоронены в братских могилах, но они вернулись к семьям в тылу как память об индивидуальной судьбе. Война изменила все – быт в деревнях и поселках и восприятие действительности, а также жизнь авторов. Даже по прошествии двух лет не было видно конца. Писателю Леониду Добронравову (1887-1926) казалось, что страна «изуродована до неузнаваемости» и произвела на свет «совершенно новых людей». [32] Для него Россия стояла на пороге вековых потрясений.Уже в июле 1914 года, но не позднее, чем в первый год войны, критики считали непрекращающийся теоретический спор между «реалистами» и «символистами» изжитым. Ориентированная на реальность манера письма XIX -го -го века уже давно вступила в синтез с фантастикой. [33] В поэзии, напротив, почти незаметно слились целые «школы». Происходило «падение старых богов». Эгофутуристы, кубофутуристы и акмеисты восстали против традиции. [34] «Война в поэзии» теперь существовала в двояком смысле — как литературный мотив и как литературно-историческая метафора. [35]

В начале 1915 года издательство А.С. Суворин издал обширную антологию стихов, написанных за первые три месяца войны. [36] В него вошли Анна Ахматова (со стихотворением «Утешение» [ Утешение ]), Александр Блок («Антверпен»), «Теффи» (т.е. Надежда А. Лохвицкая) («Белые одежды» [ Белая одежда ]), Фёдор Сологуб («Стансы за Польшу» [ Стансы Польше ], «Бог против Начинающего» [ На начинающего Болота ], «Братьям» [ Братьям ], « Утешение Бельгии» [ Утешение Бельгии ], «Вильгельм Второй» [ Вильгельм Второй ]), Зинаида Гиппиус («Три креста» [ Три креста ]), Валерий Брюсов («В Польшу [ Польше ], «Последняя война» [ Последняя война ], «Старый вопрос» [ Старый вопрос ]), Константин Бальмонт («Боевые колокола» [ Благовест бой ] ) и Игорь Северянин («Благословение» [ Благословение ]). Многие другие стихи были написаны менее известными поэтами. Том был организован тематически в соответствии с историческими пейзажами на западной периферии империи, которые теперь стали сценами ожесточенных боев и оккупации центральными державами, такими как Галиция. Затем последовали союзные военные державы Великобритания и Франция, а также славянские «жертвы» Польши (доходы от этого объема должны были пойти на «польскую помощь»), Сербии и Болгарии. Несколько стихотворений были также посвящены Бельгии, в которую немецкие войска вторглись в начале войны.В разделе «Враги» основное внимание уделялось только Германскому рейху, хотя отдельные работы касались и «Австрии». Большинство остальных стихов были закреплены за ключевыми словами или дифференцированы по внешней форме. Например, можно найти разделы «Славянство» ( славянство ), «Дом» ( родина ), «Казаки» ( казаки ) и «Медсестры» ( сестры милосердия ). Это были популярные мотивы, которые были обновлены применительно к войне. В частности, добровольная служба женщин в военных госпиталях занимает исключительное положение, соответствующее ее месту в государственной пропаганде. В конце следуют резкие стихи из жанров «юмор и сатира» или фольклора ( народное творчество ).

Обширный том, выпущенный в условиях значительного дефицита времени, претендовал на то, чтобы дать поэтическое выражение непреодолимым чувствам населения в начале войны. На этом раннем этапе преобладали оптимистические патриотические настроения, несмотря на первые поражения, приведшие к большим потерям.Россия, сказано в другом месте, пойдет к победе «в вихре битвы» с «огнем» и «железом» и тем закончит войну, которую она не хотела, но должна была вести «для спасения своих братьев». [37] Отдельные основные мотивы повторяются в нескольких вариациях: нерушимое единство «всех племен» страны с Царем, готовность России жертвовать собой за «славянских братьев» за пределами своих имперских границ, «невинно пролитая кровь» в отражении агрессора, горе женщин и детей по поводу потери мужей и отцов, одинокая смерть героя и массовая гибель, военный плен, военные зверства немцев на Западном фронте, возвращение Старославянские воины ( богатыри ), и покровительство святых, особенно св. Георгия, для верных сынов России. Именно религиозная мотивация вездесуща и в образе карающего божьего кулака у Сологуба, и в победоносной позе воскресшего Христа у Тэффи, и в последовательном построении стихотворения-молитвы у Копыткина. [38]

В период с 1914 по 1917 год вышло более 300 альманахов и антологий. Из-за разнообразия содержания этот формат был очень популярен и может рассматриваться как барометр соответствующих настроений в армии и населении, которые в решающей степени зависели от переменчивой судьбы. войны и ситуация со снабжением. [39] Но поэзия, которая была предана коллективному делу, также вызывала сомнения в том, что искусство — несмотря на его разнообразие — не было полностью принесено в жертву социальной активности. «Настоящий поэтический потоп» последовал за началом войны, заметил один критик. Неизвестные поэты чувствовали себя призванными «играть на боевой лире», основывали свои рифмы на житейских знаниях и в итоге давали «чисто газетный стиль» ( чистая газетность ). [40] Это суровое суждение могло быть верным во многих случаях, особенно когда патриотизм и национальный пафос «руководили пером.Война перевернула культурную сцену и потрясла якобы устоявшиеся представления. Насколько непостоянным и противоречивым могло оказаться суждение в отдельных случаях, можно изучить на примере Сологуба, которого нередко сводили к поэту-«шовинисту», или Гумилева, «самого нечитанного» поэта ХХ -го века, который имел репутацию человека, слишком легкомысленно относящегося к «идее агрессии». [41] Критики также использовали термин любочность в обобщающем и иногда пренебрежительном смысле, когда повсеместное стремление быть «близким к народу» или использовать доступный, образный и живой язык подвергалось критике как вульгарное, примитивное, или банально. [42]

В то время как одни голоса призывали к защите «национальной культуры», о которой они, казалось, узнали только благодаря вновь обретенной внешней угрозе, другие предположили, что нельзя избежать того, что продолжающаяся борьба принесет невосполнимые потери материальных и идеальных ценностей. . Общество должно было быть готово начать все заново после войны. В этом смысле Блок и Волошин видели в поэзии «сейсмограф», указывающий не только на грядущую гибель, но и на великие ожидания восстановления. [43] Маяковский, имевший весьма двойственное отношение к войне, считал, что недостаточно просто «писать о войне» ( письмо о войне ) или о ее «декоративной стороне», но поэт должен «писать с войной» ( писать войною ), теперь, когда «все есть война», тем самым давая ей возможность говорить самой за себя. [44]

Среди прозаиков Алексей Николаевич Толстой был одним из самых известных. В бою не участвовал, а с фронта вел репортажи в качестве военного корреспондента.Его статьи и заметки породили рассказы и романы, большая часть которых была опубликована уже после революции. Поэтому важно не смотреть на его взгляд на войну исключительно ретроспективно. В начале войны А. Толстому был тридцать один год. Недолго пробовал себя в стихах, но затем переключился на прозу и добился первых успехов как драматург. В рассказе «Обыкновенный человек» ( Обыкновенный человек ), написанном в 1914 году, он вплотную подводит читателя к первым боям.Словно мозаику, он сложил обрывки разговоров, бытовые сцены на боевых позициях, виды разрушенных деревень и городов. Среди грязи и смрада солдаты и офицеры дают волю чувствам ненависти, контрастирующим со стилизованными описаниями пейзажа. Раненый офицер, брошенный на землю и смотрящий на звезды, находится на грани смерти. Эпизод явно основан на известной сцене из романа Льва Толстого «Война и мир». Смутно пострадавшему кажется, что он видит за фасадом борьбы скрытый смысл, ощущает величественную тишину, видит знакомые вещи и лица, проходящие мимо, залитые ярким светом.Странное чувство радости охватывает его. [45]

Стремление А. Толстого не только резко охарактеризовать войну, но и осмыслить ее с разных точек зрения еще отчетливее проявляется в «Рассказе человека в пути» ( Рассказ проезжого человека ). Она была издана на третьем году войны, непосредственно перед Октябрьским переворотом 1917 года. Война как событие, в той или иной степени затронувшее все общество, уже не может быть здесь отделена от последовавшего за ней революционного кризиса, дестабилизировавшего Россия после отречения царя в марте того же года.В разгар драматических событий А. Толстой рисует мимолетный портрет поколения самодостаточной интеллигенции, извлекшей выгоду из модернизации, но все более обнаруживавшей свою неспособность действовать (самостоятельно) во время Великой войны и революции. Перед лицом боев с большими потерями и беспрецедентным напряжением сил они переходят к мышлению о многонациональной империи как о «нации». Но бегство в патриотизм оказывается противоречивым и в конечном счете саморазрушительным. Автору удается сделать понятным опыт шока для первых добровольцев и призывников, перебравшихся в Восточную Пруссию летом 1914 года.Ошеломленные, вчерашние мирные жители смотрят на горящую железнодорожную станцию, проходя мимо, вздрагивают от первого пушечного грохота и видят первых мертвецов, лежащих рядом с ними. Им некогда осмыслить «темные масштабы» происходящего и сориентироваться в «огне и дыму». Им кажется, что они в азартной игре: чужая смерть — приз, а собственная — козырь соперника. Постепенно они привыкают к ужасающим образам: «А красные лужи, оторванные руки и головы — черт с ними, не хочется! Став убийцами, мы, подобно животным, почувствовали жизнь…” [46]

Подобно тому, как поэты стремились запечатлеть в звукоподражании звуки фронта, шум, характерные свистящие звуки, так и прозаики пытались в повествовании подражать тому, к чему стремились красками в искусстве художники-баталисты ( художники-баталисты ). Сцены были воспроизведены максимально точно со словами и краткими деталями, чтобы дать читателю восприятие со стороны. Композиционные элементы напряжения служили внутреннему переживанию и интерпретативному объяснению.Но были сомнения, достаточно ли общеупотребительной лексики, чтобы передать необычное в языке. У Степуна, принимавшего участие в боях в Галиции в чине прапорщика, сложилось впечатление, что такие термины, как «знать» ( знат ) и «понимать» ( понимать ) утратили в этой войне свою достоверность. Уже не самоочевидно, что человек действительно понимает то, что он видел. «Война — вещь странная и совершенно непонятная», — гласит первое «Письмо к матери» в его эпистолярном романе.Самое страшное было не в материальном ущербе, а в том, что он сделал с сознанием людей. [47]

Заключение: Литература как военная память↑

Материалы и формы повествования, мотивы и темы, стилистика и использование метафор раскрывают понимание этого эпохального разрыва. Русский авангард тесно переплелся с европейским и мировым авангардом. В связи с этим возникает вопрос, насколько еще правдоподобен тезис об особом революционном пути России.Несомненно, эпоха Великой войны, включая ее предвоенные (Русско-японская, Балканские войны) и послевоенные (Гражданская война, Польско-советская война), стала не менее глубоким биографическим и творческим историческим переломом для большинства русских авторов, чем это сделали для их современников в других воюющих странах. Тем не менее, можно с полным основанием сказать, что России не хватает «великого» романа (сборника стихов, пьесы), который, как и произведения Герберта Уэллса (1866–1946) и Веры Мэри Бриттен (1893–1970) в Великой Великобритания, Анри Барбюс (1873–1935) и Гийом Аполлинер (1880–1918)) во Франции, Эрнест Хемингуэй (1899–1961) и Джон Дос Пассос (1896–1970) в Северной Америке или Арнольд Цвейг (1887–1968), Эрих Мария Ремарк (1898-1970) и Эрнст Юнгер (1895-1998) в Германии символически ассоциируются с войной и выступают за коллективный опыт. Противопоставить этому можно то, что литературоведы игнорировали соответствующие подходы. Более того, хаотические обстоятельства, связанные с выходом России из войны и последовавшей за ней революцией, способствовали маргинализации военной литературы в целом. [48] Только сегодня военных писателей других стран сравнивают с их русскими современниками. [49]

На фоне корпуса русской литературы 1914-1917/18 годов, лишь кратко очерченного в рамках данной статьи, становится ясно, насколько велики были усилия по замалчиванию и «забыванию».Еще в 1920-е годы были попытки продолжить нить литературы от позднего царского ампира к раннему советскому современности. После этого было лишь несколько ярких исключений, выделявшихся литературными маяками в разное время. Заслуживают упоминания в этой связи романы «Путь страдания» ( «Хождение по мукам» ) А. Н. Толстого, [50] «Тихий Дон» ( Тихий Дон ) М. А. Шолохова ( 1905-1984), «Жизнь Клима Самгина» ( Жизнь Клима Самгина ) Максима Горького (1868-1936), «Доктор Живаго» ( Доктор Живаго ) Бориса Л. Пастернака (1890–1960) и «Август 1914» ( августа четырнадцатого ) Александра Ивановича Солженицына (1918–2008). Особого внимания заслуживает Валентин Сергеевич Пикуль (1928-1960), чьи исторические лайт-романы широко читались в позднесоветский период, но почти не рассматривались литературоведами. [51] Большое место в этих романах занимает тема войны и царской армии. Если, с одной стороны, автору позволяли осторожно пересматривать некоторые советские стереотипы о мировой войне, то, с другой стороны, его произведения довольно откровенно пропагандировали националистические и антисемитские настроения.В конце концов, в рамках небольшой неформальной культурной сцены всегда существовал интерес к темам, выходящим за рамки официального советского канона. [52] Литературная продукция русской эмиграции, в которой оказались многие авторы военного времени после послереволюционного «исхода на Запад», и сегодня играет важную роль. Здесь культивировалось наследие «Серебряного века», продолжались газеты и журналы, управлялись вотчины, создавались архивы. [53] Постсоветское литературоведение взяло за основу этот фундамент, когда оно началось, чтобы исследовать Первую мировую войну как область исследования, даже раньше, чем это сделали историки.В этом суть обновленной русской коммеморативной культуры: она берет пример с зарубежья, занимается могилами войны, оплакиванием жертв, культом павших «героев».

Между тем дискурс о «военной литературе» неуклонно набирает обороты. Конечно, она не заменяет огромной литературы революционной эпохи, но требует пересмотра ее предпосылок, критериев отбора и интерпретационных подходов.Эта работа идет полным ходом. Уловка помещения 1914-1917/18 годов в континуум «до революции» больше не действует. Как экзистенциальный опыт и в то же время поэтический вызов, Первая и Вторая мировые войны должны идти рука об руку. В какой степени стратегии выживания, поведенческие паттерны и способы мышления или языковые условности, метафоры и формы выражения, т. е. феноменология литературы в чрезвычайных условиях, передавались здесь, остается открытым вопросом. [54] В истории нет ничего необычного в том, что своды знаний остаются позади в своей эпохе.


Николаус Катцер, Немецкий исторический институт Москва

Проверено внешними экспертами от имени главных редакторов

Переводчик: Джошуа Р. Крокер

Читая русскую литературу, нельзя понять, как думают русские

Русскую литературу должен читать каждый, особенно когда бывший верховный главнокомандующий объединенными силами НАТО в Европе говорит, что это улучшит международные отношения.Все мы, включая политиков, были бы умнее для этого. Но для большинства социологов связь Ставридиса с великими произведениями художественной литературы с политическим поведением выглядит сомнительной.

Во-первых, культура — это не то же самое, что высокая культура — романы, стихи и произведения искусства, вписанные в четкий национальный канон. Нет особых причин думать, что Достоевский, например, раскрывает что-то более существенное в том, чтобы быть русским — или, по крайней мере, быть русским сегодня — чем, скажем, русскоязычный хип-хоп.Даже в этом случае трудно понять, какие творческие произведения являются вневременным выражением культурных ценностей, а какие отражают важный, но преходящий момент в жизни страны.

История продолжается под рекламой

Если вы хотите узнать что-то важное о том, что значит быть американцем, вам лучше почитать Уолта Уитмена или Дэвида Игнатиуса (в его роли романиста, а не эксперта)? Игнатиус, пожалуй, лучший выбор, по крайней мере, если вы пытаетесь понять, как вашингтонский истеблишмент смотрит на глобальные дела.Уитмен: «Я противоречу самому себе? / Очень хорошо, тогда я противоречу самому себе, / (Я велик, я вмещаю множество)» — может сказать нам что-то о Соединенных Штатах, но именно то, что является предметом интерпретации. Ни структура, ни содержание не являются хорошим руководством. «Мертвые души» Гоголя, например, заканчиваются на середине предложения, и этот факт, по словам Ставридиса, свидетельствует о «неспособности русских предсказывать связное будущее». Но опять же, Джеймс Джойс в «Поминках по Финнегану» и Томас Пинчон в «Радуге гравитации» использовали ту же технику, но было бы трудно свести любую работу к набору уникальных ирландских или американских ценностей.

Во-вторых, национальные литературные каноны строятся определенным образом по определенным причинам. Они не являются естественным результатом набора культурных ценностей, уникальных для данного языка, региона или образа жизни. Они формируются глобальными рынками, идеологией чистоты и национализма, представлениями о том, что значит быть образованным человеком, а часто и простой случайностью. Канон также меняется со временем, и то, что не попало в списки великих литературных произведений, может быть более красноречивым, чем то, что включено в него.

Рассмотрим еще один пример из США. Если бы вы могли прочитать только трех американских авторов, чтобы понять суть политики США, выбрали бы вы Натаниэля Хоторна, Генри Джеймса и Уильяма Фолкнера? Или было бы разумнее выбрать Зору Нил Херстон, Джеймса Болдуина и Тони Моррисон? Помимо сюжетных линий произведений этих писателей, важный факт для понимания чего-то существенного в американской культуре заключается в том, что этих писателей до сих пор часто называют «великими афроамериканскими писателями», а не простыми американскими писателями.В качестве руководства для данного общества метафакты о каноне могут быть более надежными, чем сам канон.

Продолжение истории под рекламой

Как только вы начинаете пытаться превратить писателей в окна — превращая художников в предполагаемых осведомителей о вечной душе нации — проект быстро рушится. Возьмем еще раз Гоголя, одного из писателей, которого Ставридис выделяет как ключевой образец русского ума. Гоголь был тем, кого мы сейчас назвали бы украинцем. Он родился в казацкой деревне на востоке Украины (тогда входившей в состав Российской империи) и начал свою карьеру с написания коротких рассказов, в которых соединил свой опыт провинциальной жизни.Помимо своих замечательных романов об абсурдности имперской бюрократии, он также был автором «Тараса Бульбы», романтической эпопеи о восстании казаков против Польши — произведения, которое сегодня является символом отношения многих украинцев к России. Одни и те же разнообразные нити проходят через творчество любого писателя. Является ли Гэри Штейнгарт, например, уникальным русским эмигрантским голосом или в основном нью-йоркским?

Тем не менее, хотя утверждения Ставридиса не вполне обоснованы, он поднимает ряд важных вопросов о том, как социальные науки (и, если уж на то пошло, политики) относятся к культуре.Является ли культура вообще вещью, и если да, то как она влияет на то, как люди и страны действуют в международной системе?

Истоки регионоведения — глубокого изучения истории, культуры, экономики и политики отдельных регионов мира — лежали в том, что можно было бы назвать гештальт- видением общества: идеей о том, что для того, чтобы «получить» место и его жителей, вам нужно увидеть их как единое целое, чтобы попытаться охватить своим мозгом всю полноту их коллективной жизни. В Соединенных Штатах эта точка зрения привела к работе в академическом и политическом мире, которая была одновременно дурацкой и случайной.

Продолжение истории под рекламой

Во время Второй мировой войны Управление военной информации США запустило серию «исследований национального характера», направленных на определение основных черт немецкой и японской культур. Одним из них позже стала «Хризантема и меч» (1946), знаменитое исследование Японии антрополога Рут Бенедикт. Книга сегодня читается очень похоже на схему Ставридиса о России (хотя она основана больше на антропологических исследованиях, чем на литературных классиках), но работа Бенедикта действительно привнесла некоторые нюансы в американскую версию.С. Послевоенная оккупация Японии. Среди прочего, он побуждал оккупационные силы действовать осторожно, когда дело доходило до возни с местными важными учреждениями и символами, такими как японский император.

В Советском Союзе аналогом Бенедикта была книга Джеймса Биллингтона (1966) с таким же названием «Икона и топор» (вскоре ушедший на пенсию с должности библиотекаря Конгресса). Один из ключей к Советскому Союзу, считал Биллингтон, лежит в глубоких культурных чертах православной христианской духовности, с ее доминирующим фокусом на мире грядущем, а не на мире прямо сейчас, и преобразующей, подобной топору силе государство, рубящее и формирующее общество в соответствии со своим идеологическим видением.Как и работа Бенедикта, работы Биллингтона помогли сформировать представления о советском обществе, утверждая, что его русское ядро ​​было многомерным, а не вневременным тоталитаризмом. Схема была упрощенной, но основное сообщение было более сложным: существуют русские культуры во множественном числе, а не единый, неизменный способ видения мира.

Именно в изучении Ближнего Востока многие из этих «культуралистских» подходов нашли как своих самых ярых защитников, так и самых ярых критиков.Такие работы, как «Арабский разум» Рафаэля Патаи (1973), стремились охарактеризовать арабский мир через чтение методов воспитания детей и систем родства. Другие ученые, такие как Бернард Льюис, вычитали основные черты арабской жизни из классиков средневековой литературы. Оба они были предметом самых широких и влиятельных откликов на аргументы, основанные на культуре — монументального «Ориентализма» Эдварда Саида (1978), — но у этого конкретного взгляда на Ближний Восток, тем не менее, был длинный хвост.«Arab Mind», например, сообщал о действиях тюремных охранников в Абу-Грейб, исходя из теории, что размещение арабских мужчин в сексуально унизительных позах было бы особенно постыдным и, таким образом, повысило бы вероятность того, что они разгласят полезную информацию.

История продолжается под рекламой

Большая проблема «культурализма» как способа видения мира не в том, что это неправильно. В каком-то смысле это даже не , а неправильно. Всегда можно найти американские романы, в которых подчеркивается индивидуализм, британские, иллюстрирующие власть класса, и китайские, восхваляющие социальную стабильность.Хитрость заключается в том, чтобы знать, когда мы честно вглядываемся в другое общество, а когда просто представляем свое собственное через чью-то призму.

Американские внешнеполитические обозреватели давно считают, что можно почерпнуть что-то существенное из культурных продуктов других стран по одной простой причине: именно такими американцы любят себя видеть. Пограничный менталитет? Читайте Джеймса Фенимора Купера. Кривой прагматизм? Читайте Марка Твена. Миссионерское рвение и приверженность делу? Почитайте Германа Мелвилла.Опасность заключается в том, что «культурализм» становится просто еще одним видом зеркального отражения. Мы думаем, что понимаем другое место, общаясь с его величайшими писателями. Что мы на самом деле делаем, так это представляем себе минимально измененную версию нас самих — тебя и меня, но с измененными пороками и достоинствами.

Литература, как и всякое искусство, больше говорит нам о человеческом состоянии, чем о национальном. Вероятно, еще меньше она говорит нам о решениях небольшой группы людей, которые фактически определяют внешнюю политику.Как пишет Ставридис, «стремительные результаты опросов, поддерживающие сегодня российского президента, содержат компонент сочувствия, который проистекает из сильного национализма, православной веры, понимания непостоянства руки судьбы и спасительной силы черного юмора». Конечно, эти темы можно почерпнуть из русских романов. Но, как может показать хорошая этнография и умные исследования, подлинные идеи обычно приходят из исследований, которые разрушают эти стереотипы и пытаются изучить, как люди ведут себя на самом деле, а не так, как они должны вести себя согласно национальному канону.

Продолжение истории под рекламой

Быть культурно чувствительным означает смиренно пытаться понять ценности, нормы и самопонимание общества — не только через Твена или Толстого, но и через то, как русские сохраняют свое место в очереди, когда она выглядит как хаос постороннему или почему американцы рассматривают даже катастрофические внешнеполитические решения в рамках своих лучших намерений. Это требует реального участия, честного разговора и готовности признать, что мотивы других культур и обществ так же сложны, противоречивы и изменчивы, как и наши собственные.Короче говоря, если вы действительно хотите знать, что думают русские или любые другие люди, оторвите взгляд от своего романа и просто спросите их.

Литература на русском языке

Литература по русским специальностям будет состоять из 3 языковых курсов (LTRU 104 A, B и C) и трех курсов, составляющих серию русской литературы (LTRU 110 A, которая охватывает первую половину XIX века, B, которая охватывает вторая половина 19-го века через большевистскую революцию, и С, который охватывает литературу с 1917 года по настоящее время).В дополнение к этим шести обязательным курсам, специальности будут выбирать из набора курсов LTRU (русская литература) старших классов. К ним относятся курсы, посвященные одному автору (например, Толстой, Достоевский, Гоголь или Набоков), курсы по русскому кино и тематические курсы, такие как русско-еврейская литература. Если курс содержит адекватный русский или восточноевропейский контент, но не указан в списке LTRU, можно подать прошение о зачислении этого курса в категорию основных. Также возможно организовать направленное чтение с преподавателем в области русской литературы по вашему выбору.Мы призываем российских специалистов рассматривать курсы один на один с профессором как возможность работать над автором по вашему выбору на языке оригинала. Каждый специалист по русскому языку также будет проходить как минимум три литературных курса вне русской секции.

Российские специальности могут также учитывать курсы, которые они прошли за границей, в счет русской специальности, и вам рекомендуется провести часть своего времени в качестве бакалавра в России, Восточной Европе или Евразии. Перед отъездом в Россию рекомендуется встретиться с консультантом по русской литературе, а также с сотрудником отдела литературы, чтобы убедиться, что ваши кредиты будут автоматически переведены.

Мы призываем специалистов по русской литературе участвовать в жизни большой русской общины Сан-Диего, посещая мероприятия в кампусе и за его пределами, а также добровольно проводя академические стажировки. Клуб русской культуры «Кактус» регулярно проводит концерты и беседы в кампусе UCSD, которые открыты для публики. Для получения дополнительной информации о местных мероприятиях посетите страницу программы UCSD по изучению России и СССР.



Русская программа | Немецкий и русский языки и литература

Как преподаватели кафедры немецкого и русского языков, мы присоединяемся к отцу Дженкинсу и самым решительным образом осуждаем военное нападение на суверенитет украинского народа.

Мы также помним, что в нашем университете много студентов и коллег, у которых есть семьи и друзья в этом регионе. Пожалуйста, знайте, что наши сердца, двери наших офисов и наши электронные почтовые ящики открыты для вас в этот трудный момент. Мы также призываем всех вас оказать такую ​​же поддержку.

Поскольку мир делает еще один шаг к тьме, мы по-прежнему привержены принципу, согласно которому жизнь, регулируемая международным правом и гуманистическими ценностями, включая изучение истории, иностранных культур и иностранных языков, является единственным путем к более просто глобальное общество.Мы очень рады, что вы выбрали этот путь вместе с нами, и с нетерпением ждем новых бесед.

Нотр-Дам,

Факультет немецкого и русского языков


Русская программа в Нотр-Дам включает в себя небольшие классы, тесные отношения с преподавателями, возможности проводить исследования и писать дипломную работу, множество возможностей для обучения за границей в русскоязычной стране, культурные мероприятия в районах Саут-Бенд и Чикаго, и многое другое!

Зачем изучать русский язык?

Наши занятия основаны на дискуссиях и основаны на междисциплинарных подходах, объединяющих историю, политику, язык, литературу, искусство и культуру, чтобы дать вам полное представление об этом сложном регионе.Они дадут вам теоретические и аналитические инструменты, необходимые для критического и независимого осмысления места России в мире, а также межкультурную компетенцию для успешного прохождения программы обучения за рубежом, стажировки или работы в регионе.

Как ученые, наши преподаватели являются лидерами в области русского литературоведения и культурологии. Они публикуют свои работы в авторитетных журналах и авторитетных университетских изданиях. Наши преподаватели также выиграли престижные стипендии и внешние гранты для поддержки их текущей научной работы.Некоторые из наших преподавателей работали редакторами ведущих журналов, таких как Пушкинское обозрение . Наконец, несколько наших преподавателей получили награды колледжей и университетов за свое преподавание.

Найдите больше причин для изучения русского языка.

Изучение русского языка подготовит вас к различным профессиям, как с использованием языка, так и за его пределами. Узнайте больше о том, как 100 % российских выпускников добились успеха после окончания учебы.

«Мое изучение русского языка дало мне культурную компетентность, которая была чрезвычайно полезна, когда я был офицером разведки в США.С. ВМС. Помимо прямого влияния на мою работу, изучение русского языка и литературы развило сложность моего мышления, мои навыки критического мышления и мою готовность браться за трудные задачи. Изучая русский язык, мы развили в себе самодисциплину и склонность к тяжелой работе, которые являются отличительными чертами успешных людей».

—Кристина Багальо Сленц ’95, доктор философии. кандидат международных/глобальных исследований, Университет Олд Доминион

Предлагаемые программы

Мы предлагаем следующие программы бакалавриата для студентов, интересующихся русским языком:

Для студентов, которые не изучают русский язык, мы также предлагаем майнор по русистике, который включает в себя курсовую работу исключительно на английском языке.

В дополнение к нашим превосходным предложениям курсов, наши студенты бакалавриата участвуют в исследованиях — выступая в качестве научного сотрудника преподавателя, проводя собственное независимое исследование или написав дипломную работу. Наш трек с отличием готовит студентов, которые планируют поступить в аспирантуру. Нашим студентам доступны стажировки в течение лета и учебного года, и наши специальности бакалавриата очень успешны в поиске карьеры после окончания учебы.

Начало работы на русском языке

Если вы хотите погрузиться в русский язык, изучить экономику России, Восточной Европы и Центральной Азии или пройти курсы по региону на английском языке, у нас есть курс для вас!

Чтобы узнать больше о наших классах, основных, дополнительных и других программах, посетите нашу страницу Начало работы на русском языке.

По всем вопросам обращаться в ООС по русски:

Профессор Мелисса Миллер
[email protected]

Культура еды в русской литературе

Культура питания

Для многих дворян загородное поместье было местом, где они проводили целые сезоны в нерабочее время года или постоянно жили со своей семьей. Такие периоды загородной дворянской жизни наполнены отдельными сторонами быта.Одним из таких аспектов является культура питания.

Условия застолья и кухни царского времени можно найти во многих литературных произведениях XIX века: «Евгений Онегин», «Война и мир», «Мертвые души» и др. Описано исполнение традиционного русского застолья в мельчайших подробностях, что дает нам возможность составить комплексную визуализацию того, что происходит в столовой, а также на кухне усадебной усадьбы. Следует также отметить, что объем трапезы адекватно показывал богатство и положение дворянина.Поэтому пир был одним из многих удовольствий в жизни дворянина.

Планировка столовой стала важной ролью усадьбы. Эта комната стала одним из самых важных и парадных залов дворянской усадьбы в конце 18 — начале 19 веков. Большое внимание было уделено интерьеру столовой; вдоль стен висели картины (в основном натюрморты), семейные портреты или картины, навеянные историческими мотивами. Как правило, в столовой помещалась самая удобная мебель в усадьбе.Это было необходимо, так как пиры и трапезы длились много часов.

На протяжении 18 века в России кулинарное искусство принимало два вида: национальное и зарубежное. Традиционные русские блюда подавались руками домашних крепостных поваров. Эти отечественные повара считались ревнителями классических блюд.

Филипп Вигель (Вигелл) наглядно иллюстрирует живописную культуру дворянства. Вигель утверждает, что для того, чтобы «судить о неприхотливости быта пензенских дворян того времени, надо знать, что ни у кого из них не было фаянса, всем подавалась глиняная и муратская (для глазирования) столовая посуда (хотя, по крайней мере, некоторые люди не садились за стол без 24 блюд, супа, киселей, каши, пирожных).Только у Михаила Ильича Мартынова, обладателя 1000 душ, более других хлебосольных и роскошных, было полдюжины серебряных ложек; их ставили перед почетными гостями, а остальным приходилось довольствоваться жестью. «Мы ясно видим, как социальный статус влиял даже на распространение серебряных и оловянных ложек в дворянской среде, а также замечаем, какое разнообразное меню присутствовало даже у мещанских дворян.

Дворянский пир подробно описан в повести Ивана Тургенева «Дворец Щигровского уезда», одном из рассказов «Охотничьих зарисовок».«Едва ли нужно рассказывать читателю, каким образом сановнику отводилось почетное место между статским генералом и губернским предводителем дворянства, человеку несдержанного и достойного выражения, вполне соответствовавшему его накрахмаленной манишке, бесконечно широкому жилет и круглая табакерка, полная французского табака; как наш хозяин суетился, метался, занимался важными делами, уговаривал гостей откушать предложенное, мимоходом улыбался в спину сановнику и, стоя в углу, как школьник, торопливо ложкой ложкой глотал суп или закусывал из говядины; как дворецкий принес рыбу длиной более трех футов с цветочным букетом во рту; как слуги, все в ливреях и с суровыми лицами, угрюмо подходили к каждому члену дворянства то с малагой, то с сухой мадеры и как почти все эти господа, особенно пожилые, выпивали рюмку за рюмкой, как бы невольно подчиняясь чувству долга; как, наконец, затрещали бутылки шампанского и стали произноситься тосты: читатель, без сомнения, слишком знаком с такими делами.Но особенно примечательным, как мне показалось, был анекдот, рассказанный самим сановником среди всеобщей радостной тишины» (перевод Ричарда Фриборна). Отрывок из этого рассказа еще раз подтверждает значение застолья в русской аристократической среде как одного из самых значительных занятий в быту, где каждый хозяин старался показать себя наиболее достойно.

Обеденный стол во многих отношениях играл важную роль в празднике. В то время было много важных тенденций, связанных с методом сервировки.Дворяне строго следовали этим обновленным методам. Николай Костомаров выделяет три вида сервировки: «Французская сервировка состояла из четырех смен блюд. Первая смена состояла из супов, легких, горячих или холодных закусок, а также горячих блюд. Интересно, что горячие блюда первого блюда готовились иначе, чем последующие. Вторая смена состояла, как правило, из двух блюд: жаркого и дичи. Третье изменение включало овощные блюда или различные салаты. Четвертая смена блюд состояла из десертов.После основного застолья гостям обычно подавали фрукты или сыр.

В середине 19 века в России английская подача стала очень популярной. Это стало известно как своего рода «стихийная экономия», потому что все блюда подавались одновременно, а кавалерам подавались не только сидящие дамы. Все эти традиции имеют сходство с современным застольем. Тем не менее система домашней прислуги оставалась более популярной в российских аристократических кругах.Английский способ сервировки выглядел очень торжественно, гости сели за стол, украшенный цветами и фарфоровыми статуэтками, а затем официанты принялись делать уже нарезанные и горячие блюда».

Русские помещики любили устраивать обеды с большим количеством гостей. Часто застолье планировалось как настоящий театральный праздник с участием режиссера и актеров. Застолье сопровождалось оркестром, который играл на протяжении всего обеда, чтобы заполнить паузы между сменой блюд.

Удивлять гостей изысканными блюдами было далеко не главной ролью. Дворяне хотели произвести впечатление на своих гостей своими кулинарными способностями и художественными приемами подачи. Это сложное представление имитировало театр.

Из-за географии Санкт-Петербурга не было возможности завозить в страну свежую рыбу, что делало ее деликатесом. Следует отметить, что в первой половине XIX века провинциальный помещик мог себе позволить подавать такие блюда, в частности, уху из живой стерляди.Это было бы очень трудно для среднего петербургского дворянина, ведь он сначала жил в своем имении на Волге. Однако на рубеже 19-го века появление железных дорог позволило изменить это ограничение. Все провинции, по сути, имели равный доступ к продовольствию.

Говоря о дворянском застолье, нельзя не упомянуть некоторые блюда, которые были популярны и любимы практически во всех домах.

Начать стоит со знаменитого русского пирога, объединившего вкусы как дворян, так и простых крестьян.Часто пироги были настолько большими, что в них можно было начинить целыми шляпками грибов, большими кусками рыбного филе, ножками и грудками различной дичи. Пирог традиционно готовили в русской печи.

Жареное блюдо, известное как большое блюдо или большое разнообразие жареного мяса, стало очень популярным в аристократических кругах. Грандиозные ассорти подавались только в особых случаях, так как среднестатистическому дворянину это блюдо было не по карману. В ассортименте было несколько сортов мяса: медвежье, заячье, лосятина, говядина (филе), кабан, серна, баранина (исключительно седловидная вырезка), свиньи, телятина, а также гусятина (грудка), индейка и петух (петушок).В 18 веке петушиные петушки были очень популярны среди дворян. В течение 19 века рецепт этого лакомства уже стало сложно воспроизвести, так как оно перестало публиковаться в русских кулинарных книгах после 1775 года.

Кроме того, петушиные петушки поступали в продажу только с декабря по апрель и доставлялись санным транспортом из Вологды и Великого Ростова, которые были основными поставщиками этого деликатеса.

На рубеже 18 и 19 веков было сытное разнообразие меню, в котором мирно и уютно соседствовали блюда русской и французской кухонь.Первое блюдо, которым всегда был суп, предлагалось в необычайно большом разнообразии. В ассортименте были щи из свежей и маринованной капусты, уха (уха), тушеные бульоны и многое другое. Учитывая экстравагантное разнообразие супов, можно только представить себе богатое предложение, представленное на второе блюдо. Были всевозможные мясные блюда, приготовленные из говядины, баранины, свинины и телятины. Эта кулинарная тайна из отварного, жареного, запеченного, полутушеного мяса, фрикасе, мясного фарша и, наконец, простой солонины дополнила экстравагантный ассортимент.

Рыбное блюдо не менее изысканно, чем мясное. Самые основные блюда включали вареную, жареную или запеченную рыбу. Провинциальная знать всегда ценила вкус дичи – из фазанов и куропаток, тетеревов, глухарей и уток. Разнообразное дворянское меню Сергей Охлябинин описал в своей работе «Быт русской усадьбы XIX века».

Что касается напитков, то в первой половине 19 века на дворянском столе всегда присутствовали европейские вина – бордоские, бургундские, итальянские и испанские.Вина были самых разных сортов: десертные, сухие и полусухие, крепленые и игристые. Водка присутствовала всегда из-за ее популярности в России.

Как правило, к определенным блюдам подавались определенные сорта вина. Крепленое вино обычно подавали к пирогам, а также к супам. К рыбе подавали белое столовое вино; однако для каждого вида рыбного блюда требовался свой выбор вин. К основному мясному блюду, как и к дичи, требовалось красное столовое вино (портвейн — к ростбифу, шабли — к телятине, сотерн — к индейке).

Интересное отношение было к шампанскому. Дворяне пили его на протяжении всего ужина. Шампанское считалось определяющим символом гастрономических праздников.

Вообще говоря, употребление вина говорило о многом среди аристократической среды. В работе над романом в стихах Александра Пушкина «Евгений Онегин» Юрий Лотман отмечает интересный момент, в котором соседи Онегина упрекают его в том, что он пьет вино в больших количествах.

«Должен быть масоном; напитки, говорят…

Красное вино, по бокалам, днем ​​и ночью!»

Провинциальные дворяне-помещики приходили в недоумение при мысли о потреблении вина Евгением Онегиным: он каждый день выпивал бутылки дорогого заграничного вина.Это раздражало соседей по столичному денди.

После основного блюда подали десерт. Первоначально подавались фрукты, такие как персики и абрикосы. Однако позже во многих усадьбах, при попытке заменить южный фрукт, стали подавать молодые огурцы с медом. Это было чисто русское лакомство, которое всегда подавалось как десертное блюдо.

Русское крестьянское застолье в современной семиотике фольклора

Одним из важнейших аспектов повседневной жизни является застолье.Застолье во все времена было наделено многими поверьями и являлось частью священнодействия, определявшего как смысл трапезы, так и настроение собравшихся. В русской крестьянской среде к еде и питью всегда относились как к одному из важнейших ежедневных ритуалов. Еда и питье, а также столовые приборы, кухонная утварь, мебель и разные кухонные принадлежности занимали определенное символическое место в их жизни. Развитие семиотики культуры открыло возможность изучения последней на качественно новом уровне.Значительно увеличилось количество исследований крестьянского застолья, среди которых следует отметить работы Андрея Топоркова, А.Б. Мороза, Альберта Байбурина и др. Застолье стало осознаваться как многогранное, полифункциональное явление культуры. Изучение которых доступно только комплексу научных дисциплин. Семиотика праздника — увлекательное исследование.

Семиотика еды и питья, наиболее выразительные моменты застолья, как и почти во всех ритуалах, можно наблюдать в начале и в конце трапезы.Это можно объяснить пробелом в процессе ритуала, который затем, в свою очередь, необходимо заполнить. Так или иначе, конец и начало ритуала восполняют эти потери. Рассматривая начальную и заключительную фазы трапезы, мы можем проникнуть в самую глубину сакральных действий застолья.

Игорь Морозов также отмечает, что в традиционном русском застолье песня и молитва отмечали начало и конец трапезы. Но в процессе развития ритуала главенствующую роль стала занимать молитва; трапеза началась и закончилась молитвой.Молитвы совершались не только по праздничным дням, таким как Пасха, похороны, Рождество и т. д., но и стали совершаться ежедневно. Пение, как часть обряда, исполнялось только во время определенных семейных и календарных праздников, в том числе: сбора урожая, свадьбы, чаепития и т. д. Молодежь также пела во время торжеств и на Рождество.

Важно и смысловое противопоставление первого и последнего блюда застолья. Известно, что первому пришедшему гостю предоставлялись особые привилегии в отношении еды, так как первый гость становился победителем конкурса, с которого начиналось празднование.Ему, например, поручили разрезать праздничный торт. Последний, или проигравший, становился противником победителя, и его, возможно, дразнили и даже поручали делать грязную работу.

Значительную роль в празднике сыграли напитки. Еда всегда начиналась и заканчивалась выпивкой. Первый напиток всегда делился как символический жест, так как этот акт разделения, казалось, объединял всех присутствующих во время застолья, а также радушно знакомил гостя с обеденным столом. Напитки выполняли адаптивную роль; с их помощью среди гостей ужина установилась атмосфера взаимного доверия.По традиции опоздавшему гостю преподносят чашку, чтобы, выпив содержимое, он стал частью взаимного доверия. Хотя он не был там для акта обмена, этот общий ритуал все еще объединял гостей. Нежданных гостей угощали их долей еды, так как их обычно считали духами предков.

Заключительная часть застолья была не менее важной, чем первая, так как символизировала окончание трапезы. Он был наполнен верованиями и ритуалами.Все, что было предложено гостям, должно быть съедено или выпито, так как акт принятия символизирует общий союз, который был разделен с самого начала, общее здоровье и благополучие.

Последний кусок еды, как и последний глоток, был съеден гостем без остатка. Это указывало на окончательный раздел союза между хозяином и гостем. Это также избавило гостей от любых опасений, связанных с верой в то, что злые силы могли похитить остатки еды.Если после пира оставались объедки, остатки раздавались нищим или иногородним, что входило в ритуальную трапезу.

Одним из наиболее семиотически насыщенных предметов крестьянского застолья, как и крестьянского жилища, был стол. Стол был центром домашнего хозяйства, а также символом застолья. Его значимость подчеркивалась тем, что стол обычно находился в красном углу. На протяжении всей деревенской жизни, когда у каждого члена семьи было много обязанностей и обязанностей, именно стол становился местом семейного единения во время застолья.
В совместной работе «У истоков этикета» А.К. Байбурин и А.Л. Топорков рассматривали стол как предмет, наполненный символами христианства. Стол крестьяне сравнивали с Престолом Божиим, а киот (киот) в красном углу с иконостасом. А так как стол помещался в красный угол, то он был вторым по статусу после икон, символизируя священное мужское присутствие избы.

Единство семьи и ее связь с поколениями устанавливались исполнением обрядов повседневных застолий, гуляний или похорон.По правилам вся семья должна была присутствовать от начала до конца трапезы. Перед началом застолья всегда читалась короткая молитва, а после застолья семья благодарила Господа за угощение.

Стол имел строго регламентированную посадку. Хозяин избы сидел во главе стола, под иконами. Рядом с ним сидели мужчины. Напротив него, у печки, сидела хозяйка. Это было связано с разделением внутреннего пространства избы; красные углы были для мужчин, а угол с печкой — для женщин.Регулируемые сидения также были более практичными, когда дело касалось сервировки застолья. Анализируя планировку, мы можем представить дизайн дома. То есть мы видим, как деление стола на мужскую и женскую части переносилось и на бытовые роли. Татьяна Бернштам также упоминает, что иногда хозяйка стояла, а дети садились за стол после взрослых.

Поверхность стола не осталась нетронутой и на самом деле имела множество своих традиций. Хозяйки следили за тем, чтобы стол всегда был чистым.После еды все было убрано до скатерти. Стол нельзя было ударять рукой, так как это считалось грехом и вызывало неприятности. А.Б. Мороз высказал интересную мысль по поводу чистого стола. Он считает, что все дело в смысловой оппозиции: нагое и одетое. Следовательно, по мнению Мороза, стол без скатерти означал запрет на праздничные трапезы.

Поминки в крестьянской среде имели особое меню и представляли собой событие, требующее определенного этикета.Всегда присутствовали кутья, блины, кисель, спиртные напитки. Кроме того, существовала традиция, согласно которой в поминки входили те блюда, которые любил усопший.

Особое место в крестьянской трапезе занимал хлеб. Он считался основной пищей и был своего рода синонимом «доли». Когда хозяин за столом раздавал хлеб, это считалось общей раздачей. На поминальных пирах общий хлеб полагалось получать всем, в том числе и усопшему. Обычно в гроб клали кусок хлеба-соль.Хлеб также давали нищим в память о душе усопшего. Считалось, что эта традиция обеспечивала покой умершего, а также безопасность живых членов семьи.

Некоторые семантические значения хлеба — это мужественность и благополучие, которые также верны для многих сортов зерна. Зерновые семена бросали перед усопшим, лицом к гробу. Считалось невезением и истощением благополучия, если зерна были брошены за спину умершего. На кладбище также рассыпали зерна для птиц.

Пироги и блины имели такую ​​же ценность, как и хлеб во время поминок. Считалось, что чем больше пирогов и блинов на столе, тем почетнее покойный. В поминальные дни первый блин клали в красный угол за усопшего.

Самым популярным блюдом поминальной трапезы была кутья. В современном виде кутья представляет собой сладкую кашу с отварным рисом и изюмом. Однако в прошлом его готовили из ржи и меда, а в некоторых редких случаях и из пшеницы.Это было связано с тем, что простой крестьянин не мог позволить себе рис и изюм. Кутья, как и хлеб, имеет смысловую связь с плодородием. По словам Николая Сумстова, «обрядовое употребление каши имеет религиозно-мифическое и бытовое значение, подобное обрядовому употреблению зерна». Кутья была первым блюдом, которое подавали на поминки, и нередко ее ели прямо на кладбище. Кутью подавали из казана небольшими порциями, обычно по одной ложке на человека.

Кутья была обязательным блюдом для всех присутствующих; нельзя было отказаться от кутьи.Интересно, что на протяжении всего погребального обряда кутья занимала переход и самого погребения, и основного застолья. Это считалось новой долей, хотя покойного больше не было.
Если кутья считалась главным поминальным блюдом, то кисель считался основным напитком на традиционных поминках. Кутью подавали первой, а кисель последним. Обычно на поминках провожающие варили густой сладкий кисель из овса и меда. Он имел консистенцию каши, и его обычно ели ложками.Как и в случае с кутью, отказаться от киселя было невозможно.

Сходство этих блюд – строгий порядок их подачи, сладость, употребление (кутья и кисель оба подавались из котла) – делает их, наряду с хлебом, ключевыми блюдами поминального пира. Своеобразие в их сладость может быть связана с представлением о рае как о месте, где все благополучно, в том числе сладкой и ароматной пищи.Употребление сладкой пищи на похоронах символизирует «сладкую» загробную жизнь умершего.

Алкоголь занимал особое место в поминках. Его использование не было обязательным, но он почти всегда присутствовал на похоронах. Его значение на похоронах обычно определялось пожизненной привычкой покойного. Если человек, у которого проходили похороны, употреблял алкоголь, то и на его похоронах алкоголь присутствовал. По традиции первую рюмку наливали покойнику и накрывали куском хлеба, а еще на кладбище поливали могилу спиртом.Этот ритуал не совершался на детских похоронах.

Следует отметить, что употребление спиртных напитков во время похорон никогда не превышало определенной нормы. Все присутствовавшие гости старались вести себя сдержанно. Обычно количество выпитого алкоголя увеличивалось на сороковой день, а также в день поминовения усопших родителей. Употребление алкоголя на поминках позволяло живым приблизиться к миру мертвых.

Места на поминках были совершенно бесплатными.

Post A Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.