Шопенгауэр философ: Артур Шопенгауэр. Биография и образ жизни

Содержание

Артур Шопенгауэр. Биография и образ жизни

Артур Шопенгауэр (1788 — 1860) родился в Данциге. В 1793 году его семья переехала в Гамбург, где Шопенгауэр должен был готовиться стать коммерсантом, пойдя по стопам своего отца.

🤓 Вначале он действительно вел коммерческие дела, но после смерти отца отказался от этой работы и стал заниматься интеллектуальной деятельностью.

💊 В Геттингенском университете он изучал медицину, но потом его привлекла философия.

🎓 Шопенгауэр испытал воздействие Платона, Шеллинга и особенно Канта, которого очень высоко ценил. Философия Шопенгауэра своего рода реакция на философию Гегеля.

🙅🏻‍♂️ Всю жизнь он прожил холостяком, одиноким мизантропом (человеконенавистником), вот некоторые из его высказываний, которые доказывают это 👇

🗣 «Кто не любит одиночества, не любит и свободы».

🗣 «Одиночество есть жребий всех выдающихся умов».

🗣 «Жениться — это значит наполовину уменьшить свои права и вдвое увеличить обязанности»

.

🌱 Выше всего ставил духовную свободу и здоровье, презирал элементарные жизненные блага: «Девять десятых нашего счастья зависит от здоровья».

🙆‍♀️ Про женщин отзывался подчеркнуто пренебрежительно 👇

🗣 «Низкорослый, узкоплечий, широкобедрый пол мог назвать прекрасным только отуманенный половым побуждением рассудок мужчины: вся его красота и кроется в этом побуждении. С большим основанием его можно бы было назвать неэстетичным или неизящным, полом. И действительно, женщины не имеют ни восприимчивости, ни истинной склонности ни к музыке, ни к поэзии, ни к образовательным искусствам; и если они предаются им и носятся с ними, то это не более как простое обезьянство для целей кокетства и желания нравиться».


🗝 Шопенгауэра отличало честолюбие и мнительность, доходящая до паранойи. Он не любил людей и постоянно подозревал их в чем-то. Говорили, что он ложится спасть с оружием из страха перед грабителями, прячет в ценные вещи в потайных местах. Однажды он в спешке покинул город из опасения, что ему подсунули отравленный нюхательный табак.

👅 Шопенгауэр свободно говорил на нескольких иностранных языках — английском, французском, итальянском и испанском. Он хорошо знал латынь, читал античную классику и часто цитировал ее в своих произведениях.

📚 В библиотеке немецкого философа было 1375 книг. Однако Шопенгауэр весьма

критически относился к чтению, он писал, что чрезмерное чтение не только бесполезно, так как читатель в процессе чтения заимствует чужие мысли и хуже их усваивает, чем если бы додумался до них сам, но и вредно для разума, поскольку ослабляет его и приучает черпать идеи из внешних источников, а не из собственной головы.

🗣 «Ученые — это те, кто начитался книг; но мыслители, гении, просветители мира и двигатели человечества — это те, кто читал непосредственно в книге жизни».

Артур Шопенгауэр

Артур Шопенгауэр — крупнейший философ-иррационалист XIX века. Философское учение Шопенгауэра противостоит рационалистической философии его знаменитого современника – Гегеля. По Шопенгауэру, основой мира и человека является бессознательная воля. Центральное место в его философских размышлениях занимают проблемы взаимосвязи мира и человека, смысла человеческого бытия, возможности преодоления трагизма жизни и достижения счастья, проблемы отношения к смерти и бессмертию.

Основные произведения Артура Шопенгауэра

«Мир как воля и представление», «Об основе морали», «Афоризмы житейской мудрости».

Учение Шопенгауэра о бытии

В своем главном произведении «Мир как воля и представление» Шопенгауэр утверждал, что мир может обнаруживаться человеком и как воля, и как представление. Это основополагающее положение возникло у него в ходе анализа философии Канта, в частности учения о «вещи-в-себе», которому Шопенгауэра придал особое мировоззренческое значение. «Вещь-в-себе» Шопенгауэр отождествил с волей, которую понимает как абсолютное начало бытия. Он писал: «Так как воля – это вещь в себе, внутреннее содержание, существо мира, а жизнь, видимый мир, явление – только зеркало воли, то мир так же неразлучно должен сопровождать волю, как тень – свое тело; и если есть воля, то будет и жизнь, мир».

Итак, мир, каков он сам по себе, как «вещь-в-себе», является миром как волей. Определяя же качества, характерные воле, Шопенгауэр писал: «воля сама по себе бессознательна и представляет собой лишь слепой, неудержимый порыв». С точки зрения Шопенгауэра, воля – подлинная сущность бытия – обнаруживается и в живой, и в неживой природе. Всемирное тяготение, магнетизм, инстинкты животных, аффекты людей – вот только некоторые формы проявления воли. Более того, по Шопенгауэру, бессознательная воля выступает в качестве внутренней сущности как истории человечества, так и отдельной человеческой жизни. Поэтому история – это «всего лишь пестрая смена одних случайных событий другими, подобная вереницам кучевых облаков на небе в ветреную погоду». Человеческая же жизнь есть постоянная тревога и страдание.

Рассуждая о мире как представлении и опираясь на философию Канта, Шопенгауэр обосновывает положение о том, что мир сам по себе, вне нашего познания для нас ничто. Поскольку мир изначально бессознателен и хаотичен, только разум человека пытается организовать и воспроизвести какой-то порядок. Мир возникает как представление, потому что так устроена познавательная способность человека. Появляются субъект и объект, пространство и время, множественность отдельных вещей и причинная связь между ними. Шопенгауэр писал: «Все, что принадлежит и может принадлежать миру, неизбежно обречено этой обусловленности субъектом и существует только для субъекта. Мир – представление». И далее: «Субъект – носитель мира, общее и всегда предполагаемое условие всех явлений, всякого объекта: ибо только для субъекта существует все, что существует».

Человек, по мнению Шопенгауэра, создает различные схемы, свою логику, которые накладывает на окружающий его мир, но тот постоянно выходит за границы всех человеческих схем и логик. Приспосабливаясь, человек на какое-то время упорядочивает этот мир, что позволяет ему достигать своих целей, но, в конечном счете, воля все сметает и поглощает. Поэтому человеческий разум очень ограничен в своих возможностях.

Учение Шопенгауэра о человеке

Понимание сущности мира как бессознательной воли определило специфику философских взглядов Шопенгауэра на проблемы человеческого существования. Его учение о человеке пессимистично. Глубочайшая и неустранимая причина трагичности существования лежит в понимании характера воли. Человек под ее влиянием все время чего-то желает. Шопенгауэр определяет человека как «сгусток вожделений». Желания никогда не удовлетворяются, а если удовлетворяются, то приносят с собой равнодушие и скуку. Кроме того, воля определяет эгоизм человека, который ведет к «отчаянной и жестокой борьбе всех против всех». Эгоизм, по словам Шопенгауэра, «проявляется самым ужасным образом». Например, забота о ближних и борьба за счастье угнетенных то и дело оказываются на поверку искательством собственной выгоды, патриотические призывы – маской своекорыстного национализма. Большинство философов стремятся не к тому, чтобы обнаружить истину, но лишь к тому, чтобы утвердить свое материальное благополучие. Жизнь людей полна нужды страха, горя и страданий. Поэтому «оптимизм, – писал Шопенгауэр, – представляется мне не только нелепым, но и поистине бессовестным воззрением, горькой насмешкой над невыразимыми страданиями человечества».

Пессимизм Шопенгауэра все же имеет свои пределы. Он полагает, что человек способен освободиться от власти воли. Ему может помочь в этом искусство и моральное самосовершенствование.

Эстетика Шопенгауэра

Цель искусства состоит в освобождении человека от желаний и, как следствие, от страданий и горестей жизни. В эстетическом опыте человек воспринимает предмет не заинтересованно. Он начинает понимать бесполезное, т.е. то, что не связано с ненасытным желанием. Созерцая произведения искусства, человек забывает свое страдание. По мнению Шопенгауэра, искусство может дать человеку нечто большее, чем просто освобождение от страданий. С помощью искусства человек обнаруживает новые смыслы своего существования. В связи с этим особенное внимание Шопенгауэр уделяет возвышенному. Возвышенное – это сложная гамма чувств, возникающих при встрече с чем-то безграничным. Человек уже не ощущает себя центром мира. В то же время у него появляется предчувствие единства с миром, и это не подавляет, а возвышает человека.

Этика Шопенгауэра

Моральное самосовершенствование Шопенгауэр считал главным средством освобождения от страданий. Первый шаг на пути морального самосовершенствования – это признание других равными себе. «Мы припоминаем здесь, что лучший человек – тот, кто делает наименьшую разницу между собой и другими, не видит в них абсолютного не-я, — между тем как для дурного человека эта разница велика, даже огромна». Второй шаг – альтруизм. В понимании Шопенгауэра, альтруизм выражается в сострадании, в бескорыстной любви и помощи другим людям. «Не судите людей объективно, согласно их ценностям, их достоинству, обходите молчанием их злонамеренность и умственную ограниченность, ибо первая вызвала бы ненависть, вторая – презрение. Надо уметь видеть невидимое – страдания, несчастья, тревоги, и тогда нельзя не почувствовать тоски соприкосновения». Третий шаг – аскетизм. Его Шопенгауэр понимает как средство «окончательного сокрушения воли». Аскетизм предполагает безбрачие, добровольную нищету, уединенный способ жизни. Он освобождает человека от желаний, мирских и вещных связей, всего того, что мешает его покою.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});

Философия Шопенгауэра оказала большое влияние на формирование и развитие иррационалистической философии, явившись одним из теоретических истоков взглядов Ф.Ницше. Рассуждения Шопенгауэр о трагичности человеческого существования, критика исторического оптимизма поставили под вопрос убежденность в разумных основаниях действительности, веру в прогресс в истории человеческого общества.

  • < Назад
  • Вперёд >

Cлаву и признание Шопенгауэру предсказал Гёте

Он посвятил доказательству своей теории многие лета, а за свои научные труды получил прозвище «философ пессимизма». К слову, термин «пессимизм» придумал именно Шопенгауэр. 22 февраля 2013 года со дня рождения выдающегося мыслителя исполняется 225 лет.

Философия Шопенгауэра, в отличие от большинства высоконравственных трактатов, угрюма и даже немного воинственна. Сквозь его труды красной нитью проходит одна мысль: этот мир и наша жизнь в нем – не что иное, как дурная шутка. Недаром одна из самых известных цитат немецкого философа звучит так: «Есть одна для всех врожденная ошибка – это убеждение, будто мы рождены для счастья».

Что же так повлияло на взгляды будущего основателя «философии пессимизма»? Молодые годы Артура пришлись на период разрухи после наполеоновских войн: повсюду в Европе была нищета, вдоль улиц выстраивались за милостыней калеки, еще недавно процветающие деревни и города были заброшены – надежды, рожденные Французской революцией, сменились отчаянием, которое охватило всю Европу.

Артур Шопенгауэр родился 22 февраля 1788 года в городе Данциг (ныне польский Гданьск) в семье зажиточного купца и писательницы. Родители считали себя гражданами мира – даже имя «Артур» дали сыну потому, что оно одинаково звучало по-французски и по-английски – и придерживались весьма прогрессивных по тем временам республиканских взглядов. Поэтому когда Данциг подвергся блокаде со стороны прусских войск, отец Шопенгауэра решил бежать, что ему удалось буквально за несколько часов до прихода солдат. Семья, в том числе и маленький Артур, которому тогда исполнилось пять лет, перебралась в Гамбург.

Купеческому сыну, казалось, самой судьбой была уготовлена профессия коммерсанта. Трудно сказать, что потеряла экономика Германии в лице Шопенгауэра-бизнесмена, но вот мировая наука обогатилась высочайшим разумом, по которому и сегодня философы сверяют свои суждения. Впрочем, бухгалтерская работа все же не обошла Шопенгауэра стороной: после кончины отца он из уважения к памяти покойного родителя некоторое время работал в его торговой конторе.

В 1809 году Шопенгауэр поступил в Гёттингенский университет. Сначала он записался на медицинский факультет, но затем, увлекшись Кантом и Платоном, перешел на философский. Будучи по характеру человеком замкнутым и нелюдимым, он никогда не принимал участия в шумной студенческой жизни, и круг его знакомств ограничивался лишь несколькими близкими по духу сверстниками.

По мнению некоторых исследователей, толчком к развитию «злой» философии Шопенгауэра послужили отношения с матерью. Эмоциональная отчужденность от нее, которую Шопенгауэр, по собственному признанию, чувствовал с самого детства, обострилась после смерти отца. Через какое-то время отношения матери и сына прекратились вовсе, ненадолго возобновившись лишь перед ее смертью. Анну Шопенгауэр, женщину общительную и жизнелюбивую, коробило поведение и странные, по ее мнению, взгляды отпрыска. «Мне было бы очень тяжело с тобой жить, и чем больше я приглядываюсь к тебе, тем больше я ощущаю эту тяжесть… До тех пор, пока ты остаешься таким, каков ты есть, я скорее пойду на любую жертву, чем решусь повторить опыт совместной жизни… – писала она сыну, когда тот отбыл из отчего дома на учебу. – Ты пробыл всего несколько дней… но меня угнетало твое присутствие, постоянные жалобы на вещи, которых нельзя избежать, мрачное выражение лица и странные оценки, изрекаемые тобою тоном не терпящего возражений оракула… Из-за этого я всегда плохо провожу ночь и вижу дурные сны, а мне бы хотелось высыпаться как следует…» Артур же, в свою очередь, считал мать легкомысленной, поверхностной и лицемерной, а ею тягу к писательству – данью моде.

Но именно в литературном салоне матери, которая к тому времени стала известным в Германии автором и даже издала 24 тома своих произведений – романов, повестей и записок путешественницы, – Шопенгауэр познакомился с Иоганном Вольфгангом фон Гёте. Несмотря на заносчивость и прямоту сына хозяйки салона, Гёте благосклонно отнесся к молодому философу и с удовольствием вел с ним дискуссии. Возможно поэтому благоговение перед поэтом сохранялось у Шопенгауэра до конца жизни.

К слову, именно Гёте однажды сказал Анне Шопенгауэр, что когда-нибудь гениальность ее сына получит всеобщее признание. Но та лишь недовольно скривилась: светская особа считала, что в их семье есть место только для одного гения, и место это уже занято – ею.

Эгоизм матери подтолкнул Шопенгауэра к особенному видению мира вокруг, который он, в пику ей, считал «наихудшим из миров». «Счастье иллюзорно, так как, даже достигнув желаемого, человек не испытывает счастья, а получает лишь пресыщение и скуку. Таким образом мир не создан для счастья человека, а оптимизм – насмешка над страданиями людей», – утверждал Шопенгауэр.

С годами ощущение окружающего мира у Шопенгауэра, правда, поменялось, а мрачный пессимизм в его работах сменился рациональными объяснениями и внимательными наблюдениями за жизнью в целом. Из-под пера уже зрелого Шопенгауэра вышла одна из самых умных и светлых философских книг – «Афоризмы житейской мудрости». Это не сборник крылатых выражений, как можно было бы подумать, а изложение системы этических норм, позволяющей, по замыслу автора, свободно ориентироваться в мире материальном и духовном. В «Афоризмах житейской мудрости» нет и намека на безысходность человеческого существования. Наоборот, трактат проникнут глубоким интересом к жизни, стремлением достигнуть верного ее понимания и соответствующим образом строить свое поведение. Самокритичность, терпение, сдержанность и осторожность – вот, по мнению Шопенгауэра, четыре кита, на которых должно строиться отношение с окружающим миром.

Умер великий философ в весьма почтенном, особенно по тем временам, возрасте – в 72 года.  21 сентября 1860 года лечащий врач обнаружил Шопенгауэра без признаков жизни в рабочем кабинете. Отчего умер философ до сих пор доподлинно неизвестно: его тело, согласно завещанию, не вскрывали. Врач же констатировал смерть от паралича легких, хотя известно, что последние полгода жизни философа мучили боли в сердце.

Шопенгауэр был похоронен на кладбище Франкфурта-на-Майне, города, в котором он провел остаток жизни, а позже на его могиле была установлена плита, на которой высечено лишь имя философа – Артур Шопенгауэр, безо всяких дат и указаний на личность покойного.

Сочинения Шопенгауэра «Мир как воля и представление», «О свободе воли», «Об основе морали», «О религии», «Метафизика любви», «Афоризмы житейской мудрости» оказали огромное влияние на развитие немецкой и мировой философии. Впрочем, сам Шопенгауэр, как и полагается гению, предсказал признание своей мысли: «Когда наконец наступит время, что меня станут читать, тогда увидят, что моя философия подобна стовратным Фивам: в нее можно проникнуть со всех сторон и через каждые ворота дойти до центра».

Александр Павлов

22.02.2013

Эстетические идеи в книге А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление»

%PDF-1.3 % 1 0 obj > endobj 5 0 obj /Title >> endobj 2 0 obj > endobj 3 0 obj > endobj 4 0 obj > stream

  • Эстетические идеи в книге А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление»
  • Сычева Светлана Георгиевна endstream endobj 6 0 obj > endobj 7 0 obj > endobj 8 0 obj > endobj 9 0 obj > endobj 10 0 obj > endobj 11 0 obj > endobj 12 0 obj > stream Hln1z;,af%텒2)cX-٥]U d4}w

    ׿oƚ+-M7XV)ʔ-DC뛈n˶$ ΚrƶeU]D^gcgבqM>p.?9i54Hwx֭.q̯PDNģJH8;z#4kĉ[email protected]

    «Философ пессимизма» Артур Шопенгауэр — Радио Sputnik, 21.09.2021

    https://radiosputnik.ria.ru/20210921/1751064719.html

    «Философ пессимизма» Артур Шопенгауэр

    «Философ пессимизма» Артур Шопенгауэр — Радио Sputnik, 21.09.2021

    «Философ пессимизма» Артур Шопенгауэр

    21 сентября 1860 года скончался Артур Шопенгауэр. Он называл существующий мир, в противоположность Лейбницу, наихудшим из возможных миров. Шопенгауэр говорил,… Радио Sputnik, 21.09.2021

    2021-09-21T00:43

    2021-09-21T00:43

    2021-09-21T00:44

    в эфире

    подкасты – радио sputnik

    день в истории

    /html/head/meta[@name=’og:title’]/@content

    /html/head/meta[@name=’og:description’]/@content

    https://cdnn21.img.ria.ru/images/07e5/09/15/1751064703_0:3:1036:586_1920x0_80_0_0_04aa6ea6a492240b2a3526c3f4a9b38e.jpg

    «Философ пессимизма» Артур Шопенгауэр

    21 сентября 1860 года скончался Артур Шопенгауэр. Он называл существующий мир, в противоположность Лейбницу, наихудшим из возможных миров. Шопенгауэр говорил, что человек на протяжении всей истории не изменился и он, в сущности, остается диким ужасным животным. Впрочем, философ нередко противоречил самому себе. Так, он проповедовал аскетизм и вегетарианство, однако порой позволял себе мясо и очень любил вино. Философия Шопенгауэра оказала влияние на Ницше, Эйнштейна, Фрейда, Льва Толстого, Кафку, Рихарда Вагнера, который посвятил Шопенгауэру свой оперный цикл «Кольцо нибелунга».

    audio/mpeg

    «Философ пессимизма» Артур Шопенгауэр

    21 сентября 1860 года скончался Артур Шопенгауэр. Он называл существующий мир, в противоположность Лейбницу, наихудшим из возможных миров. Шопенгауэр говорил, что человек на протяжении всей истории не изменился и он, в сущности, остается диким ужасным животным. Впрочем, философ нередко противоречил самому себе. Так, он проповедовал аскетизм и вегетарианство, однако порой позволял себе мясо и очень любил вино. Философия Шопенгауэра оказала влияние на Ницше, Эйнштейна, Фрейда, Льва Толстого, Кафку, Рихарда Вагнера, который посвятил Шопенгауэру свой оперный цикл «Кольцо нибелунга».

    audio/mpeg

    21 сентября 1860 года скончался Артур Шопенгауэр. Он называл существующий мир, в противоположность Лейбницу, наихудшим из возможных миров. Шопенгауэр говорил, что человек на протяжении всей истории не изменился и он, в сущности, остается диким ужасным животным. Впрочем, философ нередко противоречил самому себе. Так, он проповедовал аскетизм и вегетарианство, однако порой позволял себе мясо и очень любил вино. Философия Шопенгауэра оказала влияние на Ницше, Эйнштейна, Фрейда, Льва Толстого, Кафку, Рихарда Вагнера, который посвятил Шопенгауэру свой оперный цикл «Кольцо нибелунга».

    Радио Sputnik

    [email protected]

    7 495 645-6601

    ФГУП МИА «Россия сегодня»

    https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

    2021

    Радио Sputnik

    [email protected]

    7 495 645-6601

    ФГУП МИА «Россия сегодня»

    https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

    Новости

    ru-RU

    https://radiosputnik.ria.ru/docs/about/copyright.html

    https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/

    Радио Sputnik

    [email protected]

    7 495 645-6601

    ФГУП МИА «Россия сегодня»

    https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

    https://cdnn21.img.ria.ru/images/07e5/09/15/1751064703_126:0:910:588_1920x0_80_0_0_889075c052bc7978dc6c0e0eea6497d9.jpg

    Радио Sputnik

    [email protected]

    7 495 645-6601

    ФГУП МИА «Россия сегодня»

    https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

    Радио Sputnik

    [email protected]

    7 495 645-6601

    ФГУП МИА «Россия сегодня»

    https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

    в эфире, подкасты – радио sputnik, аудио

    А. Шопенгауэр: жизнь философа и философия жизни


    [140]

    Начнем с двух цитат. Первая — из письма Л.Н. Толстого к А.А. Фету от 30 августа 1869 года: «Знаете-ли, что было для меня настоящее лето? Непрестающий восторг перед Шопенгауэром и ряд духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я выписал все его сочинения, и читал, и читаю (прочел и Канта). И, верно, ни один студент в свой курс не учился так много и столь много не узнал, как я в нынешнее лето. Не знаю, переменю ли я когда мнение, но теперь я уверен, что Шопенгауэр — гениальнейший из людей. Вы говорите, что он так себе, кое-что писал о философских предметах. Как кое-что? Это весь мир в невероятно-ясном и красивом отражении. Я начал переводить его. Не возьметесь ли и вы за перевод его? Мы бы издали его вместе. Читая его, мне непостижимо, каким образом может оставаться его имя неизвестным? Объяснение только одно — то самое, которое он так часто повторяет, — “что кроме идиотов на свете почти никого нет”».

    Стало быть, читать Шопенгауэра необходимо.

    Вторая цитата — из самого Шопенгауэра: «Люди, которые, вместо того, чтобы изучать мысли философа, стараются ознакомиться с его биографией, походят на тех, которые, вместо того, чтобы заниматься картиной, стали бы заниматься рамкой картины, оценивая достоинства резьбы и стоимость ее позолоты. Но это еще — с полбеды; а вот беда, когда биографы начнут копаться в вашей частной жизни и вылавливать в ней разные мелочи, не имеющие ни малейшего отношения к научной деятельности человека».

    Итак, читать Шопенгауэра необходимо. Но стоит ли тратить время на изучение его биографии? И действительно: насколько прилично и полезно копаться в частной жизни «гениальнейшего из людей»?

    Кажется, в последние восемьдесят лет российские историки философии были солидарны с точкой зрения Шопенгауэра. Во всяком случае, в его частную жизнь они особенно не вникали. Более академичные [141] авторы сразу принимались за анализ философии, едва сказав пару слов о биографии. Менее академичные занимались, по удачному выражению В.В. Харитонова, «классовым психоанализом» — выясняли, какие позывы, определяемые социальным происхождением мыслителя, но им самим не осознаваемые, на самом деле выражаются в его философии.

    Другое дело — западные историки философии. У них сегодня считается просто дурным тоном не обсудить тончайших эротических переживаний мыслителя в детском возрасте, не проникнуть с помощью психоанализа в его взаимоотношения с родителями, с семьей, со всем жизненным окружением. Увлечение это порой заводит столь далеко, что «взрослый», сознательный компонент в творчестве философа, его способность «воспарять над суетой», отрешаться от житейских дрязг вообще отходит на задний план. В результате все тонкости его метафизической доктрины напрямую выводятся из чего угодно, кроме свободной активности разума мыслителя.

    Как бы то ни было, ясно одно: у каждой философии должно быть свое, неповторимое человеческое лицо. Она, философия, создается человеком, индивидуальность которого выражается в ней ничуть не меньше, чем общий уровень современной ему науки, культуры, промышленности, чем накал политических и интеллектуальных битв. Все, что влияет на философию, влияет на нее только через глубоко личные, индивидуальные, интимные переживания ее создателя: это должно быть пережито, обдумано, прочувствовано им на свой неповторимый лад. Такой индивидуальный способ переживать мир формируется с детства. То же самое играющее дитя, повзрослев, говорит о себе в своей философии. Вот почему знать о жизни великих философов просто необходимо.

    Публикации дореволюционных российских и зарубежных историков философии позволяют воссоздать биографию Артура Шопенгауэра в достаточно полном виде, не укладывая ее на прокрустово ложе фрейдистских схем. Его предки были знатными гражданами вольного ганзейского города Данцига. Прадед по отцовской линии, Андрей Шопенгауэр, будучи одним из самых зажиточных и уважаемых граждан этого города, имел честь принимать у себя в доме Петра I и его супругу Екатерину во время их путешествия по Германии. Отец философа, Генрих-Флорис Шопенгауэр, унаследовал большую часть семейного состояния и значительно приумножил его благодаря способностям к коммерции. Он был верен традициям [142] старинной ганзейской республики, ее представлениям о справедливости и свободе. Когда в 1793 году, вследствие второго раздела Речи Посполитой, Данциг был присоединен к Пруссии, отец Артура демонстративно ликвидировал в течение суток все свои торговые дела в городе — естественно, понеся финансовые потери из-за срочности — и переселился в ганзейскую же республику Гамбург, сохранявшую независимость.

    Генрих-Флорис Шопенгауэр был очень образованным человеком и ценителем европейской культуры. Он часто ездил по торговым делам в Англию, во Францию и хорошо познакомился с литературой этих стран. Его любимым писателем стал Вольтер. Англия же настолько завоевала его сердце своими демократическими традициями, что он некоторое время собирался переселиться туда. Хотя переселения не случилось, Генрих-Флорис устроил свой дом на английский манер, сам ежедневно прочитывал «Таймс» от первой до последней страницы и приучил к этому с детства сына. Философ остался верен этой привычке всю жизнь. Даже имя сына — Артур — отец специально выбрал так, чтобы оно не было исключительно немецким, а произносилось совершенно одинаково и на немецком, и на английском, и на французских языках.

    Внешностью и характером Артур Шопенгауэр пошел в отца. Тот был среднего роста, коренастый, широколицый, по натуре — вспыльчивый и упрямый. Мать Артура, Анна-Генриетта, по характеру была полной противоположностью отцу. Генрих-Флорис женился на ней, восемнадцатилетней, в тридцать восемь лет. Анна-Генриетта не делала тайны из того, что она выходит замуж по расчету, надеясь таким образом вырваться из родительского дома и повидать свет. Это была миниатюрная, грациозная, голубоглазая, светлорусая девушка. Она получила скудное домашнее образование (впрочем, иных возможностей не было даже у девушек из высшего общества), но компенсировала недостаток знаний живостью ума и обаянием, а также чтением книг из великолепной библиотеки мужа. Юная жена коммерсанта страстно желала жизни светской, общения с творческими людьми, поскольку сама хотела стать писательницей.

    Родился Артур Шопенгауэр 22 февраля 1788 года в Данциге, спустя несколько дней после возвращения родителей из трудного путешествия по Европе. Маршрут долгого свадебного путешествия был таков: Берлин, Ганновер, Франкфурт-на-Майне, Бельгия, Париж, Англия. Отец выбрал его намеренно: он хотел, чтобы его первенец родился в Англии и обрел тем самым право на английское гражданство. К сожалению или к счастью, но затея не удалась. Вообще говоря, тяга к странствиям была необычайно сильной в [143] этой семье. Она постоянно путешествовала, оставаясь по нескольку месяцев, а то и лет, в различных городах и странах. Из-за такой кочевой жизни Артур получил весьма необычное образование. Девятилетним мальчиком отец увез его во Францию и оставил в Гавре на два года в семье хорошего знакомого. Артур вместе с его сыном обучался у лучших учителей города. Генрих-Флорис сделал это специально для того, чтобы сын «офранцузился» — изучил язык и перенял некоторую легкость французского характера: отец остро ненавидел немецкого филистера с его постоянной убийственной серьезностью. По возвращении на родину Артур обнаружил, что почти забыл немецкий язык.

    В одиннадцать лет будущий философ был отдан в частную гимназию Рунге, где обучались сыновья самых знатных граждан, готовясь к занятиям коммерцией. Отец хотел сделать из старшего сына купца, а потому очень расстроился, обнаружив, что его душа не лежит к торговле. Артур неоднократно просил перевести его в другую гимназию, где изучались основы отвлеченных наук. Чтобы развеять его тоску, родители взяли мальчика в очередное путешествие — в 1803 году семья отправилась в Бельгию, затем — в Англию, где прожила почти полгода. Здесь Артур учился в Уимблдоне, неподалеку от Лондона. В школе, наряду с общеобразовательными предметами, он осваивал игру на флейте, пение, рисование, верховую езду, фехтование и танцы. И все равно в письмах родителям из школы он жаловался на скуку и отсутствие развлечений. Родители убеждали его в том, что программа школы необычайно интересна, и советовали совершенствоваться в английском языке.

    После долгих странствий по Европе Шопенгауэры осели в Гамбурге. Здесь в январе 1805 года Артур по желанию отца начал работать в конторе торговой компании. Но весной того же года случилась трагедия, перевернувшая жизнь семьи. Отец погиб при загадочных обстоятельствах: упал из окна чердака в канал и утонул. Смерть вызвала много пересудов в городе. Одни считали это самоубийством: старый Генрих-Флорис в последние годы стал быстро глохнуть, отчего сделался еще более раздражительным и способным на самые безрассудные поступки. Другие вспоминали, что в роду Шопенгауэров были довольно часты случаи безумия, что мать и старший брат покойного сошли с ума, и намекали, что тот бросился в воду тоже в припадке сумасшествия. Третьи говорили о несчастном случае. Смерть отца была для Артура тяжким ударом. Отнюдь не склонный к чувствительности и сентиментальности по натуре своей он до глубокой старости говорил об отце с удивительной теплотой и посвятил ему свой главный труд «Мир как воля и [144] представление»: «…Тем, что силы, дарованные мне природою, я могу развить и употребить на то, к чему они были предназначены; тем, что, последовав прирожденному влечению, я мог без помехи работать в то время, когда мне никто не оказывал содействия — всем этим я обязан тебе, мой отец: твоей деятельности, твоему уму, твоей бережливости и заботливости о будущем… Да сделает моя благодарность то единственное, что в состоянии сделать для тебя я, которого ты создал: да разнесется имя твое так далеко, как только в состоянии будет разнестись мое имя».

    После смерти мужа Анна-Генриетта почувствовала, что может, наконец, вести тот образ жизни, к которому стремилась всю жизнь. Она бросила купеческий Гамбург и с восьмилетней дочерью отправилась в Ваймар. Обаяние и талант общения позволили ей в краткое время познакомиться и подружиться со всеми знаменитыми ваймарскими служителями муз. В ее доме, поставленном на широкую ногу, по два раза в неделю собирались Гете, Виланд, Гримм, братья Шлегели. Она даже добилась расположения ваймарского двора и пользовались дружбой герцога Карла-Августа и его супруги, герцогов Саксен-Кобургских, наследного принца Мекленбург-Шверинского. Несколько лет спустя она сама решилась выступить на литературном поприще — и не без успеха.

    Сын же Артур некоторое время после смерти отца из уважения к его памяти продолжал ненавистную ему работу в торговой конторе, хотя и почитывал тайно, обложившись конторскими гроссбухами, книгу Галля о френологии или что-нибудь подобное. Но однажды Фернов, друг семьи Шопенгауэров, живший в Ваймаре, показал матери Артура его письмо, где тот жаловался на свои мучения. Мать позволила ему бросить коммерцию и поступать в университет. Получив это письмо, Артур заплакал от радости. Готовиться к поступлению он приехал в Ваймар, но мать решила, что девятнадцатилетний юноша будет жить отдельно.

    Ее послание по этому поводу одинаково красноречиво говорит и о характере сына, и о литературных способностях матери:

    «Для моего счастья необходимо знать, что ты счастлив; но мы можем оба быть счастливыми, и живя врозь. Я не раз говорила тебе, что с тобой очень трудно жить, и чем больше я в тебя всматриваюсь, тем эта трудность становится для меня очевиднее. Не скрою от тебя того, что пока ты останешься таким, каким ты есть, я готова решиться скорее на всякую иную жертву, чем на эту. Я не отрицаю твоих хороших качеств; меня отдаляют от тебя не твои внутренние качества, а твои внешние манеры, твои привычки, взгляды и суждения; словом, я не могу сойтись с тобою ни в чем, что касается [145] внешнего мира. На меня производят также поистине подавляющее действие твое вечное недовольство, твои вечные жалобы на то, что неизбежно, твой мрачный вид, твои странные суждения, высказываемые тобою точно изречения оракула; все это гнетет меня, но нимало не убеждает. Твои бесконечные споры, твои вечные жалобы на глупость мира и на ничтожество человека мешают мне спать по ночам и давят меня точно кошмар».

    Два года напряженного труда было отдано подготовке к университету, занятиям с лучшими ваймарскими преподавателями — образование, наконец, приобрело систематичность и завершенность. В двадцать один год Шопенгауэр поступил в славившийся тогда Геттингенский университет, где вначале записался на медицинский факультет, а затем перешел на философский. Здесь, в Геттингене, Шопенгауэр прожил с 1809 по 1811 год, сторонясь шумного студенческого общества и усердно штудируя Платона и Канта. Он был нелюдим по натуре, и круг его знакомых составляли всего несколько человек, лишь один из которых добился впоследствии известности: американец Астор, ставший мультимиллионером. Зато в доме матери Артур познакомился с Гете, который весьма благосклонно отнесся к юноше. Тот ответил на это страстным обожанием и благоговением, называя Гете величайшим человеком германского народа — вопреки своей традиционной иронии и скепсису.

    В 1811 году, в двадцать три года Шопенгауэр переселился из Ваймара в Берлин. Его привлекла слава Фихте, гремевшая в то время. Но у молодого философа к этому моменту уже сложился вполне самостоятельный замысел капитального труда о Воле. Вблизи Фихте отнюдь не показался Шопенгауэру гением. Он прилежно ходил на лекции, хотя находил в них склонность к софистике, спорил с мэтром на коллоквиумах и все больше разочаровывался в нем. В конце концов Фихте был ядовито высмеян им и подвергнут презрению. Шопенгауэр замыслил масштабное философское полотно: его онтология должна была представить весь мир. Потому, наряду с философией, он штудировал естественные науки — физику, химию, астрономию, геологию, физиологию, анатомию, зоологию. Кроме того, он изучал классические языки, слушал лекции Шляйермахера по истории средневековой философии, читал скандинав-скую поэзию и, наконец, наслаждался произведениями Монтеня и Рабле, созвучными его ироническому складу ума.

    В 24 года университет г. Йена, куда Шопенгауэр прислал свою диссертацию, заочно провозгласил его доктором философии. Зимой [146] Артур приехал к матери, и здесь несходство их характеров привело к значительному охлаждению меж ними, а затем — к разрыву. Мать по-прежнему держала сына на дистанции: «Я полагаю, что ты найдешь для нас обоих полезным, если взаимные отношения наши установятся так, чтобы обоюдная наша независимость не подверглась ущербу и чтобы я в частности сохранила непринужденное, мирное и независимое спокойствие, которое вносит в мою жизнь отраду. Итак, Артур, устраивай свое существование так, как будто бы меня здесь вовсе не было, за исключением того, что между часом и тремя ты ежедневно будешь приходить ко мне обедать. Вечера каждый из нас будет проводить как вздумается, кроме двух часов в неделю, когда у меня собирается общество: в эти вечера, само собой разумеется, ты будешь приходить, проводить время с гостями, и, если захочешь, оставайся хоть целый вечер и ужинай; в остальные дни недели ужинать и чай пить ты будешь у себя дома. Так оно будет лучше, милый Артур, для нас обоих: этим способом мы сохраним теперешние наши взаимные отношения… Ты окажешься единственным совсем молодым человеком в нашем обществе; но интерес находиться в одной среде с Гете вознаградит тебя, нужно полагать, за веселие, которого ты, быть может, у меня не найдешь…».

    Угрюмый юноша, в свою очередь, очень скептически смотрел на материнский салон, не без основания усматривая в нем способ выбрасывания на ветер унаследованных от отца денег, а еще более скептически — на литературные опыты матери. Биографы Шопенгауэра описывают стычку матери и сына по этому поводу. В 1813 году Шопенгауэр издал за свой счет первый философский труд «О четверояком корне закона достаточного основания». Его восторженно оценили некоторые профессора, но продать не удалось — в той военно-политической ситуации, которая сложилась тогда в Германии, тема книги показалась публике не самой актуальной. Шопенгауэр понес значительные убытки, но тем трепетнее относился к своему первому детищу. Когда он преподнес один экземпляр книги своей матери, та, прочитав заглавие, имела неосторожность пошутить: «О, да тут что-то про корешки! Видать, фармацевтическая книга!» Выведенный из себя насмешкой Артур заявил, что его сочинения будут изучать и тогда, когда о беллетристических опытах Анны Шопенгауэр мир давно позабудет.

    Эта оценка соответствовала общему представлению Шопенгауэра о женщинах. С тех пор, как он неудачно ухаживал за известной актрисой Ягеман, на которой был готов жениться, отношения со слабым полом у него принципиально не складывались. Как всякий [147] философ, он легко нашел этому теоретическое обоснование. Женщина, по его мнению, обладает умственной близорукостью. Она способна различать только близкие предметы и цели, но заглянуть в будущее и в прошлое неспособна. Видимость вещей она принимает за суть дела. Зато близорукость позволяет ей больше мужчины наслаждаться радостями сегодняшнего дня, быть жизнерадостной и расточительной.

    О женщине Шопенгауэр пишет так: «Она инстинктивно лукава, но вместе с тем, по неразумению и малой сообразительности, вздорна, капризна, тщеславна, падка на блеск, пышность и мишуру; в отношениях друг к другу она проявляет большую принужденность, скрытность и враждебность, чем мужчины в отношениях между собою. Женщинам чуждо истинное призвание к музыке, поэзии и вообще к искусству; даже наиболее блестящие представительницы женского пола никогда не создавали чего-либо действительно великого и самобытного в художественной области; еще менее способны они удивить мир ученым творением с непреходящими достоинствами. Объясняется это тем, что женщина всегда и во всем обречена только на опосредственное господство через того мужчину, которым одним она владеет непосредственно… Женщины во всех отношениях — второй, ниже мужчин стоящий слабый пол… По самой природе своей женщины несомненно обречены на повиновение; видно это уже из того, что любая из них — стоит ей попасть в независимое положение — добровольно отдается под опеку любовника или духовника, лишь бы только какой-нибудь мужчина властвовал над нею».

    Окончательным «мизогином», как называли в те времена женоненавистников, Шопенгауэра сделала некая швея Каролина Маркет, знакомая его берлинской квартирной хозяйки во время его кратковременного профессорства. В августе 1821 года она привлекла автора «Мира как воли и представления» к суду за оскорбление словом и действием. Письменный ответ Шопенгауэра на жалобу обвинительницы выглядит так: «Возводимое на меня обвинение представляет чудовищное сплетение лжи с истиною… Я месяцев шестнадцать занимаю у вдовы Беккер меблированную квартиру, состоящую из кабинета и спальни; к спальне примыкает маленькая каморка, которою я сначала пользовался, но потом, за ненадобностью, уступил хозяйке. Последние пять месяцев каморку эту занимала теперешняя моя обвинительница. Передняя же при квартире всегда состояла исключительно в пользовании моем и другого жильца, и кроме нас двоих и наших случайных гостей в переднюю никому не следовало показываться… [148] Но недели за две до двенадцатого августа я, вернувшись домой, застал в передней трех незнакомок; по многим причинам это мне не понравилось и я, позвав хозяйку, спросил ее, позволила ли она госпоже Маркет сидеть в моей передней? Она ответила мне, что нет, что Маркет вообще из своей каморки в другие комнаты не заходит и что вообще Маркет в моей передней нечего делать… Двенадцатого августа, прийдя домой, я опять застал в передней трех женщин. Узнав, что хозяйки нет дома, я сам приказал им выйти вон. Две из них повиновались беспрекословно, обвинительница же этого не сделала, заявив, что она — приличная особа. Подтвердив госпоже Маркет приказание удалиться, я вошел в свои комнаты. Пробыв там некоторое время, я, собираясь снова выходить из дому, опять вышел в переднюю со шляпой на голове и с палкой в руке. Увидев, что госпожа Маркет все еще находится в передней, я повторил ей приглашение удалиться; но она упорно желала оставаться в передней; тогда я пригрозил вышвырнуть ее вон, а так как она стояла на своем, то я и на самом деле вышвырнул ее за дверь. Она подняла крик, грозила мне судом и требовала свои вещи, которые я ей выбросил; но тут, под тем предлогом, что в передней осталась какая-то незамеченная мною тряпка ее, она снова вторглась в мои комнаты; я опять ее вытолкал, хотя она этому противилась изо всех сил и громко кричала, желая привлечь жильцов. Когда я ее вторично выпроваживал, она упала, по всей вероятности, умышленно; но уверения ее, будто я сорвал с нее чепец и топтал его ногами — чистейшая ложь: подобная дикая расправа не вяжется ни с моим характером, ни с моим общественным положением и воспитанием; удалив Маркет за дверь, я ее больше не трогал, а только послал ей вдогонку крепкое слово. В этом я, конечно, провинился и подлежу за то наказанию; во всем же остальном я пользовался лишь неоспоримым правом охраны моего жилища от нахальных посягательств. Если у нее очутились ссадины и синяки, то я позволяю себе усомниться в том, чтобы они были получены при данном столкновении; но даже и в последнем случае она должна винить сама себя: таким незначительным повреждениям рискует подвергнуться всякий, кто держит в осаде чужие двери…».

    В первой инстанции дело выиграл Шопенгауэр. Но оно тянулось еще пять лет, кончившись тем, что Шопенгауэр должен был выплачивать Маркет пожизненную пенсию по 60 талеров в год. Это продолжалось двадцать лет. В 1846 году философ получил свидетельство о смерти, на котором начертал по латыни «Obit anus, abit onus» («Отошла старуха, свалилось бремя»).
    [149]

    Кто из мыслителей оказал решающее воздействие на формирование философии А. Шопенгауэра? Представляется, что более всего на нее повлияли Кант, Гегель и Будда.

    Кант разрушил представления наивного реализма, полагавшего, что, во-первых, есть объективно существующие вещи, во-вторых — они имеют свойства, в-третьих — эти свойства достаточно точно и адекватно отпечатываются в человеческом сознании, в четвертых — сознание это выполняет роль зеркала, послушно отражающего то, что ему будет показано, но ничего не добавляющего от себя.

    Кант предложил и обосновал иную картину. Есть, во-первых, вещи сами по себе. Но каковы они, мы никогда не знаем и не узнаем. Мы можем знать лишь одно: нечто воздействует на нас, вызывая ощущения. Каково это «нечто», навсегда останется неведомым: «заглянуть» за ощущения мы не можем. Мы способны лишь строить догадки о том, что их вызывает. Но человеку разумному понятно: то, что вызывает ощущения, на сами ощущения непохоже.

    Во-вторых, ощущения поступают к нам извне по пяти каналам: обоняние, осязание, зрение, вкус, слух. И все эти пять потоков каким-то образом сливаются в один, который представляется нам единым миром. Точнее, они не сливаются сами, поскольку разнородны: в нас есть что-то такое, что активно соединяет внешние ощущения пяти видов в единый комплекс, именуемый предметом. Кроме того, есть еще и поток разнообразных внутренних ощущений, которые что-то в нас соединяет в единое «самочувствие».

    Стало быть, психику человека нельзя сравнивать с зеркалом (ведь в нем отражались бы только различные потоки ощущений, а не предметы). Ее, используя сегодняшний образ, лучше сравнить со сложно запрограммированным компьютером.

    Две первые из его программ — «априорные формы чувственности» — заняты первичной обработкой ощущений. Пять внешних ощущений соединяются программой под названием «пространство» — в результате получаются отдельные предметы. Эти предметы «лепит» сам человек — помимо своей воли, наивно полагая, что они слеплены самой природой.

    Внутренние ощущения соединяются программой под названием «время» — в результате возникает то, что называется человеческим Я.

    Далее в действие вступает вторая программа компьютера, именуемая рассудком. Из отдельных предметов рассудок собирает так называемые научные картины мира (их много, поскольку каждая [150] наука имеет свою). Рассудок оперирует категориями, которые представляют собой запрограммированные формы человеческого мышления: «единство», «множественность», «всеобщность», «реальность», «отрицание», «ограничение», «субстанциональность» и «присущность», «причинность», «взаимодействие», «возможность», «существование», «необходимость» и «случайность». Категории эти, стало быть, не отражают чего-то в объективном мире, а являются формами устройства человеческого рассудка, второй программой «компьютера». В этих категориях мыслит любой человек, только называются они на разных языках различными словами. Категория — одна, а понятий, выражающих ее на разных языках — много.

    Окончательный итог работы второй программы — те упорядоченные знания о предметах, которые складываются в единую «картину мира» в каждой из естественных наук. Говоря о «мире науки», мы подразумеваем вовсе не объективный мир в целом, состоящий из вещей самих по себе. Каким мог бы быть этот мир, что объединяло бы его в некое единство, мы не знаем и никогда не узнаем. А вот «мир» каждой науки составляется рассудком из предметов, активно построенных первой «программой» — априорными формами чувственности. Мы по собственному усмотрению устанавливаем себе масштаб рассмотрения. Если, к примеру, мы принимаем за предельное рассматриваемое целое частицу или кварк, то получаем физику и ее «мир». Если мы принимаем за такое целое молекулу, то получаем химию и ее «мир». Если принимаем за целое организм, то получаем биологию и ее «мир».

    Таким образом, наш ум благодаря вложенной в него неведомым программистом априорной программе, именуемой рассудком, сам строит «миры», используя категории. Он сам обнаруживает законы этих «миров», сам устанавливает в нем связи и законы.

    У компьютера, однако, есть и третья «программа». Она «включается» всегда, а потому человек просто не может не размышлять о том, что представляет собой мир в целом, что представляет собой душа (или, выражаясь сегодняшним языком, сознание) и, наконец, что представляет собой Бог (представление о Боге, как известно, есть даже у атеиста). В результате работы этой третьей программы, именуемой чистым разумом, получаются представления теологии и метафизики, т.е. умозрительной философии.

    Беда, однако, заключается в том, что эта программа чересчур несовершенна. А потому, размышляя о мире в целом, о Боге и о душе, человек впадает в неразрешимые противоречия. Он получает взаимоисключающие положения, из которых каждое верно, но которые совершенно несовместимы. К примеру: «Все сложное в мире [151] состоит из простого, и вообще есть только простое и то, что из него сложено» — «Ни одна сложная вещь в мире не состоит из простых частей, и вообще нет ничего простого». На протяжении тысячелетий человечество не пришло к единому представлению ни о мире в целом, ни о Боге, ни о душе. Это может свидетельствовать только о слабости программы, именуемой «чистый разум».

    Значит, научно размышлять на эти три темы (иногда Кант добавляет к ним и четвертую — тему свободы) невозможно. Правда, никакая сила не заставит каждого человека не размышлять на эти темы. Свои ответы на вопросы о том, что такое мир, что такое душа, есть ли Бог и в чем состоит свобода, есть у любой бабушки на завалинке. Но эти ответы не имеют ничего общего с наукой. Видимо, они зачем-то нужны человеку, раз уж такая «компьютерная программа» заложена в его психику. Скорее всего, эти противоречивые размышления нужны человеку для обретения психологического равновесия.

    Но настоящий ученый должен довольствоваться только тем, что дают ему априорные формы чувственности и рассудок. Сказав хотя бы слово о Боге, мире в целом, душе и свободе, он покинул бы научные пределы. Поэтому, чтобы оставаться ученым, он должен отвечать: «Мы не знаем этого и никогда не узнаем научно».

    А. Шопенгауэр принимает общий подход И. Канта: нет никакого объективно, от века данного мира вещей самих по себе. «Миры», известные наукам, строятся чем-то таким, что присутствует в человеке и творит в нем. Но кто же заложил в его психику «компьютерные программы»? Кто был этим неведомым программистом? Кто заставил человека соединять разрозненные представления в предметы, в научные картины мира, в противоречивые учения о мире в целом, Боге, душе и свободе?

    Кант запретил отвечать на этот вопрос: мы не знаем и никогда не узнаем этого научно. Но парадокс заключался в том, что даже такой ответ был научным ответом. Он был суждением о душе, а всякие суждения о душе в науке должны быть запрещены. Запрет же, нарушенный самим запретителем, утрачивает силу.

    И Шопенгауэр преодолевает кантовский запрет заниматься философией — ведь сам Кант явочным порядком занимается ей! Суждение «Мир в целом непознаваем» — это тоже суждение о мире в целом, то есть суждение философское! Суждение «Бог непознаваем» — это тоже суждение о Боге. Так же обстоит дело с суждениями о душе и о свободе, которые Кант объявил непознаваемыми вещами-в-себе. Все это — суждения, которые, по Канту, в науке запрещены. Значит, они ненаучны!
    [152]

    Главным аргументом Канта против философии является противоречивость суждений, которые получаются, когда в действие вступает третья программа — разум. Но ведь сам Кант признает, что какая-то непреодолимая сила заставляет человека философствовать, впадая в противоречия. Так, может быть, «программирует» человеческое познание такая сила, которая сама раздирается противоречиями? Двадцать пять веков философствования, несмотря на все противоречия, — ведь это что-нибудь да значит! Видимо, сила, заставляющая человечество философствовать, обладает достаточной мощью, если она достигла такого результата?

    Гегель попытался ответить на поставленный Кантом вопрос: почему люди философствуют, несмотря на то, что впадают при этом в противоречия, несмотря на то, что за двадцать пять веков они так и не достигли однозначных результатов при решении философских вопросов о мире в целом, Боге, душе и свободе. Гегелевский ответ сводился к следующему. Существует Божественный Философский Разум, который спорит сам с собой. Но спорит он в соответствии с четко установленной для себя самого логикой. Вначале он выдвигает тезис, затем — возражение против него (антитезис), а потом находит компромисс, примиряя тезис и антитезис в синтезе. Обретенный синтез снова превращается в тезис, для него находится антитезис, они снова примиряются в синтезе — и так далее. Божественная Мысль при таком мышлении вовсе не топчется на месте. Она становится все богаче и богаче, возвращаясь, казалось бы, к тому же самому, но — на новом уровне. Происходит развитие по спирали — каждый виток повторяет предыдущий, но на более высоком уровне. Таким образом, происходит прогресс в философии.

    Божественный Разум, мыслимый Гегелем как бесконечный дух, открывает каждое из своих основополагающих понятий одному из философов — «конечных духов». Потому и возникает ложное впечатление, будто философы спорят между собой. На самом же деле один воплощает в своем учении тезис, второй — антитезис, третий — синтез. Спираль человеческого философского мышления повторяет спираль божественного философского мышления. Стало быть, человеческая философия прогрессирует тоже, пока в лице Гегеля не достигнет того же конечного результата, к которому пришел Бог.

    Итак, через человечество, сквозь него, его устами философствует могущественная космическая сила, которая стремится к разумному примирению противоречий. Главные черты этой силы — стремление к разумности и свободе, к примирению противоречий и к прогрессу. Больше того. Эта космическая сила — Мировой Разум — [153] сотворила не только человека, но и всю природу, вложив в нее стремление к разумному порядку и свободе.

    Не секрет, что портрет Мирового Разума был во многом списан Гегелем с Наполеона Бонапарта: однажды увидев его, Гегель назвал Наполеона воплощением мирового духа в конкретном месте и в конкретное время. Именно Наполеон осуществил вековую мечту немецких интеллектуалов, вдохновлявшихся в молодости чистыми идеалами французской революции, еще не омраченными террором: в 1806 году он объединил 36 германских княжеств под своим протекторатом в Рейнский Союз. Мировой Дух, воплотившись в Наполеоне, начал, наконец, объединять немцев в нацию, делать из них исторический народ! Как тут не смотреть в будущее с оптимизмом?

    Именно оптимизма-то у Шопенгауэра никогда и не было. Он никогда не поверил бы в то, что историей и природой руководит какая-то космическая разумная сила, примиряющая противоречия и обеспечивающая развитие — пусть даже и по спирали, а не по восходящей прямой. Гегель, возможно, и слышал в себе голос примиряющего Разума. Но Шопенгауэр, как и его предки, слышал в себе иной голос — голос упрямой силы, велящей идти на конфликты и настаивать на своем. Эта сила с великим трудом сдерживалась рамками приличий, но иногда, как в случае с Каролиной Маркет, она выплескивалась наружу в гневе и несла на своей могучей волне, сметая все плотины и преграды разума.

    Почувствовав эту могущественную силу в себе, Шопенгауэр стал целенаправленно искать ее вокруг, в сотворенном ею мире. История предстала ему отнюдь не в виде разумного прогресса, который приведет в тенденции к единому человечеству как семье народов, способных договариваться между собой и примиряться в высшем синтезе. Так мог представлять себе историю либо наивный оптимист, либо коварный обманщик.

    История — это череда кровавых и абсолютно бессмысленных деяний. Это — непрерывное противоборство народов, каждый из которых, в свою очередь, раздираем внутренними распрями. Больше того: конфликтующие партии тоже раздираются внутренними противоречиями, столкновениями составляющих их людей. И даже это — еще не все. Каждого из этих отдельных людей непрерывно терзают противоборствующие в нем силы.

    Люди, каждый из которых непрерывно воюет против всех и против себя самого — вовсе не исключение. Жестокая борьба за выживание идет в мире живого. Вернее, впрочем, будет сказать, что какая-то могущественная, раздирающая сама себя сила создает весь мир живого, наглядно разворачивая себя в нем. Эта сила, которую [154] можно было бы назвать Мировой Жизнью, творит себя с изобилием — потому что знает, что будет питаться самой собою. Потому что живое питается только живым — или тем, что когда-то было живо. Но та же непримиримая борьба идет и в сфере неживого. Одно небесное тело притягивает к себе другое, чтобы увеличить свою массу, а тем самым — и мощь для дальнейшего притяжения. Язык химии — это тоже язык борьбы… А потому Шопенгауэр предпочитает называть великую силу, пронизывающую весь созданный ею космос, не Мировой Жизнью, а всемирной Волей. Власть ее распространяется и на живое, и на неживое.

    Единая, всемирная Воля Шопенгауэра — это его ответ на Мировой Разум Гегеля. Ненависть, испытываемая Шопенгауэром к нему, заставила ответить философской системой на философскую систему: иначе нельзя было спорить и опровергать. Правда, квант Мировой Воли, бившийся в Шопенгауэре, не позволил ему выстроить свою систему с такой же хладнокровной последовательностью. Но его Мировая Воля также прослежена и в онтологии, и в гносеологии, и в этике и в эстетике: она противопоставлена гегелевскому Мировому Разуму на всех философских фронтах.

    Отчаянная, бессмысленная борьба — повсюду в природе и повсюду в истории. Только-только наметившуюся здесь гармонию разума взрывает дикая и неуправляемая сила, несущая с собой кровь и слезы. Прав был Шекспир, сказавший устами одного из героев «Макбета»: «Жизнь есть история, поведанная дурнем. В ней много слов и страсти, а смысла нет».

    Все кровавые исторические трагедии, все катастрофы и стихийные бедствия, все самые ничтожные кухонные свары — это Воля в действии. Она непрерывно гложет, терзает, мучает сама себя, ибо внутренне самопротиворечива и разорвана. Разные ее «части» объективируются в виде противоборствующих природных и социальных сил, и разные ее воплощения насмерть сражаются друг с другом — это и есть гераклитовский «агон», вселенская борьба всего со всем.

    Теперь картина проясняется окончательно. Все «компьютерные программы» в человеческом сознании создает она, Воля. Больше того — она же, в конечном счете, создает и чувственные представления. Зачем? Затем, что Воле постоянно нужно распалять саму себя, а потому создавать для себя заманчивые видения. Чтобы Воля ринулась в сражение с самой собою, ей нужна разжигающая ее картина мира. Эту-то картину и создают для нее из чувственных представлений «программы» человеческого разума. Все это создано самой Волей для самовозбуждения и не имеет ничего общего с каким-то объективным миром. Объективного мира просто не существует. [155] Существует только Воля и порождаемые ей самой представления, иллюзии, картины, которыми она распаляет себя. Эти-то иллюзии мы и считаем наивно реальностью, страстно принимаясь за ее преобразование, покорение, обуздание.

    Остановись Шопенгауэр на этом, его философское учение можно было бы рассматривать как подробнейшее развитие гераклитовского тезиса: «Война есть отец всему и всему начало». Но, в отличие от Гераклита, вполне заслуживающего звание родоначальника «философии жизни», Шопенгауэр сосредоточился на способах избавиться от власти Мировой Воли. И в этом его наставником стал Будда.

    Кровавая междоусобица Жизни была не просто представлена Шопенгауэром во всем ее многообразии, как факт. Она была оценена им — как несчастье и мука, от которых следует избавиться. Мир, подвластный Воле, превратился в колесо сансары. Шопенгауэру осталось искать европейский аналог нирваны.

    Мир одержим Волей и несется неизвестно куда. В его движении нет никакой логики. Его нельзя предсказать. Нас может ждать завтра любая трагедия, любая катастрофа, если мы будем, безраздельно подвластные Воле, нестись вперед, очертя голову. Что же делать?

    Есть первый путь, которым можно на время избавиться от терзаний и борений, порождаемых в нас Волей. Это — художественное творчество. Когда мы отдаемся экстазу творчества и нас несет его волна, квант Воли, бившийся в нас и мучивший нас, выплескивается наружу, воплощаясь в произведении искусства. Разумеется, творчество такого рода может быть только иррациональным — без всякого планирования, без программы, без «художественных принципов», и вообще — лучше всего не связанное со словом, в котором всегда таится сковывающий волю рационализм. Выплеснутая в чистом виде вовне Воля — это музыка. Но не продуманная и гармоничная, как у Баха, а неистовая и бурная, как у Вагнера. Художник, творя в экстазе, обретает небывалый покой. Но едва творчество прекращается, он опять начинает мучаться от несовершенства произведения, недовольства им — это самопожирающая Воля вернулась в него. Спасти может только новый экстаз. Но творческие экстазы, увы, не могут быть непрерывными.

    Этот путь избавления от Воли — временный. Но есть и второй, более эффективный: именно тот, который предлагает буддизм. Будда учил, что глупо убивать в себе Волю-Жизнь постом, примитивным аскетизмом, просто совершать самоубийство, наконец. Все это бессмысленно: череда перерождений продолжится, только ты будешь участвовать в ней в другом виде, ибо Воля всемирна. Выход один — [156] научиться отрешаться от нее, избавляясь от плена потребностей, желаний, страстей, восходя при этом все выше и выше в медитации, где созерцанию открывается глубочайшая истина. Истина эта состоит в том, что Воля на самом деле, сама не сознавая этого, борется с собой, и борьба эта бессмысленна, так же как и вовлеченность в эту борьбу.

    Воля постигает себя в отрешенном аскете — этаком европейском буддисте, который нашел правильный путь: надо присутствовать в этом мире, отсутствуя в нем. Надо взирать с великим спокойствием и с жалостью на борьбу тех, кто обуян страстями и потребностями. Надо пытаться помочь им освободиться от этих страстей, вырваться из их круговорота, где желаний тем больше, чем больше удовлетворяешь их. Словом, надо воспарить высоко над миром и созерцать его жестокую суету! Надо смотреть на шторм в бурном море, чувствуя себя на надежном плоту, носимом по волнам.

    Чтобы достичь такой отрешенности, Шопенгауэр уходил в горы. Он ощущал, как его тренированное сознание философа мучительно взбирается на недосягаемые ранее высоты медитации — именно тогда, когда его тренированное тело горновосходителя преодолевает горные кручи: «Я все сильнее чувствовал невероятную усталость. Привалы мои становились все чаще и все дольше. Наконец, сделав пятьдесят шагов, я упал, изможденный… Я считаю, что такой вид с вершины необыкновенно много дает для расширения понятий… Все малые предметы исчезают, только большое сохраняет свой облик. Одно плавно переходит в другое, и видишь уже не множество маленьких отдельных предметов, а большую, пеструю, сверкающую картину… Вещи, которые там, внизу, представляются столь значительными, ради обладания которыми затрачивается столько усилий и строится столько планов, просто исчезают, когда стоишь здесь, наверху…».

    Не странно ли, что буддист-горновосходитель, бросающий отрешенные взоры на мир с высоты, был постоянно готов вступить в схватку, ответить на брошенный вызов? Даже на вызов ничтожной Каролины Маркет? Нет, не странно. Сам Будда оказал ученикам: «Я не воюю с миром, монахи. Это мир воюет со мной». Буддист не начинает войны, ибо не стремится ни к каким целям в этом мире, но достойно отвечает на вызов врага. Как знать, впрочем, не была ли вся философия Шопенгауэра попыткой смирить те дикие припадки гнева, один из которых обрушился на бедную швею?

    Окончив осенью 1818 года главный труд своей жизни — «Мир как воля и представление» — Шопенгауэр претендует в Берлинском университете на звание приват-доцента. 23 марта 1820 года [157] он читает обязательную пробную лекцию — «О четырех различных видах причин». Гегель, берлинская философская звезда первой величины, вначале благосклонно принявший тему, вдруг прерывает докладчика:

     — Если лошадь шла-шла по улице и вдруг легла, каков тут мотив?

     — Почва, которую она увидела под собой, вкупе с ее усталостью и ее самочувствием. Если бы лошадь была на краю пропасти, она бы не легла.

     — Выходит, вы относите к мотивам и анималистические функции? Значит, пульс, кровообращение и т.д. происходят в зависимости от мотивов? «Вот и обнаружился сеньор Незнайка», как говорится.

     — Анималистическими функциями называется не это. В физиологии так называют сознательные движения тела животного. Достаточно сослаться здесь на физиологию Халлера.

     — Ах, да не это понимают под анималистическими функциями.

    Но тут поднимается профессиональный медик Лихтенштейн, перебивает Гегеля и говорит:

     — Простите, что вмешиваюсь, но должен сказать, что в данном случае прав доктор Шопенгауэр. Функции, которые он именует анималистическими, наша наука называет именно так.

    Гегель с негодованием покидает аудиторию.

    Лекция прерывается, не завершившись. Шопенгауэр не дочитал ее, хотя рассчитывал говорить целый час. Ему присваивается звание доцента. Он получает право включить свои лекции в расписание на семестр, причем выбрать не только темы, но и время. И в расписании на летний семестр 1820 года появляется строчка: «Вся философия в целом или учение о сущности мира и человеческого разума», господин доктор Шопенгауэр, шесть раз в неделю, с 4 до 5 часов». Прочитать, впрочем, удалось только одну лекцию на большой аудитории: преподавательские способности Шопенгауэра студентами были оценены невысоко. Но вплоть до зимнего семестра 1831-1832 года Шопенгауэр из принципа ставит в расписания свои лекции, не читая ни одной из них из-за отсутствия интереса у студентов, но когда его спрашивают, на какое время их поставить, гордо и дерзко отвечает: «Лучше всего на те же часы, когда читает свой главный курс господин профессор Гегель».

    Мировая Воля продолжает свирепствовать и бушевать в мире, насылая на Берлин в 1831 году эпидемию холеры. Холера уносит великого Гегеля. Шопенгауэр уезжает от холеры во Франкфурт-на-Майне, [158] чтобы прожить там почти безвыездно свыше четверти века, до самой смерти. Берлина он так и не полюбил. В этом городе провалилась и вторая попытка читать лекции в университете — публика просто не дозрела до них. В Александре Гумбольдте, одним из немногих, с кем можно было пообщаться, больше учености, чем действительного ума. Гегель, который изучал философии античных мудрецов не из первоисточников, а по пересказам! (Как, впрочем, и Фихте, и Шеллинг.). И вообще — что говорить о городе, в котором земля носит фрау Маркет? О городе, который так его и не оценил. Оставалось ждать признания.

    И правда: в середине века интерес к философии Шопенгауэра стал резко возрастать. Настроение общества изменилось. Ушли в небытие иллюзии революций 1848 года, пропало тщетное стремление улучшить этот мир. Дом Шопенгауэра во Франкфурте становится Меккой для любителей иронично-язвительно отнестись к миру, которых с каждым годом становилось все больше и больше. В 1843 году Шопенгауэр переиздает для них первый том «Мира как воли и представления» и добавляет к нему второй, где все называется своими именами. Именно в последние годы жизни он на удивление легко находит издателей для своих произведений. Капитал, оставленный отцом, удваивается. Но Шопенгауэр продолжает жить в простоте, лишь к пятидесяти годам заведя себе собственную мебель — зачем? Лучшая комната его квартиры была занята великолепной библиотекой: читал Шопенгауэр медленно и знал, что успеет прочесть только лучшие из книг. Здесь, в кабинете, где он и умер, стоит настоящая индийская статуэтка Будды, покрытая позолотой. На письменном столе — бюст Канта, над диваном — портрет Гете, на других стенах — портреты Декарта и Шекспира.

    За три дня до смерти, 18 сентября 1860 года, Шопенгауэр, едва ли не впервые в жизни заболевший (во время одной из постоянных своих прогулок он простудился и получил воспаление легких), сказал врачу Гвиннеру, своему страстному поклоннику, что умереть теперь, когда он задумал серьезно переделать и дополнить книгу своих афоризмов, было бы некстати. Затем добавил: «Если прежде я хотел долгой жизни, чтобы энергично бороться с моими врагами, то теперь я охотно прожил бы еще для того, чтобы хотя бы под старость насладиться столь долго заставившим ждать себя, но зато доносящимся теперь до меня отовсюду признанием моих научных заслуг». Потом, как настоящий буддист, совершенно серьезно добавил, что обратиться в ничто было бы настоящим благодеянием, ибо прожито было достойно. Однако надежды на обретение вечного покоя мало.
    [159]

    21 сентября Шопенгауэр сел на диван пить кофе. Доктор, вошедший несколько минут спустя, нашел его бездыханным. Паралич легких.

    На простой надгробной плите по желанию мыслителя было написано только — «Артур Шопенгауэр». Когда врач Гвиннер спросил философа, где тот желает быть похороненным, Шопенгауэр ответил: «Это все равно. Потомки меня отыщут…».

    Артур Шопенгауэр — краткая биография, основы философского учения.

    Шопенгауэр Артур (1788 —1850 гг.), немецкий философ – идеалист.

    Родился в Данциге (ныне Гданьск; Польша). Обучался коммерции, медицине и затем философии. Отец будущего философа ненавидел Пруссию и восхищался свободной и разумной, по его мнению, Англией и после падения независимости родного города переехал в Гамбург.

    С 1793 по 1797 гг. Артур жил с отцом в Гамбурге, затем провел два года в Париже, где почти забыл немецкий язык, к радости отца.

    В 1803 г. поступил в пансион в Англии и через два года стал чиновником в гамбургском торговом доме. Однако он стремился к литературной и научной деятельности и в 1809г. поступил в Геттингенский университет в Германии. Спустя два года переехал в Берлин, где занимался научной деятельностью и слушал лекции известного философа Фихте.

    В 1819 г. Шопенгауэр занял пост приват-доцента в Берлинском университете и работал вместе с Гегелем. Он был весьма самонадеян и нарочно назначал свои лекции в те же часы, что и Гегель.

    Результат не заставил себя долго ждать: его лекции по сравнению с лекциями Гегеля успеха не имели, аудитория обычно пустовала, Шопенгауэр бросил преподавательскую деятельность и зажил размеренной жизнью во Франкфурте, где написал основное свое произведение «Мир как воля и представление» в двух книгах.

    Мир у философа трактуется с одной стороны как «представление», которое складывается из «представлений» субъекта и объекта, а с другой, как кантовская «вещь в себе» или слепая, ни на чем не основанная «воля к жизни». Эта воля распадается на множество частиц, по автору — «объективации», и каждая объективация стремится к господству.

    Человек, по утверждению Шопенгауэра, является высшей ступенью в иерархии «объективации», потому что он наделен разумным познанием. Исходя из философии Шопенгауэра, можно сделать вывод, что каждый человек осознает себя познающим индивидом, а значит, обладает всей волей к жизни, а все другие люди предстают пред ним как нечто независящие от его воли. Отсюда, по автору, происходит эгоизм человека.

    Государство, как считает философ, является только стабилизатором частных воль людей, эгоистические побуждения людей преодолеваются в области искусства и морали.

    Следуя идеям Лейбница о том, что существует множества миров и наш мир один из них, Шопенгауэр, тем не менее, считал наш мир <наихудшим из миров».

    Философ полагал, что счастье иллюзорно, так как, даже достигнув желаемого, человек испытывает лишь пресыщение и скуку. Мир не создан для счастья человека, а оптимизм — насмешка над страданиями людей. Таким образом, учение Шопенгауэра было, по сути, глубоко пессимистично.

    Умер философ во Франкфурте-на-Майне в 1860 г.

    Его концепция, не пользовавшаяся популярностью при его жизни, получила распространение со второй половины XIX в., став одним из источников философии жизни.

    Связанные записи:

    Сегодня популярно:

    Артур Шопенгауэр — Школа Жизни

    Артур Шопенгауэр был немецким философом 19-го века, который заслуживает того, чтобы его помнили сегодня за идеи, содержащиеся в его великой работе: Мир как воля и представление .

    Шопенгауэр был первым серьезным западным философом, заинтересовавшимся буддизмом, и его мысль лучше всего рассматривать как западную интерпретацию и ответ на просвещенный пессимизм буддийской мысли.

    «В свои 17 лет, — писал он в автобиографическом тексте, — я был охвачен страданием жизни, как был Будда в юности, когда он увидел болезнь, старость, боль и смерть. Истина заключалась в том, что этот мир не мог быть творением вселюбящего Существа, а, скорее, творением дьявола, который создал существ для того, чтобы наслаждаться их страданиями». препарировать, а затем придумать решение этого страдания.

    В основном вина университетов в том, что Шопенгауэра преподают таким академическим путем, что это мешает ему быть широко известным, читаемым и последовательным.И все же на самом деле это человек, который — не меньше, чем Будда — заслуживает учеников, школ, произведений искусства и монастырей для претворения его идей в жизнь.

    Философия Шопенгауэра начинается с того, что дает имя первичной силе внутри нас, которая, по его словам, является более могущественной, чем что-либо еще, — наш разум, логика или нравственное чувство: и которую он называет Волей к жизни. Воля-к-Жизни — это постоянная сила, которая заставляет нас двигаться вперед, цепляться за существование и искать свою выгоду. Он слепой, тупой и очень настойчивый.На чем Воля-к-Жизни заставляет нас сосредоточиться больше всего, так это на сексе. Начиная с подросткового возраста, эта Воля гудит внутри нас, постоянно поворачивает наши головы к эротическим сценариям и заставляет нас делать очень странные вещи, самая странная из которых — влюбляться.

    Шопенгауэр очень уважительно относился к любви, как к урагану или тигру. Его глубоко возмущало разрушение, причиняемое умным людям страстными увлечениями — или тем, что мы бы назвали влюбленностью, — но он отказывался воспринимать их как несоразмерные или случайные.В его глазах любовь связана с самым важным (и несчастным) основным проектом Воли-к-Жизни и, следовательно, всей нашей жизни: иметь детей.

    «К чему весь этот шум и суета о любви? К чему вся эта настойчивость, шум, тоска и напряжение?» он спросил. «Потому что конечная цель всех любовных отношений… на самом деле важнее всех других целей в чьей-либо жизни; и поэтому она вполне достойна той глубокой серьезности, с которой все ее преследуют».

    Романтик господствует над жизнью, потому что «то, что решается им, есть не что иное, как состав следующего поколения… существование и особый состав человеческого рода в грядущие времена.

    Конечно, мы редко думаем о будущих детях, когда приглашаем кого-то на свидание. Но, по мнению Шопенгауэра, это просто потому, что интеллект «остается в значительной степени исключенным из действительных решений и тайных решений своей собственной воли».

    Зачем вообще нужен такой обман? Потому что, по Шопенгауэру, мы никогда не смогли бы надежно воспроизводиться, если бы сначала — в буквальном смысле — не сошли с ума. Это был человек, глубоко настроенный против скуки, рутины, затрат и чистой жертвы, связанной с рождением детей.

    Кроме того, он утверждал, что в большинстве случаев, если бы наш интеллект надлежащим образом отвечал за выбор того, в кого влюбиться, мы бы выбирали людей, радикально отличающихся от тех, с которыми мы в конечном итоге сталкиваемся.

    Иллюстрация из
    Страдания юного Вертера , романа Иоганна Вольфганга фон Гёте, любимого знакомого Шопенгауэра, о опасностях любви.

    Но в конечном счете мы вынуждены влюбляться не в тех, с кем мы поладим, а в тех, кого Воля-к-Жизни признает идеальными партнерами для производства того, что Шопенгауэр прямо назвал «уравновешенными детьми».Все мы в любом случае немного неуравновешены, думал он: мы слишком мужественны или слишком женственны, слишком высоки или слишком малы, слишком рациональны или слишком импульсивны. Если бы такие дисбалансы сохранялись или усугублялись в следующем поколении, человеческая раса в течение короткого времени погрузилась бы в странность.

    Таким образом, Воля-к-Жизни должна подтолкнуть нас к людям, которые благодаря своему компенсирующему дисбалансу могут свести на нет наши собственные проблемы — большой нос в сочетании с носом-пуговицей обещает идеальный нос.Он утверждал, что невысокие люди часто влюбляются в высоких, а более женственные мужчины — в более напористых и мужественных женщин.

    К сожалению, эта теория влечения привела Шопенгауэра к очень мрачному заключению, а именно, что человек, который в высшей степени подходит для рождения уравновешенного ребенка, почти никогда (хотя мы не можем понять этого в то время, потому что у нас завязаны глаза волей) к жизни) очень подходит для нас. «Нас не должны удивлять браки между людьми, которые никогда не были бы друзьями: любовь… бросается на людей, которые, кроме секса, были бы нам ненавистны, презираемы и даже отвратительны.Но воля вида настолько могущественнее, чем воля отдельных людей, что влюбленные обо всем забывают, обо всем недооценивают и навеки связывают себя с объектом страданий».

    Способность Воли-к-Жизни преследовать свои собственные цели, а не наше счастье, может, как следует из теории Шопенгауэра, особенно отчетливо ощущаться в тот довольно пугающий, одинокий момент сразу после оргазма: «Сразу после совокупления слышен дьявольский смех».

    Наблюдая за человеческим зрелищем, Шопенгауэру стало нас глубоко жаль.Мы совсем как животные, за исключением того, что из-за нашего большего самосознания мы еще более несчастны.

    Есть несколько пронзительных пассажей, где он обсуждает разных животных, но особенно останавливается на кроте: чахлом чудовище, обитающем в сырых узких коридорах, редко видящем дневной свет и чье потомство похоже на студенистых червяков, но которое все же делает все, что в его силах. чтобы выжить и увековечить себя.

     

    Мы такие же, как они, и такие же жалкие: мы отчаянно движемся вперед, получаем хорошую работу, чтобы произвести впечатление на потенциальных партнеров, бесконечно размышляем о том, как найти Единого (воображая, что они сделают нас счастливыми), и в конце концов ненадолго соблазняемся. кем-то достаточно долго, чтобы родить ребенка, а затем должны провести следующие 40 лет в нищете, чтобы искупить свою ошибку.

    Шопенгауэр красиво и комично мрачно рассуждает о человеческой природе: «Есть только одно врожденное заблуждение, и это представление, что мы существуем для того, чтобы быть счастливыми… Пока мы упорствуем в этом врожденном заблуждении… мир кажется нам полным противоречия. Ибо на каждом шагу, в большом и малом, мы должны испытать, что мир и жизнь вовсе не устроены для того, чтобы быть довольными. Вот почему на лицах почти всех пожилых людей запечатлено такое разочарование.

    Шопенгауэр предлагает два решения проблем существования. Первый — для довольно редких личностей, которых он назвал «мудрецами».

     

    Мудрецы способны героическими усилиями подняться над требованиями Воли-к-Жизни: они видят в себе естественные влечения к эгоизму, сексу и тщеславию… и преодолевают их. Они преодолевают свои желания, живут одни (часто вдали от больших городов), никогда не женятся и подавляют свои аппетиты к славе и статусу.

    В буддизме, указывает Шопенгауэр, этот человек известен как монах, но он признает, что лишь немногие из нас могут вести такую ​​жизнь.

    Второй и более доступный и реалистичный вариант — как можно дольше заниматься искусством и философией, задачей которых является отражение бешеных усилий и несчастной суматохи, созданных во всех нас Волей-к-Жизни. . Возможно, нам не всегда удается подавить Волю-к-Жизни, но вечерами в театре или на прогулке с сборником стихов мы можем отстраниться от повседневности и смотреть на жизнь без иллюзий.

    Искусство, которое больше всего любил Шопенгауэр, противоположно сентиментальному: греческие трагедии, афоризмы Ларошфуко и политическая теория Макиавелли и Гоббса. Такие произведения откровенно говорят об эгоизме, страдании, эгоизме и ужасах супружеской жизни – и выражают трагическое, достойное, меланхолическое сочувствие человеческому роду.

    Вполне уместно, что собственная работа Шопенгауэра соответствует его собственному описанию того, что философия и искусство должны делать в совершенстве. Он тоже глубоко утешает своим болезненно-горьким пессимизмом.Например, он говорит нам:

    Жениться — значит сделать все возможное, чтобы стать объектом отвращения друг к другу.

    История каждой жизни — это история страданий.

    Жизнь не имеет внутренней ценности, ее движение поддерживается лишь желанием и иллюзией.

    Потратив много времени на попытки прославиться, но безуспешно, и пытаясь, но безуспешно, завести хорошие отношения, ближе к концу своей жизни Шопенгауэр в конце концов нашел аудиторию, которая обожала его произведения.Он тихо жил в квартире во Франкфурте со своей собакой, белым пуделем, которого он называл Атманом в честь мировой души буддистов, но которую соседские дети называли миссис Шопенгауэр. Незадолго до смерти скульптор сделал ему знаменитый бюст. Он умер в 1860 году в возрасте 72 лет, обретя спокойствие и безмятежность.

    Он мудрец нашего времени, чей бюст должен быть не менее широко распространен и не менее почитаем, чем бюст Будды, которого он так любил.

    Краткий обзор философии Шопенгауэра

    Мыслитель-пессимист Артур Шопенгауэр  разрушил иллюзии, воздвигнутые над человеком, и оказал значительное влияние на историю философии (Ницше), на искусство (Вагнер) или литературу (Мопассан).

    Артур Шопенгауэр , немецкий философ, по существу является автором следующих работ:

    – T четверичный корень из принципа достаточного основания (1813)

    – T Мир как воля и представление (1818)

    Две фундаментальные проблемы этики (1841)

    Шопенгауэр, человек и трагедия жизни:

    [объявление#объявление-1]

    Человека определяет как метафизическое животное, способное восхищаться собственным существованием и видением мира, стремящееся к абсолютности.

    — Термин «метафизическое животное» остался известным.

    – Что касается термина «метафизический», взятого субстантивно, то он означает, Шопенгауэр , дисциплину, претендующую на знание и опыт за пределами данных явлений (по определению Канта), претендующую на спекулятивный подъем над уроками опыта

    Отсюда возникает метафизическое? Оно коренится в удивлении и предполагает, что оно абсолютно позади природы.

    – Но человек не только метафизическое животное: это религиозное существо, которое сосредоточено на тайнах, понимаемых как догмы, которые не могут быть четко уловлены мыслью.

    Это стремление быть единственным абсолютом обречено, как и вся реальность, к сожалению.

    – В основе всего лежит, по сути, воля (воля к жизни), которая слепая тяга и непреодолимое, неутолимое желание жить, приводит только к страданию.

    – Желание неудовлетворено? Доминирует человеческое страдание.

    – Тенденция достигает, однако, удовлетворения? Так что скука преобладает.

    И мы качаемся, как маятник, между скукой и страданием.

    — Счастье не означает ничего положительного, а только мгновенное прекращение боли или лишения: оно далеко не выглядит как конкретная полнота, оно представляет собой простой негатив.

    – Этот пессимизм, Ницше будет отдалённо, чувство счастья (истинного) становится в его уме чувством полноты, а не просто «негативностью».

    Шопенгауэр показывает нам трагическую игру жизни .

    Шопенгауэр: философия отрешенности

    Как избавиться от этой трагической игры? Самоубийство не кажется решением: оно означает более страстное утверждение воли к жизни, чем ее отрицание.

    Искусство может принести нам временное облегчение и утешение.

    – Действительно, трансмутирует боль в показанном спектакле, который своей красотой убирает печали жизни, а мы возмещаем настоящую боль: чистое созерцание вещей, которые мы на время вытащили в кошмарное существование.

    Но чтобы стать по-настоящему свободным, он должен отправиться в Нирвану.

    – Действительно, философия Индии здесь может внести настоящий свет. Если воля к жизни означает беспокойную силу, повергающую нас в вечную боль, мы должны отделиться от слепой силы вселенской жизни.

    — Это определяет Нирвану как угасание человеческого желания жить: жизнь, которую мы знаем, тот, кто отказывается от воли к жизни, не выходя из приговора, и таким образом достигает Нирваны.

    Поэтому мы должны смотреть не на смерть (хотя она относится ко времени освобождения индивидуальности, ограниченной и узкой), а на уничтожение высшей воли, в достижении Нирваны, конца страдания.

    Подводя итог, Шопенгауэр  хотел разорвать проблему в корне: желание — это постоянно возобновляющаяся потребность, к которой нужно обращаться, это воля к вечной жизни, которую он должен прервать, достигнув, наконец, предельного спокойствия, связанного с исчезновением всякого желания.

    [объявление#объявление-1]

    Путеводитель оптимиста по пессимизму Шопенгауэра


    [A]ощутимо изощренным доказательствам Лейбница, что это наилучший из всех возможных миров, мы можем даже серьезно и честно противопоставить доказательству, что это наихудший из всех возможных миров»  
    (Шопенгауэр, Мир как воля и представление, том II, 583)

    В 1946 году Фредерик Коплстон, священник-иезуит, известный своими работами по истории философии, написал книгу об Артуре Шопенгауэре.Он назвал ее «Философ пессимизма». Название было соответствующим. Шопенгауэр был глубоко пессимистичным человеком. Даже философ-телеведущий Брайан Маги, убежденный защитник и сторонник творчества Шопенгауэра, признает это. Он просто думает, что многое в философии Шопенгауэра можно отделить от его пессимизма. Он согласен с тем, что Шопенгауэр был пессимистом, но считает, что большая часть философии Шопенгауэра не имеет ничего общего с этим пессимистическим отношением.

    Но неясно, правда ли это. Шопенгауэр не стеснялся включать свой пессимизм в свои философские работы. И он аргументировал своим пессимизмом. Грубо: он утверждал, что мы должны быть пессимистами из-за несоответствия между нашими желаниями и тем, что возможно в мире. Кажется, именно в этом заключался смысл Коплстона в подзаголовке. Он не просто считал Шопенгауэра психологическим пессимистом; он думал, что вся философия Шопенгауэра приводила к пессимистическим выводам.

    В недавнем посте я отметил, что думаю о себе как о пессимистичном человеке (в отношении определенных вещей) и считаю, что такое отношение пессимизма эпистемически оправдано. Тем не менее, я рассмотрел аргумент в пользу того, что мне следует быть более иррационально оптимистичным. Те, кто читал этот предыдущий пост, знают, что я в конечном итоге пришел к выводу, что мне, вероятно, следует быть более оптимистичным, хотя, смогу ли я добиться этой цели, зависит от того, смогу ли я найти какую-то цель или проект, в отношении которого я настроен оптимистично.Теперь я хочу рассмотреть противоположную точку зрения — точку зрения философии Шопенгауэра. Может быть, вместо того, чтобы быть иррациональным оптимистом, мне следует быть рациональным пессимистом? А может в этом и есть парадокс? Может быть, если я стану рациональным пессимистом, у меня будет более оптимистичный взгляд на жизнь? Похоже, именно это и произошло с Шопенгауэром. Айрис Мердок однажды заметила, что Шопенгауэр, кажется, «весело» относился к своему пессимизму. Может и мне быть?

    Итак, я отправляюсь в новое путешествие самопознания.Я делаю это, сначала рассмотрев недавнюю попытку Дэвида Вудса (в его общедоступной докторской диссертации) реконструировать философию пессимизма Шопенгауэра. Затем я просматриваю некоторые более свежие риффы аргументации Шопенгауэра. Как указывает Вудс в своей диссертации, пессимизм Шопенгауэра имеет много источников. Вопреки общепринятому мнению, Шопенгауэр приводит несколько различных аргументов в пользу пессимизма, каждый из которых достоин отдельного рассмотрения. Тем не менее, есть один аргумент, который представляет его основной аргумент в пользу пессимизма: аргумент о том, что воля влечет за собой страдание.Далее я сосредоточусь на этом аргументе. Я начну с версии Вудса, а затем рассмотрю недавнюю статью Александра Бийона , в которой критикуется и модифицируется аргумент Шопенгауэра. Закончу на ноте оптимизма.

    1. Аргумент «Желание влечет за собой страдание»: первый проход
    На мгновение задумайтесь. Подумайте о своей жизни и своих повседневных делах. Подумайте о своих надеждах и мечтах. Что является одной константой во всех этих самоанализах? Согласно Шопенгауэру, единственной константой является чувство желания или, точнее, чувство «воли».Есть вещи в вас и в вашем окружении, которые вы хотите изменить. Вы чувствуете голод и хотите есть, вы чувствуете усталость и хотите спать, вы чувствуете, что вас игнорируют, и хотите получить статус. Существует разрыв между миром, каким вы хотели бы его видеть, и миром, каким он является на самом деле. Вы действуете — по своей воле — чтобы заполнить этот пробел. Добившись успеха, вы чувствуете себя удовлетворенным, может быть, даже счастливым. Но затем разрыв снова открывается, и вы повторяете цикл.

    Это постоянное стремление и воление были для Шопенгауэра сущностью жизни.Это может быть подтверждено как интроспективными свидетельствами (вы чувствуете постоянное присутствие воли внутри собственного тела), так и наблюдениями (видно, что каждое живое существо стремится к чему-то в мире). Помимо сущности жизни, воля была для Шопенгауэра источником страдания и оправданием пессимизма. Он излагает эту позицию в следующем отрывке, который стоит процитировать полностью:

    . Все желающие рождаются из нехватки, из недостатка и, таким образом, из страдания.Исполнение кладет этому конец; однако на одно исполненное желание остается по меньшей мере десять невыполненных. Далее, желание длится долго, требования и просьбы идут до бесконечности, исполнение кратко и отмерено скупо. Но и само конечное удовлетворение только кажущееся; исполнившееся желание сразу уступает место новому; первое — известное заблуждение, второе — еще не известное. Никакой достигнутый объект воли не может дать удовлетворения, которое длится и уже не угасает… Поэтому, пока наше сознание наполнено нашей волей, пока мы отданы на волю толпы желаний с ее постоянными надеждами и страхами, пока мы являемся предметом желания, мы никогда не обретаем прочного счастья или покоя…
    (Шопенгауэр, Мир как воля и представление, том 1, 196).

    Этот отрывок описывает трагедию человеческого существования. В ней происходит многое, но из этой сложности можно извлечь относительно простой аргумент:
    • (1) Воля — суть жизни.
    • (2) Желать чего-то значит испытывать нехватку или недостаток и, таким образом, страдать (т. е. желание влечет за собой страдание).
    • (3) Полностью и окончательно удовлетворить волю невозможно.
    • (4) Следовательно, быть живым значит постоянно страдать.

    Перефразируя известную песню U2: есть причина, по которой у вас до сих пор нет того, что вы ищете; вы никогда не будете. Это пессимистический вывод, если он когда-либо был. Это, конечно, не так уж сильно отличается от того, что можно найти в буддизме, и Шопенгауэр находился под сильным влиянием восточной философии, но причины, ведущие к такому заключению, несколько иные и более отчетливо шопенгауэровские. Они также весьма противоречивы и нуждаются в некотором объяснении.Я уже приводил аргументы в пользу посылки (1) (самоанализ + наблюдение), но как насчет двух других посылок? Что можно сказать в их пользу? Давайте рассмотрим оба более подробно.

    2. Защита предпосылок (2) и (3)
    Давайте начнем с посылки (2) и утверждения, что желание подразумевает страдание. Аргумент Шопенгауэра по этому поводу носит почти логический или концептуальный характер. Его утверждение состоит в том, что если вы чего-то желаете (например, чашку чая), то это может быть только потому, что вы в настоящее время испытываете некоторый дефицит по отношению к объекту вашей воли (например, чашке чая).грамм. вы испытываете жажду или нуждаетесь в утешении). В настоящее время вы находитесь в состоянии лишения, которое необходимо исправить. Это особенно верно, если ваша воля должна быть мотивирующей. У вас могут быть какие-то смутные желания или стремления, которые не мотивируют вас к действию. Это может означать, что вы на самом деле не страдаете от дефицита в отношении объектов этих желаний и стремлений. Но как только вы мотивированы действовать — желать чего-то своими движениями тела — вы, должно быть, испытываете некоторую депривацию.

    Это аккуратное рассуждение, вероятно, во многих случаях соответствует феноменологии желания. Это, безусловно, перекликается с подавляющим большинством моих переживаний. Если я хочу есть, то это потому, что я страдаю от некоторой степени лишения, какой бы минимальной она ни была. Тем не менее, есть некоторые очевидные возражения против этой интерпретации связи между волей и страданием.

    Одно очевидное возражение состоит в том, что иногда кажется, что мы можем желать или желать того, что у нас уже есть.Например, сейчас я сижу с хорошей чашкой чая в руке. Десять минут назад мне захотелось выпить эту чашку чая, и я встал и приготовил ее. Теперь я доволен. У меня есть именно то, что я хотел, и, что более важно, я продолжаю хотеть, чтобы такое положение дел сохранялось. С точки зрения первого лица не кажется, что это постоянное желание пить чай связано с какими-либо лишениями или страданиями.

    Ответ Шопенгауэра на этот явный контрпример состоит в том, чтобы просто отрицать, что продолжающееся желание выпить чашку чая является подлинным проявлением воли в действии.Для Шопенгауэра воля возникает только тогда, когда есть какое-то действие, требующее изменения существующего положения вещей (технически: Шопенгауэр считал, что воля и телесное действие тождественны). Нельзя, по Шопенгауэру, хотеть текущего положения вещей. Вполне может быть, что я сейчас выпью свою чашку чая, но я смотрю на это с неправильной стороны. Это не пример воли в действии. Десять минут назад, когда я захотел чаю, встал и заварил его, воля проявилась.В тот момент воля действительно подразумевала лишение.

    Возможно, это не совсем убедительный ответ, но стоит отметить, что первоначальное возражение, вероятно, в любом случае носит академический характер. Я был бы совершенно счастлив признать, что могу желать текущего положения дел. Однако я бы сказал в ответ, что желание сохранить настоящую реальность подразумевает, по крайней мере частично, страх перед тем, что произойдет, если ее не поддерживать (т. е. ожидание страдания). И, кроме того, в нашей жизни еще много примеров, когда воля действительно возникает из чувства лишения и, следовательно, страдания.

    Лучшее возражение состоит в том, что страдание, подразумеваемое волей, может быть не таким уж большим. Возможно, это правда, что когда я голоден или хочу пить, я в какой-то степени страдаю. Но степень не такая серьезная, и я нахожусь в удачном положении, когда могу легко восстановить себя до состояния удовлетворенного сытости. Не то чтобы моя жизнь стала совершенно невыносимой из-за этих случайных моментов страдания, не так ли? Ну, есть несколько вещей, которые нужно иметь в виду. Во-первых, не всем так везет, и, хотя мне легко «закрыть разрыв» между желанием и реальностью в случае с едой и голодом, в моей жизни есть много других сценариев, где разрыв сделать гораздо сложнее. закрыть.Кроме того, и это то, что Дэвид Вудс подчеркивает в своем обсуждении Шопенгауэра, многие мелкие и тривиальные моменты страданий на протяжении всей жизни складываются в нечто довольно серьезное. Мы можем не заметить или проигнорировать их в то время, но когда мы оглянемся на всю свою жизнь, накопленные случаи микростраданий будут значительными.

    Достаточно о посылке (2). Как насчет посылки (3) и утверждения, что воля никогда не бывает удовлетворена. На первый взгляд, это кажется очевидной ложью.Воля часто бывает удовлетворена. Вспомни мою чашку чая. У меня было желание чая, я заварил чай, моя воля была удовлетворена. Философ Иван Золл использовал такого рода рассуждения, чтобы отвергнуть аргумент Шопенгауэра. В поисках полного и окончательного удовлетворения Золл, кажется, принял Шопенгауэра за отрицание реальности удовлетворения. Вудс активно выступает против этой интерпретации Шопенгауэра. Он не отрицал реальности удовлетворения. Он просто утверждал, что всякое такое удовлетворение мимолетно и временно.Мое нынешнее состояние сытой удовлетворенности в конце концов пройдет, и я снова почувствую жажду. Это бесконечная беговая дорожка желания. Единственный способ избежать страданий — сойти с беговой дорожки и отказаться от желаний*. Но это легче сказать, чем сделать, потому что, как указывал Шопенгауэр, многие люди желают иметь желания. Вот в чем состоит скука: вялое стремление найти конкретное желание, которое привлечет ваше внимание.

    Шопенгауэр также выдвинул более глубокий философский аргумент об отношении между волей и чувством удовлетворения, которое возникает, когда оно удовлетворено.Обычно мы предполагаем, что желаем чего-то, потому что это хорошо для нас или потому что это делает нас счастливыми. Это означает, что мы рассматриваем ценность объекта желания как первичную, а само желание как вторичное (то, что вытекает из объекта желания). Это совершенно неправильно, по Шопенгауэру. Это желание (воля) является более фундаментальным. Наше желание чего-то заставляет нас думать, что это хорошо или является источником счастья. Как только мы достигаем желаемого, его благость и сила, приносящая счастье, рассеиваются.Воля должна перейти к чему-то другому. Вот что он имел в виду, когда говорил, что «исполненное желание… есть известное заблуждение», и это одна из причин невозможности полного и окончательного удовлетворения воли.

    Как бы то ни было, я нахожу заявление Шопенгауэра о невозможности полного удовлетворения воли довольно правдоподобным. Постоянное смещение и неудовлетворенность воли проявляются в моей собственной жизни. Удовлетворенность и счастье в лучшем случае временны, а в худшем – неуловимы.Это, однако, прямо ведет к, пожалуй, самому пессимистическому аспекту философии Шопенгауэра: отрицательному пониманию счастья.

    3. Отрицательная концепция счастья
    Шопенгауэр утверждает, что счастье не является положительным свойством. Это, скорее, отмена зла страдания:

    Всякое удовлетворение, или то, что обыкновенно называют счастьем, в действительности и по существу всегда бывает только отрицательным и никогда не бывает положительным. Это не удовлетворение, которое приходит к нам изначально и само по себе, но всегда должно быть удовлетворением желания.  
    (Шопенгауэр, Мир как воля и представление, том I, 319)

    Первичное состояние для Шопенгауэра есть состояние воли, желания некоторого изменения. Это, как утверждалось выше, есть состояние дефицита или депривации. Когда воля удовлетворена, мы счастливы и довольны, но это только потому, что мы временно утихомирили зверя. Это не потому, что мы вошли в какое-то действительно позитивное состояние бытия. Подумайте об этом так. Представьте, что у вас есть шкала, которая измеряет эмоциональное состояние вашей жизни от момента к моменту.Естественно, мы склонны думать, что эта шкала состоит из негативных аффективных состояний (состояний боли, лишений и страданий) и позитивных состояний (состояний счастья, радости и удовлетворения). Мы также можем естественно думать, что проводим свою жизнь, прыгая туда-сюда от отрицательного к положительному концу шкалы. Это показано ниже.

    Какой бы естественной ни была эта мысль, Шопенгауэр утверждает, что она неверна. Мы не проводим свою жизнь, прыгая туда-сюда с одного конца шкалы на другой.Мы проводим большую часть нашего времени на отрицательном конце шкалы (состояние желания и желания). Мы временно выигрываем отсрочку от этого, удовлетворяя свои желания и достигая нейтральной точки (нулевой точки), но никогда не достигаем положительного конца. Всегда. На самом деле, с точки зрения Шопенгауэра, положительного конца спектра нет. То, что мы называем «счастьем», — это просто нейтральное состояние.

    Это имеет серьезные последствия. Некоторые люди могут подумать, что то, должны ли мы быть пессимистами или оптимистами, зависит от эмпирических данных.У них может возникнуть искушение выйти в мир и сложить все положительные и отрицательные состояния, которые переживаем мы и другие, а затем прийти к определенному решению. Если положительные состояния перевешивают отрицательные, то они говорят, что все не так уж и плохо. Если негативные состояния перевешивают позитивные, они могут иметь совет отчаяния. Но все зависит от совокупного итога. Это не то, что можно оценить априори, сидя в кресле философа.

    Но Шопенгауэру понравилось его кресло.Он не видел смысла выходить в мир и суммировать все минусы и плюсы. Так называемые «положительные» на самом деле не являются положительными. Они нейтральны. Негативы — это единственные состояния бытия, имеющие реальную величину. Так что минусов всегда будет больше, чем плюсов. Он выразительно и убедительно ставит точку в следующем отрывке, который, вероятно, может быть любимым из его работы:

    Далеко не дар, человеческое существование полностью носит характер долга по договору.Вызов этого долга проявляется в виде насущных потребностей, мучительных желаний и бесконечных страданий, вызванных этим существованием. Как правило, на погашение этого долга уходит вся жизнь, но таким образом погашаются только проценты. Возврат капитала происходит через смерть. И когда был заключен этот долг? При зачатии.  
    (Шопенгауэр, Мир как воля и представление, том II, 580)

    Вы думаете, что платить по ипотеке плохо: попробуйте остаться в живых.

    4. Проблемы со взглядами Шопенгауэра
    Как вы могли заметить, я очень симпатизирую взглядам Шопенгауэра. Возможно, это «средняя жизнь». Когда вы молоды и на подъеме, вы можете с энтузиазмом относиться к вызовам и возможностям, которые жизнь бросает вам на пути. Но когда вы достигаете середины, рутина становится утомительной, и вы начинаете лучше осознавать нисхождение к смерти. Вы также начинаете видеть восходящий цикл иллюзии, которой он был. Ты никогда не был на высоте.Ты всегда был на спаде. В этом осознании есть что-то парадоксально-радостное. Однажды я слышал, как музыкант и автор песен Ник Кейв сказал, что ничто не делает его более счастливым, чем написание грустной песни, в которой отражено что-то истинное о человеческом состоянии. Я согласен. Вот почему, я думаю, в сочинениях Шопенгауэра есть кипучее качество: он уловил что-то грустное и правдивое в человеческом состоянии, и он не дрогнул.

    Тем не менее, несмотря на мою симпатию к этому, я все еще думаю, что аргумент имеет свои недостатки.Начнем с того, что мне кажется наиболее очевидным: феноменологической точности негативной концепции счастья. Хотя мне нравится шопенгауэровская интерпретация счастья, она кажется мне неправильной. Когда я нахожусь в состоянии восторга или радости — как это бывает иногда — я не воспринимаю это просто как поверхность после погружения в страдание. Мне это кажется по-настоящему позитивным — как что-то, что добавляет позитивной ценности жизни, а не просто отменяет долг. Шопенгауэр мог бы возразить, что я ошибаюсь, думая об этом таким образом.Но я думаю, что это трудно продать: мой реальный опыт счастья должен иметь некоторый эпистемологический вес. Его негативная теория имеет смысл в рамках его более широкой философской схемы, но уверен ли я в его теории больше, чем в своих собственных чувствах? Я так не думаю. И не только я так думаю. При опросе об общей удовлетворенности жизнью и счастьем многие люди сообщают о положительном наборе чувств, а не об отрицательном или просто нейтральном наборе. Негативная теория может быть применима к некоторым случаям — особенно к ощущению сытости после удовлетворения какой-то основной телесной потребности — но я не уверен, что она применима ко всем.

    Это относится к другому возражению. Это тот вопрос, который поднимает Александр Бийон в своем обсуждении Шопенгауэра. Он утверждает, что аргумент Шопенгауэра в пользу пессимизма недействителен, поскольку он предполагает, что все счастье проистекает из удовлетворения воли. Но это явно не так. Существуют, по его словам, «неконативные источники счастья». То есть: переживания радости, которые возникают без какого-либо предварительного желания. Иногда с нами просто случается что-то: неожиданно звонит друг и заставляет нас смеяться; наши партнеры удивляют нас подарком; вы слышите песню, которая вам нравится, по радио.Вы не были в состоянии лишения до того, как произошли эти вещи, но теперь они делают вас счастливыми. Эти моменты невольного счастья не случайны; они часты и точечны на протяжении всей нашей жизни.
    Более того, как утверждает Биллон, есть некоторые установки, которые мы можем принять по отношению к желаниям, которые у нас есть, которые смягчают или обращают вспять любое страдание, которое они могут причинить. Действительно, эти установки не всегда являются даже сознательным выбором; это всего лишь то, что мы, естественно, склонны делать. Он упоминает два из них:

    . У нас могут быть «эротические» желания : Другими словами, мы можем наслаждаться ожиданием удовлетворения желания так же, как и удовлетворением.В типичном галльском стиле Биллон использует пример соблазнения, чтобы проиллюстрировать это. Часто поддразнивание и флирт доставляют больше удовольствия, чем сам половой акт. Это верно и для других желаний (и может быть продуктом нашей врожденной биологической системы вознаграждения). Это означает, что, вопреки Шопенгауэру, желание чего-либо может быть удовольствием, а не страданием.

    У нас могут быть «траурные» желания : Другими словами, мы можем быть вполне счастливы и довольны, даже если наши желания остаются неисполненными и, возможно, никогда не исполнятся.Этому способствует феномен «гедонистической адаптации». Мы можем потерять кого-то или что-то, что мы любим, и какое-то время грустить, но затем восстановить свой базовый уровень счастья. Более того, когда мы делаем это, мы не обязательно теряем желание к тому, что мы потеряли. Мы можем по-прежнему хотеть вернуть наших умерших родителей, но при этом не чувствовать отчаяния или несчастья.

    Оба эти отношения к желанию могут быть иррациональными, и Шопенгауэр мог бы возразить, что мы не должны так смотреть на наши желания, но реальность такова, что мы так и делаем.Иррационально это или нет, но наше восприятие мира не так безнадежно и болезненно, как изображает Шопенгауэр. Это хоть какой-то повод для надежды.

    Возможность такого «иррационального» оптимизма приводит Биллона к разработке нового и улучшенного аргумента в пользу шопенгауэровского пессимизма. Это строго «рациональная» форма пессимизма, которая утверждает, что если вы объективно рациональны, то должны грубо согласиться с тем, что говорит Шопенгауэр. Я не могу вдаваться во все тонкости его положения здесь; Рекомендую прочитать его статью, если вам интересно.Суть ее, однако, в том, что разумный человек будет стараться сделать все возможное, чтобы исполнить свои желания, и поэтому, если он вообще чего-то желает, он останется, по крайней мере частично, неудовлетворенным (потому что иррационально держаться за исполнившееся желание). ). В результате, если у рационального человека вообще есть какие-либо желания, он или она, скорее всего, не будут полностью счастливы. Это несколько пессимистичный вывод, но Биллон признает, что он не так драматичен и убедителен, как первоначальный вывод Шопенгауэра.Это также эмпирическое утверждение: степень несчастья зависит от того, сколько желаний может быть выполнено и какое неудовлетворение они вызывают, если остаются невыполненными. Так что мы не можем быть просто кабинетными пессимистами. Мы должны выйти в мир, испытать его и изучить его таким, какой он есть, а не тем, что говорит нам наша философская система.

    Так что же остается нам и мне? По иронии судьбы, это оставляет меня в несколько более оптимистичном настроении, чем в начале. Я думаю, что есть что-то в том, что говорит Шопенгауэр, и я думаю, что мы можем недооценивать безжалостную силу воли в нашей жизни.Но я не думаю, что воля всегда и обязательно является причиной страдания, и я не думаю, что удовлетворение воли есть наш единственный источник счастья. Хотя я подозреваю, что всегда буду несколько мрачным в своих взглядах, я думаю, что чтение Шопенгауэра позволяет мне понять, что стакан может быть наполовину полным, а не наполовину пустым. Он бы возненавидел это.

    * Еще одна точка сходства между Шопенгауэром и буддистами заключается в том, что они оба выступают за схожие решения проблемы страдания: попытки отказаться от цикла желания-удовлетворения и достичь некоторого состояния невозмутимости.Хотя, как и следовало ожидать, Шопенгауэр, кажется, был более пессимистичен в этом отношении, чем средний буддист.

    Артур Шопенгауэр — Философия — Оксфордские библиографии

    В философии Шопенгауэра содержится множество полезных вводных материалов. Разные писатели отражают разные индивидуальные основные интересы и философские предрассудки по поводу разных частей шопенгауэровской метафизики, этики, эстетики, философии религии и т.п. Специализированные темы Шопенгауэра указаны также в ссылках, каталогизированных в этой статье, в эпистемологии, философии науки, логике и математике; Метафизика; эстетика и философия искусства; моральная философия, этика и политика; и т.п., и, в общем, Соответствующая вторичная литература. Все записи расположены в алфавитном порядке. Рекомендации представляют собой лучшие и наиболее часто цитируемые общие вводные обзоры мысли Шопенгауэра. Особенно полезными для студентов с аналитической философской подготовкой будут Gardiner 1967, Hamlyn 1980, Jacquette 2005 и Janaway 1994. Читатели, ищущие более культурное введение в Шопенгауэра, с акцентом на кантианскую философскую основу Шопенгауэра, особенно оценят Magee 1983, Odell 2001, Tanner 1999. , Уикс, 2008 г., и Янг, 2005 г.Все эти источники должны быть доступны терпеливым читателям популярной документальной литературы, а также тем, кто имеет образование и философскую подготовку. Они не обязательно отражают общепринятые интерпретации мысли Шопенгауэра в тех областях, где остаются интересные противоречия. Gardiner 1967 акцентирует внимание на этике Шопенгауэра. Hamlyn 1980 является частью серии, в которой абстрагируются аргументы из работ избранных философов, и поэтому не делается акцент на историко-философском или культурном фоне мысли Шопенгауэра.Тем не менее, он дает полезный смысл многим аргументам Шопенгауэра. Jacquette 2005 представляет всестороннее обсуждение всех основных аспектов философии Шопенгауэра, от эпистемологии до метафизики, этики, философии религии и философии искусства, а также влияния Шопенгауэра на философию и искусство в сжатом историческом и биографическом контексте. Janaway 1994 предлагает один из самых кратких обзоров философии Шопенгауэра с акцентом на двойственность субъекта и объекта Шопенгауэра.Magee 1983 представляет собой более требовательное введение в философию Шопенгауэра с сильным акцентом на ее кантианскую основу. Odell 2001 и Tanner 1999 можно сравнить с Janaway 1994 как чрезвычайно сжатые и пропорционально схематичные общие введения к Шопенгауэру. Как хорошее место для начала, они лучше всего подходят для того, чтобы возбудить у читателя аппетит к более глубокому критическому анализу философии Шопенгауэра. Wicks 2008 особенно полезен в качестве противовеса некоторым из представлений, которые слишком сильно зависят от эпистемологии и метафизики Шопенгауэра.Викс понимает философию Шопенгауэра в соответствии с классическими философскими линиями стоиков как предназначенную в первую очередь для облегчения достижения состояния спокойствия посредством теоретического понимания природы реальности. Young 2005 излагает основные черты философии Шопенгауэра и в то же время уделяет больше внимания, чем многие введения, шопенгауэровской эстетике и философии искусства.

  • Гардинер, Патрик. Шопенгауэр . Хармондсворт, Великобритания: Penguin, 1967.

    NNNЯркое и изящное изложение основных направлений философии Шопенгауэра. Особенно полезно для понимания кантианской подоплеки метафизики Шопенгауэра и противостояния этике Канта. (Новое издание Impression 1971 г.).

  • Hamlyn, D. W. Schopenhauer . London: Routledge & Kegan Paul, 1980.

    NNNЭта книга является частью серии «Аргументы философов» Рутледжа. Она предназначена для аналитически подготовленных философов, которые хотят получить представление о рассуждениях мыслителя, и достойна в качестве введения, хотя книга освещает исторический фон Шопенгауэра и особенно азиатские элементы мысли Шопенгауэра.

  • Жакет Дейл. Философия Шопенгауэра . Chesham, UK: Acumen, 2005.

    NNNОбщий обзор идей Шопенгауэра, критический анализ его эпистемологии, метафизики, философии религии, этики, эстетики, морального пессимизма и набросок портрета жизни Шопенгауэра. Доступен широкому кругу читателей, сохраняя при этом высокие стандарты исторической обоснованности и философской аргументации.

  • Джанавей, Кристофер. Шопенгауэр . Oxford: Oxford University Press, 1994.

    NNN В серии Oxford Past Masters это компактное введение в философию Шопенгауэра охватывает все основные темы мысли Шопенгауэра в их основных чертах. Замечательное достижение в столь коротком пространстве, эту книгу можно с пользой прочитать днем ​​в качестве входа в систему Шопенгауэра.

  • Маги, Брайан. Философия Шопенгауэра . Oxford: Clarendon, 1983.

    Хорошо принятая книга NNNMagee более обширна, чем некоторые из кратких вводных пунктов в этом списке, и очень подробно рассматривает наиболее важные аспекты философии Шопенгауэра.Это особенно сильно проявляется в кантианских прецедентах Шопенгауэра и восторженном принятии Шопенгауэром различных частей критического идеализма Канта и рационалистической формалистической деонтологии в этике и философской оппозиции к ним. Переработанное и дополненное издание 1997 г.

  • Оделл, С. Джек. По Шопенгауэру . Белмонт, Калифорния: Wadsworth, 2001.

    NNNЕще одно полезное краткое введение в трансцендентальный идеализм Шопенгауэра в серии Wadsworth Philosophers.Подходит для ознакомления с Шопенгауэром в классе в качестве краткого обзора или для курсов, включающих других мыслителей, помимо Шопенгауэра.

  • Таннер, Майкл. Шопенгауэр . New York: Routledge, 1999.

    NNNХорошо продуманное биографическое введение в Шопенгауэра и отдельные аспекты его жизни в серии «Великие философы Рутледжа». Легко усваивается за одно чтение и дает широкий взгляд на вклад Шопенгауэра в основные области философии того времени.

  • Уикс, Роберт. Шопенгауэр . Малден, Массачусетс: Блэквелл, 2008.

    . DOI: 10.1002/9780470696668

    NNN Объясняет метафизику Шопенгауэра прежде всего как направленную на достижение душевного спокойствия, совершаемого шопенгауэровским двояким путем к преодолению индивидуальной воли к жизни, в аскетическом отречении и эстетическом созерцании. Особенно подробно в нем рассматривается моральная философия Шопенгауэра.

  • Янг, Джулиан. Шопенгауэр . London: Routledge, 2005.

    NNNC Охватывает все аспекты философии Шопенгауэра, с особым акцентом на эстетике Шопенгауэра и подробным описанием замечательной метафизики Шопенгауэра прямой, неопосредованной объективации мира как Воли.

  • Шопенгауэр, Артур (1788–1860) — Философская энциклопедия Рутледжа

    DOI: 10.4324/9780415249126-DC072-1
    Версия: v1, Опубликовано в сети: 1998
    Получено 3 апреля 2022 г. с https://www.rep.routledge.com/articles/biographical/schopenhauer-arthur-1788-1860/v-1


    Шопенгауэр, один из крупнейших прозаиков среди немецких философов, работал вне русла академической философии. Он писал в основном в первой половине девятнадцатого века, опубликовав Die Welt als Wille und Vorstellung («Мир как воля и представление»), том 1 в 1818 году и том 2 в 1844 году, но его идеи стали широко известны только в полвека. с 1850 г. Влияние философии Шопенгауэра можно увидеть в творчестве многих художников этого периода, прежде всего Вагнера, и в некоторых темах психоанализа.Философом, на которого он больше всего повлиял, был Ницше, который сначала принял, но позже выступил против многих его идей.

    Шопенгауэр считал себя последователем Канта, и это влияние проявляется в защите Шопенгауэром идеализма и во многих его центральных концепциях. Однако он также радикально отходит от Канта. Его доминирующей идеей является идея воли: он утверждает, что весь мир есть воля, стремящаяся и по большей части бессознательная сила с множественностью проявлений. Шопенгауэр продвигает это как метафизическое описание мира, как он есть сам по себе, но считает, что оно также подтверждается эмпирическими данными.Люди, как часть мира, в основе своей являются волевыми существами, их поведение определяется неизбранной волей к жизни, проявляющейся во всех организмах. Его описание взаимодействия между волей и интеллектом рассматривалось как прототип более поздних теорий бессознательного.

    Шопенгауэр пессимист: он считает, что наша природа как волевых существ неизбежно ведет к страданию, и что жизнь, содержащая страдание, хуже небытия. Эти доктрины, изложенные в литературном стиле, часто глубоком и трогательном, относятся к числу наиболее влиятельных.Столь же важны его взгляды на «спасение» от человеческого затруднительного положения, которое он находит в отрицании воли или в обращении воли против самой себя. Хотя его философия атеистична, Шопенгауэр обращается к нескольким мировым религиям за примерами аскетизма и самоотречения. На его мысли частично повлиял индуизм на ранней стадии, и позже он нашел симпатию к буддизму.

    Большое значение в творчестве Шопенгауэра имеет эстетический опыт. Он предполагает, что это своего рода безвольное восприятие, при котором человек приостанавливает свои привязанности к объектам в мире, достигая освобождения от мучений желания (желания и страдания) и более объективно понимая природу вещей.Художественный гений — это человек, ненормально одаренный способностью к объективному, свободному восприятию, который дает возможность подобного опыта другим. Здесь Шопенгауэр принимает платоновское понятие Идеи, которые он понимает как вечно существующие аспекты реальности: гений различает эти Идеи, и эстетический опыт вообще может привести нас к их пониманию. Музыка получает особую трактовку: она прямо проявляет природу воли, которая лежит в основе всего мира.

    В этике Шопенгауэр основательно критикует теорию Канта.Он основывает свои собственные этические взгляды на понятии сострадания или сочувствия, которое он считает относительно редким качеством, поскольку люди, как органические, волевые существа, эгоистичны по своей природе. Тем не менее сострадание, мировоззрение которого сводит к минимуму отчетливость считающихся отдельными личностями, является для Шопенгауэра единственным истинным нравственным побуждением.

    Ссылаясь на эту статью:
    Джанавей, Кристофер. Шопенгауэр, Артур (1788–1860), 1998, doi: 10.4324/9780415249126-DC072-1. Философская энциклопедия Рутледжа, Тейлор и Фрэнсис, https://www.rep.routledge.com/articles/biographical/schopenhauer-arthur-1788-1860/v-1.
    Copyright © 1998-2022 Рутледж.

    Философия Шопенгауэра | Нигилистическая пустота

    Я наткнулся на книгу Брайана Маги « Философия Шопенгауэра» особенно трогательно. Библиотекарь моей школы, Джон, дружил с внезапно умершим философом из Сиэтла. Не имея близкой семьи, Джону пришлось заботиться о скудном поместье своего друга, которое состояло из нескольких вещей, кроме небольшой библиотеки книг.Джон позвонил мне и сказал, что его друг хотел бы, чтобы эти книги были переданы людям, которые их оценят, и так я получил этот том о Шопенгауэре, а также еще один, посвященный философии юмора. Хотя я никогда не знал первоначального владельца, я все еще испытываю настоящее чувство привилегии от того, что этот артефакт был передан мне. Это заставляет меня чувствовать связь философского интереса с человеком, которого я никогда не встречал. Философия обладает такой силой.

    Сама книга представляет собой подробный и очень сочувственный отчет о жизни Артура Шопенгауэра, его философии и его интеллектуальном влиянии на других.Он состоит из двух основных разделов: первый представляет собой всесторонний отчет о философской системе Шопенгауэра, а второй состоит из ряда приложений, подробно описывающих влияние Шопенгауэра на таких фигур, как Людвиг Витгенштейн, Рихард Вагнер, Фридрих Ницше, Лев Толстой, Томас Манн и многие другие. более.

    Шопенгауэр — мыслитель, с которым мои учителя никогда не знакомили меня во время изучения философии. Впервые я узнал о его идеях самостоятельно, читая Ницше (еще один мыслитель, которого избегают большинство моих учителей), который принял шопенгауэровское мировоззрение и отверг его «пессимизм».Я помещаю пессимизм в пугающие кавычки, потому что Маги в начале своей книги отмечает, что в философии Шопенгауэра как таковой нет ничего изначально пессимистического:

    «Непессимизм в равной степени совместим с его философией. Традиционная идентификация его с точки зрения его пессимизма в значительной степени не имеет отношения к серьезному рассмотрению его как философа: я склонен сказать, что это взгляд на его сочинения, который не учитывает его философию». (стр. 13)

    Маги считает, что «пессимизм» Шопенгауэра является психологическим аспектом человека , а не его философской системы .Действительно, сама его философия имеет много общего с религиозными системами, такими как индуизм и буддизм, обе из которых предлагают пути к успешному примирению человека с высшей реальностью; вряд ли пессимистическое сообщение. Таким образом, хотя сам Шопенгауэр использует лексику, которая предполагает довольно мрачную и безнадежную ориентацию на мир, можно принять все, что описывает Шопенгауэр, оставаясь при этом радостным и оптимистичным — или просто «агностическим» — в своем отношении. На самом деле, как отмечалось выше, именно это и сделал Ницше.

    Лично я понимаю, что многие люди сопротивляются пессимизму и что многие считают его критическим термином, когда он направлен против философских систем убеждений, но я не из их числа. На мой взгляд, пессимизм на самом деле предпочтительнее того слепого и бессодержательного оптимизма, который многие люди, по-видимому, принимают за безусловное «благо» и который обычно поощряется и считается признаком здорового ума. Для меня пессимизм очень часто может быть реалистичным и более чувствительным к реальным страданиям мира, чем поверхностный оптимизм.На самом деле, я предпочитаю чувствительных и заботливых пессимистов бесчувственным и безразличным оптимистам, которые думают, что если просто сделать счастливое лицо, все будет в порядке! Поэтому, хотя я ценю точку зрения Маги о пессимистической личности самого Шопенгауэра, я также считаю ненужным защищать от нее его философию.

    Приятно читать книгу того, кто с энтузиазмом воспринимает философию, о которой пишет, и Маги, безусловно, является автором, который рассматривает содержание идей Шопенгауэра в удивительно личном, страстном, подробном и во многих отношениях удивительном способ.Начиная с ранней работы Шопенгауэра, содержащейся в книге «О четырехкратном корне принципа достаточного основания» , и уделяя больше всего места анализу книги «Мир как воля и представление» , Маги продолжает помещать Шопенгауэра в философскую традицию современные западные философы, работающие над последствиями кантовской философии. Мыслители этой традиции, подчеркивает он, находятся в тени Декарта, которого Шопенгауэр считал важным философом по трем причинам: 1) он отвергал внешний авторитет как подтверждение своих аргументов; 2) Он установил, что «объективная» реальность гораздо менее достоверна, чем «субъективный» опыт; 3) Центральный вопрос современной философии он сформулировал в вопросе: «Что я могу знать? И как я могу знать то, что знаю?» (п.57) Собственное участие Шопенгауэра в этих вопросах привело его на путь, кульминацией которого стало построение грандиозной трансцендентальной идеалистической системы, которая, хотя и напоминала религиозные доктрины востока, развивалась (утверждает Маги) независимо от этих доктрин. Тот факт, что его философия так тесно связана с идеями индуизма и буддизма, хотя и развивается с западной точки зрения, предполагает, возможно, что в истинах, сформулированных Шопенгауэром, есть что-то транскультурное.

    Трансцендентально-идеалистическая позиция утверждает, что наше понимание реальности составлено путем ментального наложения априорных концептуальных категорий на данные восприятия. Это противоречит утверждению эмпириков о том, что наше понимание реальности строится непосредственно из восприятий и что то, как мир предстает перед нами, (каким-то образом, форма или форма) свидетельствует о том, каким мир является на самом деле объективно. Однако трансцендентальные идеалисты оспаривают, что «объективный» мир может быть чем-то вроде наших восприятий.Поскольку категории нашего разума активно формируют, оформляют, организуют и даже искажают данные восприятия в субъективный мир жизненного опыта, наш субъективный мир необходимо отличается от мира, поскольку он сам по себе независим от нашего опыта. Это фундаментальное различие, на котором настаивал Кант — и которому аплодировал Шопенгауэр — между ноуменальной и феноменальной сферами. Наша переживаемая феноменальная реальность является продуктом интерпретирующих способностей ума, и поскольку мы не можем выйти за пределы нашего собственного ума, мы не можем выйти и за пределы феноменального мира.А поскольку мы не можем выйти за пределы нашего феноменального мира, у нас нет никакой возможности узнать что-либо об «объективном», ноуменальном мире, который существует независимо от нас. Согласно трансцендентальному идеалисту, попытка узнать, на что похожа объективная реальность, независимо от наших ментальных интерпретаций, подобна попытке узнать, как на самом деле выглядит мир независимо от наших глаз.

    Одним из ключевых вопросов, которому Маги уделяет большое внимание в своей книге, является обвинение, выдвинутое философами-эмпириками, что кульминацией трансцендентального идеализма является солипсизм; мнение, что мир — это просто продукт разума.В солипсизме объективный мир полностью испаряется, оставляя нам только видимость, зависящую от разума. Как говорит нам Маги: «Я часто слышал, как профессиональные философы в Британии, в том числе одаренные, утверждали, что согласно трансцендентальному идеализму «все существует в уме или в сознании» или «существование ментально». Это радикальная ошибка». (стр. 73) Причина, по которой это ошибочное мнение, очень проста. И Кант, и Шопенгауэр ясно осознают необходимость некой независимо существующей объективной сферы, чтобы спровоцировать разум на участие в процессе концептуальной интерпретации.Знание требует как субъекта, так и объекта. Таким образом, ни один из этих мыслителей не отрицает существования внепсихического мира; только то, что мы можем когда-либо познать этот мир независимо от нашего мышления о нем. Трансцендентальные идеалисты не утверждают, что объективного мира не существует. Они лишь отрицают, что у нас есть прямой доступ к ней или что наше субъективное понимание объективной реальности имеет хоть какое-то сходство с миром неинтерпретируемой реальности. Подобно индусам, они утверждают, что существует вечная «завеса» иллюзий, скрывающая от нас истинную природу вселенной.

    Кант называл объективный мир, существующий независимо от человеческого мышления, Ding-an-Sich (Вещь в себе). Собственная система Шопенгауэра ставит «волю» на место; развитие, которое Маги утверждает, является улучшением, выявляющим определенные выводы из кантианской философии, которые сам Кант не полностью осознавал. По Шопенгауэру, объективный, ноуменальный мир вообще не может быть, как утверждал Кант, вещью . Скорее, это должно быть неразрывное единство, не имеющее никаких частей или границ.Поскольку существование вещей происходит только посредством наложения разумом времени и пространства на необработанные данные восприятия, «вещи» существуют только в феноменальном, ограниченном временем и пространством мире человеческой интерпретации. Независимо от этого мира сама идея «вещи» перестает иметь смысл, и если это так, то ноуменальная реальность должна быть царством, в котором нет ни различий, ни границ, ни разделений. Оно должно быть непрерывным и единственным. По Шопенгауэру, воля — это субстанция, которая наилучшим образом воплощает в себе эти характеристики.

    Когда мы направляем наше внимание вовне, используя физические чувства, мы сталкиваемся с волей через три фильтра интерпретации: 1) Время, 2) Пространство и 3) Причинность. Феноменальный мир, построенный из чувственных данных, — это мир вещей, расположенных во времени и пространстве, взаимодействующих друг с другом по законам причины и следствия. Однако, когда мы обращаем наше внимание внутрь, к самому сознанию, мы обходим два из этих зависимых от разума фильтров, встречаясь с реальностью более непосредственно, через единственный фильтр сознания внутреннего времени.Таким образом, размышляя о внутреннем движении и силе самой мысли, мы как можно ближе подходим к непосредственному столкновению с ноуменальным царством. И именно там мы обнаруживаем волю, пульсирующую первобытной яростью.

    Маги говорит нам, что Шопенгауэр знает, что он не «доказал» дедуктивно отождествление воли и ноуменальной реальности. Такого рода демонстрация в принципе невозможна при обсуждении вопросов, касающихся объективного мира, поскольку он существует независимо от человеческого понимания.Однако Шопенгауэр считает, что привел веские основания для принятия его учения и что, направляя читателей внутрь себя, он в некотором смысле взял нас за руку, чтобы показать, как мы можем сделать такое же открытие, какое сделал он сам: обратись внутрь, и ты сам столкнешься с волей, с жизненной силой энергии, которая составляет основную и единую основу всего существования. «Вся Вселенная есть объективация этой силы». (стр. 139)

    Хотя Шопенгауэр ясно указывает, что , а не является антропоморфной сущностью, Маги предполагает, что его выбор термина «воля» для обозначения ноуменальной реальности привел именно к такому недоразумению:

    «Он дал ей название «воля» ни по какой другой причине, кроме того, что самое близкое, что мы, как переживающие субъекты, можем прийти к прямому постижению ее, — это проявление первичной энергии, которую каждый из нас переживает во внутреннем чувстве как обычную драйв жизни, постоянная тяга, пусть и слабая, к тому, чтобы быть живым…» (с.142)

    Тем не менее, произошла путаница, и Маги говорит нам, что существует множество оккультных прочтений Шопенгауэра, в которых воля истолковывается как своего рода духовное мировое сознание, а не как бесцельная сила энергии, которую имел в виду Шопенгауэр. Эта сила проявляется в своей самой сложной форме как человеческое сознание, но именно человеческое сознание является продуктом воли, а не наоборот. Гравитация, минералы, растения и животные также являются продуктами первичной воли, поэтому ошибочно думать, что воля эквивалентна нашему собственному человеческому опыту.В человеческом сознании воля получает свою самую сложную — и потому самую мучительную — свою объективацию. Но, настаивает Шопенгауэр, такое сознание неразрывно с остальной природой и качественно не отличается от других несознательных проявлений. Воля, существующая независимо от человеческого сознания, вневременна и внепространственна. Оно не думает, не чувствует и не заботится. Он просто пульсирует и движется, бесконечно воплощая себя во всех проявлениях, составляющих мир природы.В этом нет ничего сверхъестественного или духовного. Мир как воля не имеет конечного значения или цели. Это просто слепая сила энергетического устремления.

    «Уныло, уныло, уныло!» некоторые говорят, и Шопенгауэр не возражает. Он пишет:

    «жизнь глубоко пропитана страданием и не может от него убежать; наше вступление в нее совершается среди слез, в глубине ее течение всегда трагично, и тем более ее конец». (стр. 220)

    Маги, как сказано выше, считает ошибкой отождествлять философию Шопенгауэра с пессимизмом.Однако сам философ сделал именно этот вывод. Человеческая жизнь, будучи одним из многих проявлений слепой, бессмысленной воли, тратится на увековечивание себя только потому, что она должна выражать себя, как электричество должно проводить по проводу. Это воля к жизни, и в этом стремлении Шопенгауэр видит корень наших страданий. Мы беремся за проекты, с тревогой занимаемся ими, пока не начинаем скучать по их завершению, и тогда мы с тревогой беремся за другие проекты.Таким образом, воля к жизни состоит из нескончаемых колебаний между тревогой и скукой. Единственным доступным нам видом утешения, по Шопенгауэру, являются эстетические переживания, в которых мы теряем себя на конечный период времени, погружаясь в ритмы музыки или теряясь в декорациях картины. Секс также предлагает побег. Но все эти отвлекающие факторы временны. Песни подходят к концу; мы должны в конце концов отвернуться от картин; половые акты не могут продолжаться вечно.

    Вы можете подумать, что самоубийство было бы выходом, но, как ни странно, Шопенгауэр советует против этого, рассматривая самоубийство как «форму агрессии и, в частности, утверждение своеволия». (стр. 222) В самоубийстве нет спасения от страдания, но есть его усугубление, поскольку самоубийца должен в первую очередь с тревогой желать совершить действие. И после смерти воля, которая была проявлена ​​в теле, воссоединяется с первичной, универсальной волей, чтобы снова стать объективированной, чтобы снова страдать.

    Единственный реальный выход – обратиться против воли к жизни через аскезу. При этом человек вообще перестает желать и, как в буддизме и индуизме, примиряется с непостоянной природой мироздания. Но этого нельзя достичь через желание, чтобы это было. Воля к жизни должна испариться через понимание абсолютного ничтожества нашего мира. Когда мы приходим к пониманию, что в конечном счете ничто не является реальным или важным, тогда цепи, связывающие нас, ослабевают, и мы обнаруживаем, что растворяемся в гудящем фоне вселенной, не чувствуя разделения, различия между собой и всеми остальными. проявления, возникающие из ноуменов.Мы понимаем, что все в своей основе едино. Когда это понято, тогда нет нужды в дальнейших мучительных устремлениях.

    Это пессимизм? Если так, то мне оно кажется не более и не менее пессимистичным, чем буддизм или индуизм, системы, которые, по-видимому, многих людей находят утешением и утешением. Так что, может быть, пессимизм, несмотря на жалобы Маги, не такая уж и страшная вещь.

    Мне очень понравилось читать Философию Шопенгауэра . Маги трактует философию этого человека осторожно, сочувственно и очень основательно.Но помимо этого, я нашел чрезвычайно поучительным читать книгу, посвященную темам универсального единства, в то же время испытывая чувство связи с тремя философами — Шопенгауэром, Маги и первоначальным владельцем этой книги, которых я никогда не встречал.

    В философии у всех нас есть что-то общее.

    Нравится:

    Нравится Загрузка…

    Связанные

    Артур Шопенгауэр

    Артур Шопенгауэр

    Безусловно, один из величайших философов 19-го века, Шопенгауэр, кажется, оказал большее влияние на литературу (напр.грамм. Томас Манн) и на людях вообще, чем на академической философии. Может быть, потому, что, во-первых, он писал очень хорошо, просто и доходчиво (необычно, можно сказать, для немецкого философа и необычно теперь для любого философа), во-вторых, он был первым западным философом, получившим доступ к переводам. философского материала из Индии, как ведического, так и буддийского, который оказал на него глубокое влияние, что вызвало большой интерес у многих (кроме большинства академических философов), и, в-третьих, его волновали дилеммы и трагедии в религиозном или экзистенциальном смысле. , реальной жизни, а не только с абстрактными философскими проблемами.Как сказал Юнг:

    Он первый заговорил о страдании мира, зримо и ярко окружающего нас, и о смятении, страсти, зле, — обо всем том, чего [другие философы] как бы почти не замечали и всегда старались разложить на всеохватывающая гармония и понятность. Вот, наконец, появился философ, у которого хватило мужества увидеть, что не все к лучшему в основах мироздания.
    [ Воспоминания, Сны, Размышления , Старинные книги, 1961, с.69]

    Хотя у нас может быть шанс прожить счастливую и мирную жизнь, в целом это верно не для всех; и в определенное время и в определенных местах или в определенных жизнях происходят ужасы, которые иногда бросают вызов чести или воображению — то, о чем мы снова напоминаем в 2016 году буйствами, бесчинствами и мерзостями террористов и джихадистов. Таким образом, те, кто склонен отвергать Шопенгауэра как преувеличивающего или иррационально разочаровавшегося в жизни, могут отправиться в его «путешествие оптимиста»:

    ….und wenn man den verstockten optimesten durch die krankenhoshisheler, lazarethe und chirurgische marterkammern, durch die gefängnisse, folterkammern und sklavenställele, über sthlachtfelder und und gerichtsstten führen, dannale die finstern behausungen des legives, wo es sich vor den blicken kalter negier verkriecht, IHM öffnen und zum Schluß ihn in den Hungerthurm des Ugolino blicken lassen wollte; so würde sicherlich auch er zuletzt einsehn, welcher Art dieser meilleur des mondes возможных ist.

    Если бы мы провели самого закаленного и бессердечного оптимиста через госпитали, лазареты, операционные, через тюрьмы, застенки и лачуги рабов, по полям сражений и к местам казней; если бы мы открыли ему все темные обители страданий, где оно избегает взора холодного любопытства, и, наконец, позволили бы ему заглянуть в темницу Уголино, где узники умирали от голода, он тоже непременно увидел бы в конце концов что за мир этот meilleur des mondes возможных .[§58, Мир как воля и представление , том I, E.F.J. Перевод Пейна, 1958 г., Дувр, 1966 г., стр. 325; Немецкий текст, Артур Шопенгауэр, Die Welt als Wille und Vorstellung , Band 1, Philipp Reclam, Штутгарт, 1987, 1990, стр. 458]

    В том же разделе Шопенгауэр ранее обсуждал монолог в Гамлете , который я исследовал в другом месте.

    «Подземелье Уголино» — место, где граф Уголино делла Герардеска (ум.1289 г.), его сыновья Гаддо и Угуччоне, а также его внуки Нино и Ансельмуччо, подпав под влияние политики Пизы, были оставлены умирать от голода по приказу Руджери дельи Убальдини, архиепископа Пизы. «Темница» на самом деле находилась в башне Muda , принадлежавшей семье гибеллинов Гуаланди. Сам Уголино был гибеллином по происхождению, но после женитьбы своей сестры на Висконти стал склоняться к гвельфам.

    Мы находим Уголино и архиепископа Руджери в Inferno из Данте Алигьери (1265-1321) замороженными в единственной дыре в реке Коцит в Девятом круге ада [Песнь XXXII:124-139, XXXIII:1- 90].Данте не испытывает сочувствия к Уголино, которого он считает предателем гибеллинов, изгнавшим своего племянника Нино Висконти из Пизы; но сам Руджери, в свою очередь, предал Уголино и уморил голодом не только графа, но и его сыновей и внуков. Таким образом, по поэтической справедливости, Уголино знает и ест мозги Руджери навечно. Данте позволяет Уголино долго рассуждать об опыте голодания в башне, о чем, разумеется, нет никаких исторических свидетельств, только о том, что через восемь дней все были найдены мертвыми.

    meilleur des mondes возможных , «лучший из возможных миров», — это, конечно, отсылка к Лейбницу. Я не мог бы сказать, почему Шопенгауэр процитировал это по-французски, если только он не имел в виду Вольтера и его пародию Кандид (1759) больше, чем самого Лейбница. Однако корреспондент Федерико Олива Мейер указал мне, что Шопенгауэр вполне мог прочитать взгляды Лейбница в опубликованном им на французском языке трактате «Essais de ». Théodicee sur la bonté de Dieu, la liberté de l’homme et l’origin du mal .В противном случае я знал только, что Лейбниц публиковался на латыни и немецком языке. Если бы Лейбниц последовал за Георгом I в Англию, возможно, он мог бы публиковаться и на английском языке.

    Путешествие Шопенгауэра для оптимиста теперь может быть значительно расширено. Он знал о резне при Ватерлоо, но не о Шайло или Антиетаме, не говоря уже о Сомме или Вердене, и нам интересно, видел ли он когда-нибудь что-нибудь из «Бедствий войны» Гойи ( Los Desastres de la Guerra ), несмотря на их делалось в его время (1810-1820).Поля сражений Первой мировой войны, где ничего не росло, а человеческая плоть и части тел были смешаны с грязью, были опытом и, несомненно, запахом, который, как ни удивительно, сводил с ума лишь нескольких солдат. То, что немцы творили в своих концентрационных лагерях и лагерях смерти, во время Второй мировой войны, конечно, установило стандарт жестокости, бесчеловечности, ужаса и зла, который на самом деле с некоторой регулярностью соответствовал в последующей истории, например, в Камбодже или Руанде. В наши дни исламские террористы продвигают этот кошмар своими собственными уникальными способами, с гордостью продавая похищенных девушек и женщин в сексуальное рабство и обезглавливая или сжигая заложников на видео, впоследствии распространяемых в назидание верующим.Их бесстыдство побеждает даже нацистов, которые скрывали и пытались стереть следы самых страшных своих преступлений. Адольф Гитлер никогда не хвастался Освенцимом.

    Философы редко обращают внимание на эти события, если только их религиозное или экзистенциальное значение не вызывает беспокойства, или у писателей есть какие-то особые политические цели. Даже философы, на которых Шопенгауэр оказал сильное влияние, как, например, Ницше и даже Витгенштейн, тем не менее не могли использовать его с пользой, так как не принимали его нравственного, эстетического и религиозного реализма — и либо не замечали, либо не замечали. заботятся об ужасах, подчеркнутых Шопенгауэром (что любопытно в случае с Витгенштейном, поскольку он действительно был солдатом в Первой мировой войне — мы никогда не слышим никаких размышлений об этом опыте — и который дожил до того, чтобы в безопасности в Англии узнать, что немцы делал во время Второй мировой войны).Шопенгауэр почти уникален в интеллектуальной истории тем, что он одновременно атеист и сочувствующий христианству.

    Система Шопенгауэра не будет иметь никакого смысла, кроме как в контексте кантовской метафизики. Для целей Трудов фризской школы можно сказать, что Шопенгауэр сделал три великих вклада в кантианскую традицию, которые дополняют современные вклады Фрайса:

    1. . Он сохранил кантовское понятие вещи в себе, но признал, что он не может существовать как отдельный порядок «реальных» объектов сверх феноменальных объектов опыта.Отсюда осторожное использование Шопенгауэром единственного числа, а не множественного числа, когда речь идет о «вещи в себе». Кант оставил свою «Коперниканскую революцию» незавершенной, описав обычные объекты опыта как явления, оставив при этом впечатление, что в абсолютном смысле они были только субъективными, а вещи в себе были «реальными» объектами. Это может быть ошибочной интерпретацией Канта, но это не редкость. С другой стороны, даже Шопенгауэр выгодно сравнивает Канта с Беркли, хотя и Кант, и Шопенгауэр отвергают истинный «субъективный идеализм», в котором объекты никак не существуют отдельно от сознания.Точка зрения Шопенгауэра заключалась в том, что, как и в Беркли, явления — это 90 175 всего, что есть 90 176, когда дело доходит до объектов как объектов. То, что стоит над объектами, есть нечто иное. Для Беркли это был только Бог. Для Шопенгауэра это была воля как вещь в себе. Кант, однако, правильно считал, что есть вещей, касающихся объектов , таких как свобода воли (которую Шопенгауэр отвергает), необусловленные реальности, которые не могут быть захвачены в явлениях.
    2. Шопенгауэр упразднил кантовскую машину синтеза посредством чистых рассудочных понятий, заменив его четырехкратным «Принципом достаточного основания».«Это упускает из виду большую часть аргумента Канта в первом издании «Трансцендентальной дедукции» и не считалось бы продвижением вперед по сравнению с Кантом, если бы не упраздняло также ошибочную идею Канта о том, что Разум, как он его понимал, мог произвести из простого формализм логики — существенное содержание морали, эстетики и т. д. Шопенгауэр не имеет хорошей замены, когда дело касается морали (как это делают Фрайс и Нельсон), но в эстетике у него есть, что приводит к,
    3. Сильное чувство эстетической ценности Шопенгауэра, которому он придает интуитивный, перцептивный и платонический оттенок в своей теории идей.Шопенгауэр уделял эстетике и красоте центральное место в своей мысли, как это сделали немногие другие философы. Его эстетический реализм — большой шаг вперед по сравнению с кантовским моралистическим отрицанием объективной основы эстетической реальности. За этим стоит реалистическое понимание многих религиозных явлений, превосходящее кантовское и согласующееся с прозрениями, которые позже будут обнаружены у Отто и Юнга. Шопенгауэр мог серьезно относиться к религии так, как другие не могли из-за его пессимистического отрицания ценности жизни.Это, конечно, воплощает свои собственные искажения, но, как заметил Юнг, является долгожданным исправлением поверхностного оптимизма большинства других философов. И он верно подчеркивает отрицающую мир тенденцию важных религий, таких как христианство, индуизм, джайнизм и буддизм, которая должна быть рассмотрена любой ответственной философией религии.

    Метафизика Шопенгауэра, изложенная в его классике Мир как воля и представление ( Die Welt als Wille und Vorstellung , 1818, 1844, 1859 — Э.Английский перевод Ф. Дж. Пейна, Dover Publications, 1966), структурирован в виде небольшого набора дихотомических разделов, отображенных и закодированных цветом в следующей таблице. Шопенгауэр гордился своей простотой по сравнению с Кантом, чью систему он сравнивал с готическим собором. Метафизику Гегеля, производившую потенциально бесконечную разработку кантовских тройственных структур, Шопенгауэр считал, конечно, бессмыслицей.

    Структура метафизики Schopenhauer
    Воля, трансцендентная вещь — сама по себе, книги II & IV представление
    Тема, Упанишадический Неизвестный Немни, Книга I Объект
    ИДЕИ Платона, объективность, свободная от принципа достаточного основания, книга III ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ, управляемые принципом достаточного основания, книга I
    ТЕЛО, непосредственный объект воли

    Основное различие в метафизике Шопенгауэра — между представлением и вещью в себе.Вещь в себе оказывается волей. Воля представлена ​​в Книге II книги «Мир как воля и представление» , где также исследуются ее проявления в природе. Это, по сути, дополняет философию науки Шопенгауэра, у которой есть свои неприятные аспекты: Шопенгауэр не понял новой физики света и электричества, разработанной Томасом Юнгом (1773–1829) и Майклом Фарадеем (1791–1867). Он осудил волновую теорию света, окончательно установленную Юнгом, как «грубый материализм» и «механический, демократический, тяжеловесный и поистине неуклюжий» [Dover, p.123]. К сожалению, Шопенгауэр, похоже, не понял доказательств открытий Юнга в отношении света или даже открытий Ньютона — он все еще цеплялся за умную, но невежественную теорию цветов Гете. Шопенгауэр также требовал, чтобы существовала «жизненная сила», хотя она еще некоторое время будет частью респектабельной науки. Тем не менее Шопенгауэр был бы счастлив узнать, как его любимые qualitates occultae вернутся в силу с квантовой механикой: такие вещи, как странность, обаяние, барионное число, лептонное число и т. д., являются именно теми неприводимыми типами, которые он требовал.

    Книга IV из Мир как воля и представление тоже о воле, но теперь в терминах отрицания воли . Отрицание воли, себя и личного интереса порождает для Шопенгауэра теорию как нравственности, так и святости, первое из которых ограничивает своекорыстие ради других, второе — прекращает всякую волю к жизни. Здесь происходит величайшее красноречие Шопенгауэра о зле, страданиях и тщетности жизни и ее искуплении через самоотречение.

    На репрезентативной стороне своей метафизики, которая занимает книги I и III книги «Мир как воля и представление» , Шопенгауэр должен иметь дело с двумя областями, которые предъявляют свои претензии на то, чтобы считаться вещами в себе. Во-первых, в начале Книги I идет Предмет Знания. Мысль Шопенгауэра там уточняется чтением Упанишад, где Брихадараньяка Упанишада отличает Субъект Знания, Непознаваемого Знающего, от всех Объектов Знания, от всего Известного .Шопенгауэр принимает это различие, а также то, что Субъект свободен от форм Принципа Достаточного Основания (пространство, время, причинность и т. д.).

    Но субъект, познающий никогда не познаваемый, не лежит внутри этих форм [т.е. пространство, время, множество]; напротив, оно всегда предполагается самими этими формами, и потому ему не принадлежит ни множественность, ни его противоположность, а именно единство. Мы никогда этого не знаем, но именно то, что знает везде, где есть знание.[Довер, с. 5]

    Поскольку сами Упанишады постулируют тождество Субъекта, Атмана или Самости, с Брахманом , трансцендентной Высшей Реальностью, Самим Бытием, нельзя было бы выразить удивление, если бы Шопенгауэр отождествил Субъект с кантовской трансцендентной вещью-в -сам. Однако он этого не делает — решив, должно быть, довольно произвольно, сохранить Субъект как непознаваемую сторону представления, отличную от всех объектов.

    В Книге III книги Мир как воля и представление Шопенгауэр обращается к своей теории идей, которые, по его словам, совпадают с идеями Платона и которые также свободны от форм пространства, времени и причинности.Для Шопенгауэра именно через Идеи проявляется вся красота в искусстве и природе. Опять же, не было бы ничего удивительного, если бы Шопенгауэр считал Идеи трансцендентными реальностями, особенно если Платон именно так думал о своих Идеи; но, как и в случае с субъектом, Шопенгауэр сохраняет их в представлении как природу объектов, поскольку они свободны от принципа достаточного основания. Затем основная часть Книги III посвящена изучению отдельных форм искусства, кульминацией которых является музыка.

    Последнее различие, хотя оно и одно из первых, сделанных в Книге I, заключается в различии между телом и другими объектами репрезентации в пространстве и времени. Для Шопенгауэра тело познается непосредственно, и восприятие других объектов спонтанно проецируется в оставшемся фрагменте кантовской теории синтеза и восприятия с ощущений, имеющихся в органах чувств тела, на внешние объекты, понимаемые как причины те ощущения.Само тело в Книге II становится самым непосредственным проявлением воли, непосредственным воплощением воли к жизни.

    Можно сказать, что самый интересный аспект метафизики Шопенгауэра состоит из поворотов, не сделанных . Причина, по которой Субъект и Идеи должны быть отделены от Воли, иногда кажется только тем, что это необходимо для создания той степени пессимизма, которой требует Шопенгауэр: Воля должна быть слепа и бесцельна; но как Субъект оно не было бы слепым, и как Идеи оно состояло бы из всего смысла и красоты платоновского Мира Идеи.В самом деле, позже Юнг увидит процесс воплощения его архетипов в «индивидуализации» Самости через «трансцендентную функцию» как средство, с помощью которого сознание расширяется и жизнь обретает смысл:

    Насколько мы можем судить, единственная цель человеческого существования — зажечь свет во тьме простого бытия. [ Воспоминания, Сны, Размышления , с. 326]

    Хотя теория искусства, представленная Шопенгауэром в Книге III, посредством которой Идеи воплощаются во многом подобно Архетипам Юнга, может показаться, что она описывает смысл, достаточный для чьей-либо жизни, Шопенгауэр просто не может вообразить, что она достаточно хороша.Вероятно, это , а не , поскольку мало кто находит смысл жизни в искусстве. Где они всегда находили его, так это в религии , и Шопенгауэр переходит на эту почву со своей теорией святого самоотречения. Но не всякая религия есть отрицание себя или жизни; и Шопенгауэр явно не симпатизирует религиям, таким как иудаизм и ислам (или, если уж на то пошло, конфуцианство и даосизм), которые не поддерживают уровень отрицания мира, который он считает необходимым для «истинной» святости.Таким образом, его теория терпит неудачу как феноменология религии. Только Оттон может объяснить святость как в утверждении мира, так и в отрицании мира. Но никто никогда не обвинит Шопенгауэра в том, что он не замечает пороков жизни или в непонимании, что слишком распространено сегодня среди западных интеллектуалов, мотивации религий, отрицающих мир.

    .

    . Аномализа [2015], с помощью Шопенгауэра О страданиях мира в руках.Она смотрела Anomalisa «вместе с моей подругой Тэмсин, профессиональным философом, знатоком Ницше по профессии, но не прочь странной отсылки к Шопенгауэру, если мирянин — или женщина — попытается навязать ее ей» [стр.45 ].

    Этот обзор представляет собой наиболее широкое использование Шопенгауэра в новейшей популярной культуре, с которым я столкнулся, и Anomalisa кажется подходящей целью для такой интерпретации, с возможностью того, что режиссер, Чарли Кауфман, действительно имел в виду Шопенгауэра. (с подсказкой из его упоминания в более раннем странном фильме Кауфмана « Быть Джоном Малковичем »).Однако одно замечание заслуживает особого внимания:

    Воля лежит за всем, содержит все, есть «вещь в себе… сокровенная сущность, ядро ​​каждой отдельной вещи и, следовательно, всего», метафизика несколько сумасбродная, которую любят настоящие академические философы. Тэмсин, следует воспринимать с большой долей скептицизма, хотя она пленяла художников на протяжении поколений. [стр.48]

    Это начинается с точного изложения Шопенгауэра; однако Тамсин, как исследователь Ницше, безусловно, должен осознавать, что «зацикленная метафизика» все еще принимается самим Ницше.Нам остается только гадать, сколько Шопенгауэра, по ее мнению, на самом деле сохранил Ницше, или насколько хорошо она понимает отношения между ними. Ницше, конечно, никогда не предлагал своей собственной метафизики; и использование им «Воли», как я исследую в другом месте, приводит к небольшому, но важному изменению в системе Шопенгауэра. Страдание идет с силой; и этого следует избегать только в том смысле, что сила позволяет нам направить часть ее от себя на других. Ницшеанец наслаждается этим, как ирокезы наслаждались бы пытками заключенных до смерти.Тогда можно надеяться, что «щепотка соли» предназначена для всей философии Ницше, а не конкретно для метафизики Шопенгауэра, хотя это, кажется, не является основным направлением замечания Зэди Смит, оставляющего вопрос о суждении или понимании Тэмсина.


    Превосходный бюст Шопенгауэра (слева) работы великой немецкой скульптора Элизабет Ней до сих пор можно увидеть в ее мастерской в ​​Остине, штат Техас, куда она и ее муж иммигрировали из Германии.Говорят, что после своего опыта работы над бюстом Шопенгауэр задался вопросом, могут ли женщины, несмотря на все его женоненавистничество, быть великими художниками. Выражение на бюсте любопытно, и мы можем задаться вопросом, является ли оно женоненавистническим, человеконенавистническим или просто владельцем магазина, который обнаружил, что дети воруют конфеты.

    Copyright (c) 1996, 1998, 2015, 2016, 2017, 2018, 2020 Келли Л. Росс, доктор философии. Все права защищены

    Артур Шопенгауэр, О «профессорах философии»

    Три предисловия к Мир как воля и представление представляют собой замечательные изменения в тоне Шопенгауэра.Первый, датированный 1818 годом, — это, как говорит Шопенгауэр, совет о том, как следует читать книгу, включая указание, чтобы читатели сначала обратились к его докторской диссертации «О четырехкратном корне принципа достаточного основания» . Лучше бы они и Канта читали. Понятно, что Шопенгауэр многого ждет от своих читателей. Позже становится ясно, что он этого не понимает.

    Второе издание книги вышло только в 1844 году — 26 лет спустя. Уже тогда на нее не было большого спроса, издатель был без энтузиазма, и, видимо, часть расходов на издание Шопенгауэру пришлось взять на себя.Предисловие ко второму изданию отражает разочарование, которое пережил Шопенгауэр в этот период. Он бросил преподавание после того, как не добился никакого прогресса в борьбе с популярностью Гегеля.

    Я постоянно видел ложное и дурное и, наконец, абсурдное и бессмысленное, стоящее во всеобщем восхищении и почете… [Dover edition, p. xviii]

    В последние годы его пребывания в Берлине у него, по-видимому, даже не читались запланированные лекции, так как не было студентов (ему платил только студент, поэтому лекции вообще были запланированы).Даже после смерти Гегеля в 1831 году волна гегельянства все еще была на подъеме. Шопенгауэр ушел в отставку, чтобы вести в основном беспрецедентную, частную и уединенную жизнь, живя за счет своего благоразумно сохраняемого наследства.

    Таким образом, тон второго предисловия горький и презрительный. «Профессора философии», игнорировавшие его и обожавшие Гегеля, были для Шопенгауэра немногим лучше дураков — бесчестных, своекорыстных и софистических дураков. Но именно здесь анализ Шопенгауэра, хотя и озлобленный из-за собственных разочарований, представляет собой нечто большее, чем просто кислый виноград: он предвидит коррумпированную погоню за рентой, которая может возникнуть, когда обучение связано с бюрократической властью и доходом:

    Теперь, что в мире есть такая философия [т.е.е. Шопенгауэра] иметь дело с той alma mater , доброй, основательной университетской философией, которая, обремененная сотней намерений и тысячей соображений, осторожно лавирует своим курсом, так как всегда имеет перед глазами страх перед Господи, воля издателя, поощрение студентов, доброжелательность коллег, ход текущей политики, сиюминутное веяние публики и черт знает что еще? Или что общего у моего молчаливого и серьезного поиска истины с кричащими школьными спорами стульев и скамеек, чьи самые тайные мотивы всегда являются личными целями? [там же.п. ХХVI]

    Конечно, точный курс современной «субстанциональной университетской философии» немного изменился. Страх перед Господом или даже тенденции публики теперь можно смело игнорировать, поскольку современная модная мысль нерелигиозна далеко за пределы того, что предвидел или желал Шопенгауэр, в то время как все академическое сообщество настолько эзотеризировало и изолировало себя, что широкая публика понятия не имею, что он делает или даже говорит. Находясь в безопасности в своих собственных анклавах, субсидируемых налогоплательщиками, «профессора философии» обнаруживают, что «добрая воля коллег» превыше всего, со своей особой, дистиллированной версией «курса современной политики», поскольку идеологическое соответствие стало настолько важным, что теперь даже имеет собственное название: «Политкорректность.»

    Это не секретная информация, что в настоящее время легче продвигаться в профессии, болтаясь с известными коллегами и массируя их эго, чем пытаясь сформулировать принципиальное несогласие. [Том Рокмор, О хайдеггеровском нацизме и философии , U. of California Press, 1997, с. 23]

    Конституция Соединенных Штатов запрещает присвоение какого-либо «дворянского титула», но постоянные академические круги достигли необъяснимого статуса, с безопасным, даже синекурным, проживанием на государственный кошелек, которому могла бы позавидовать любая знать, которой, возможно, придется выезжать и собирать оброк прямо с крестьян.Об этом позаботится современная налоговая служба. Преподавание, явная цель академической деятельности, становится все менее и менее обременительной, в то время как обширные результаты эзотерических исследований, понятные только знатокам, являются ключом к дальнейшему статусу и привилегиям. Академические конференции теперь являются субсидируемыми и не облагаемыми налогом праздниками «корибантского крика, которым взаимно празднуется рождение духовных детей единомышленников …» [с. xxv], обычно в самых приятных местах, от Гавайев до Манхэттена и Парижа.

    Таким образом, ничто в этом нисколько не удивило бы Шопенгауэра, не говоря уже о том, что Гегель до сих пор пользуется большим уважением, в то время как многие из его духовных потомков открыто защищают иррационализм и непоследовательность, которые просто очевидны в практике Гегеля, а не в его собственные притязания на рациональность.

    Краткое третье предисловие Шопенгауэра, написанное в 1859 году, после того как влияние Гегеля окончательно исчезло и Шопенгауэр стал в некоторой степени признанным и влиятельным, отражает некоторое оправдание:

    Если и я, наконец, прибыл и в конце жизни с удовлетворением увижу начало своего влияния, то в надежде, что, согласно старому правилу, оно продлится тем дольше, чем больше позднее его начало.[п. xxviii]

    Действительно, влияние Шопенгауэра, хотя и стойкое, все еще ограничено, по иронии судьбы, по многим из тех же причин, что и в его дни. Величайшая ценность метода Гегеля всегда заключалась в том, что он мог генерировать почти безграничное словоблудие, ничего не говоря на самом деле. Это бесценно для академической карьеры сегодня, когда журналы и книги могут быть многократно заполнены неутомимыми, но ошеломляющими репетициями одних и тех же популярных стереотипов. То, что они никогда ни для кого ничего не значат — на самом деле, они обычно имеют форму, согласно которой ничто ничего не значит или что имеет значение только власть, — гораздо менее важно, чем статус, доход и, более того, власть, которые они обеспечивают.

    Больше всего огорчает, однако, то, что моральный, практический и интеллектуальный эквивалент гегелевской философии должен был расцвести в значительной мере благодаря господству собственного покровителя Гегеля, прусского государства , благодаря которому сама Пруссия , давно исчезнувшая, продолжает жить в институтах социального обеспечения и полицейской власти , которые все современные государства переняли от нее. Так, обязательное народное образование в целях государственной пропаганды, разоружение граждан для предотвращения сопротивления власти, государственные пенсии для постановки всех в зависимость от государства («социальное обеспечение»), воинская повинность мирного времени и всеобщие государственные удостоверения личности — все это возникло Пруссией — теперь якобы просвещенные черты так называемых демократий.