Школа для дураков саша соколов: Читать онлайн «Школа для дураков», Саша Соколов – ЛитРес

Содержание

«Школа для дураков» С.Соколова. Стоит ли читать классику русского постмодерна?

«Школа для дураков» – это первый роман Саши Соколова писателя, поэта и эссеиста, эмигрировавшего в 70-е годы сперва в Европу, а затем в США (сейчас живет в Канаде). Оставаясь литератором, он сменил десяток профессий: журналист, военный переводчик, егерь, кочегар, побывал в советской армии, психлечебнице и тюрьме. Concepture публикует материал, который поможет разобраться в том, стоит ли браться за чтение первого романа последнего русского писателя?

Классика русского постмодерна

Саша Соколов издал три больших произведения: «Школа для дураков» (написан в 1973), «Между волком и собакой» (1980) и «Палисандрия» (1985), а затем перестал публиковаться (но не писать). Сам автор утверждает, что черновой вариант четвертого романа сгорел. Нередко можно встретить сравнение Соколова с Сэлинджером, Фолкнером и Джойсом, любопытно, что он своим кумиром считает Михаила Лермонтова (весьма оригинальный выбор, учитывая, что обычно равняются на Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого или Чехова).

В России Соколова вновь открыли в 90-х, но к концу 2000-х опять стали забывать, ведь он не столь продуктивен и скандален как другие писатели его поколения – Виктор Ерофеев, Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Однако это несправедливо, учитывая таланты Соколова: он показал, что огромные возможности русского языка либо забыты, либо до сих пор слабо исследованы (возможно, этот косвенный упрек отечественным литераторам многие до сих пор ему не простили). Есть также мнение, что новое поколение российских прозаиков, в большинстве своем, в той или иной мере испытали влияние Соколова.

На фото: Саша Соколов и Марлин Ройл

Личный архив

Саши Соколова

Свой первый роман Соколов напишет еще на Родине, а издаст уже в США, в 1976 году. «Школа для дураков» получит, в основном, благосклонные отзывы критиков, хотя и не всем в среде русской эмиграции придется по вкусу появление нового таланта. В России этот роман появится в конце 80х – начале 90х и сразу же породит обширную библиографию. Сегодня мода на Соколова (особенно у литературоведов) прошла, но «Школа для дураков» остается одним из «классических» произведений русского постмодерна.

Вам стоит прочесть «Школу для дураков», если:

1

Вас привлекают формальные эксперименты с текстом, которые призваны отразить не просто поток сознания, но сознание редуцированное, своеобразно искаженное (сознание ребенка-шизофреника).

Именно в связи со сложным текстом, полным скрытых аллюзий и одновременно психотических эффектов (например, буквализация метафоры) Соколова считают ярким примером литературы постмодерна с ее интересом к мозаичному, расколотому сознанию.

2

Вас вдохновляют авторы, хорошо знающие и любящие русский язык. Литературный язык Соколова – едва ли не эталон стилистического и лексического богатства русского языка. Его роман «Между собакой и волком» – это потрясающая энциклопедия народных словечек и речевых формул (но именно поэтому многие неизвестные слова можно понять, только опираясь на свою языковую интуицию).

«Школа для дураков» ему мало чем уступает, но погружает она не в толщу народной речи, а в язык детей, с их необычными попытками понять вещи взрослого мира, смысла которых они еще не знают. Это чтиво для филологов и настоящих ценителей языка – вам решать, относитесь вы к ним или нет.

3

Вы верите, что любви все возрасты покорны. И тут нечего добавить.

4

Для вас Набоков – вполне авторитетный советчик. Незадолго до смерти Владимир Набоков прочел первый роман Соколова, изданный в США. Роман ему понравился, он рекомендовал его как «обаятельную, трагическую и трогательнейшую книгу».

Впрочем, Набоков всегда был очень предвзятым (а порой и весьма странноватым в своих вкусах) литературным критиком – например, он яростно доказывал, что Достоевский – это убогая криминальная литературка, не достойная стоять в одном ряду с великими русскими писателями.

5

Вы уже наслышаны об этом романе, или о сложной биографии его автора, или даже прочли другие работы Саши Соколова (например, его поистине гениальное эссе «Тревожная куколка»). Если это так, то вам действительно пора познакомиться с его первым романом.

 

Вам не стоит тратить время на «Школу для дураков», если:

1

Вас раздражают тексты, в которых ничего сразу не понятно, а реалистическая канва событий отсутствует как класс. Линейное повествование, однозначные оценки со стороны автора, единство места, времени и действия – всё это отброшено автором, т.к. противоречит его замыслу (исследовать детское, расколотое сознание).

2

Вас не интересуют любовные страдания героя с отклонениями или попросту своих хватает. Ну что тут скажешь: бывает и такое.

3

Вы любите в сюжете мощную интригу с яркой развязкой и катарсисом. Их не будет, впрочем, даже само отсутствие развязки порой способно вызвать катарсис.

4

Вам больше нравится читать многостраничные продолжения, чем перечитывать ранее прочитанное. Саша Соколов опубликовал немного своих сочинений, после чего многократно их редактировал и сознательно писал «в стол», так что если он вам понравится, то вы обречены на перечитывание (впрочем, он пишет так, что каждое перечитывание как новое).

5

У вас достаточно личных поводов не обращаться к теме детства, не вспоминать свои юношеские перипетии и несчастные влюбленности. Детство – очень часто пора травм, а не радужных воспоминаний. Каждый имеет полное право не читать не только о том, что неинтересно, но и о том, что слишком болезненно.

В конечном счете «Школа для дураков» – это книга, которую трудно с чем-то сравнить. Она по-своему уникальна и неповторима, даже если признать, что в чем-то она не вполне удалась. То же самое можно сказать о каждом. Каждый из нас отличается от того, кем он хотел стать в детстве. Иногда об этом полезно вспомнить.

Школа для дураков. Между собакой и волком. by Sasha Sokolov

Sasha Sokolov (born Александр Всеволодович Соколов/Alexander Vsevolodovitch Sokolov on November 6, 1943, in Ottawa, Canada) is a paradoxical writer of Russian literature.

He became known worldwide in the 1970s after his first novel A School for Fools had been published by Ardis Publishing (Ann Arbor, Michigan) in the US, and later reissued by Four Walls Eight Windows. Sokolov is one of the most imp

Sasha Sokolov (born Александр Всеволодович Соколов/Alexander Vsevolodovitch Sokolov on November 6, 1943, in Ottawa, Canada) is a paradoxical writer of Russian literature.

He became known worldwide in the 1970s after his first novel A School for Fools had been published by Ardis Publishing (Ann Arbor, Michigan) in the US, and later reissued by Four Walls Eight Windows. Sokolov is one of the most important authors of 20th-century Russian literature. He is well acclaimed for his unorthodox use of language, playing with rhythms, sounds and associations. The author himself coined the term «proeziia» for his work—in between prose and poetry.

Sokolov is a Canadian citizen and has lived the larger part of his life so far in the United States. During the Second World War, his father, Major Vsevolod Sokolov, worked as a military attaché at the Soviet embassy in Canada. In 1946 Major Sokolov (agent «Davey») was deported from Canada in relation to spying activity. After returning to the Soviet Union in 1946 and growing up there, Sokolov did not fit into the Soviet system. In 1965 he was discarded from a military university, probably because he had tried to flee the country. After that he studied journalism at Moscow State University from 1966 to 1971. Shortly after his first daughter was born in 1974 his first marriage ended.

Sokolov made several attempts to flee from Soviet Union. He was caught while crossing the Iranian border, and only his father’s connections helped him to avoid long imprisonment.[1]

He met his second wife, the Austrian-born Johanna Steindl while she was teaching German at the University in Moscow. She smuggled the text of his first novel into the West. Only after she started a hunger strike in the Stephansdom in Vienna, Austria, in 1975, was Sokolov allowed to leave the Soviet Union. Sokolov left Vienna in late 1976 for the United States after his first novel had been published. In early 1977, Johanna Steindl gave birth to Sokolov’s son, who has become a journalist. He also had a second daughter named Maria Goldfarb, born in New York in 1986, who has become an artist. Sasha Sokolov later married again several times and is now married to the US rower Marlene Royle.

His second novel, Between Dog and Wolf, builds even more on the particularities of the Russian language and is deemed untranslatable. Thus, it has become a much lesser success than A School for Fools, which has been translated into many languages. His 1985 novel Palisandriia was translated as Astrophobia and published by Grove Press in the US in 1989. The complete manuscript of his fourth book is said to have been lost when the Greek house it had been written in burnt down. Sokolov, who leads a rather reclusive life, says that he keeps writing, but doesn’t want to be published any more.

Школа неопределенности («Школа для дураков»)

Текст: Дмитрий Данилов

Обложка предоставлена издательством ОГИ

Если про русских писателей XIX века говорят, что они вышли из гоголевской «Шинели», то про современных русских писателей можно сказать, что они во многом вышли из «Школы для дураков» Саши Соколова. Узнав, что в московском интеллектуальном издательстве ОГИ, уже «отметившемся» выпуском полных собраний сочинений Введенского, Заболоцкого и изрядно подзабытых поэтов XVIII — начала XIX века, выходит новое издание легендарного романа, мы попросили Дмитрия Данилова — одного из самых успешных выпускников этой «школы», поделиться: что значит сейчас для него этот постмодернистский шедевр 40-летней давности? И что значит он для нас для всех?

Впервые я прочитал «Школу для дураков» Саши Соколова лет пятнадцать назад (как раз в это время я начинал свои собственные эксперименты в области прозы). Книга произвела на меня вполне оглушительное впечатление, но по неизвестным причинам быстро ушла из поля моего читательского думания. Я не перечитывал этот текст, и, когда меня спрашивали о том, кто повлиял на меня как писателя, называл другие имена и другие книги.

Когда мне предложили написать про «Школу для дураков», я взялся ее перечитать, освежить, так сказать, в памяти. И очень явственно осознал, какое мощное, пусть и не вполне раньше осознаваемое, влияние на меня оказал этот текст. Я понял, что это что-то очень мне близкое и даже, извините за выражение, родное. Попробую кратко объяснить, почему и чем именно родное.

1. Удивление перед миром

Автор (или герой, герои, или сам текст — не очень понятно, кто именно; наверное, они все) смотрит на незатейливый вроде бы мир вокруг себя с постоянным, неослабевающим, напряженным удивлением. Мир отвечает, становясь под этим взглядом все более удивительным. Я еще при первом прочтении это почувствовал, а сейчас и вовсе глубоко убежден, что без такого перманентного удивления не может быть никакого по-настоящему интересного искусства. Когда-то очень давно я служил в армии, и у нас было в ходу определение «вечно удивленный» — так в шутку называли незадачливых, несообразительных солдатиков, склонных часто задумываться и «зависать», что, конечно, не способствовало бодрому несению службы. Еще тогда я подумал, что вообще-то это хорошее определение и что это не так уж и плохо — быть «вечно удивленным», не в армейской службе, а вообще по жизни. И что такой вот «вечно удивленный», может быть, видит и понимает в окружающей жизни больше, чем бодрые и деловые люди, никогда ничему не удивляющиеся.

2. Тотальная неопределенность

Опять же, автор, герой, текст, все они вместе пребывают в состоянии какой-то блаженной неопределенности восприятия. Вот, смотри, мы видим что-то. Что это? Это, наверное, вот это. Или, может быть, то. Или еще что-то. А может быть, все вообще не так. Знаменитое: «А может быть, реки просто не было? Может быть. Но как же она называлась? Река называлась». Или: «Там и сям, там и сям что-то произошло, но мы не можем с уверенностью сказать, что именно». Этим ощущением неопределенности всего и вся проникнут текст «Школы для дураков» от начала и до конца. Тут могут быть разные мнения, вернее, восприятия, но для меня эта неопределенность воспринимаемого мира очень ценна. Определенный, понятный мир неинтересен и, по сути дела, мертв. Неопределенный, непонятный и непонимаемый, неописуемый, текучий, ускользающий мир — живой (и светится), интересный, захватывающий, непостижимый, только таким имеет смысл интересоваться и жить в нем. Мир неопределенности — это мир непрерывного, не успевающего закостенеть познания. Саша Соколов показал это с пугающей очевидностью: вот, смотрите, и не говорите, что вам не показывали.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});

Дальше речь пойдет о более частных, даже, можно сказать, технических вещах, но не менее важных (лично для меня).

3. Перечисления

Это свойство «неопределенного» мира: потянешь за ниточку, и она все тянется и вьется, и нет ей конца. Таковы перечислительные ряды «Школы для дураков». Еще одно знаменитое, про станцию Мел: «…здесь я должен в скобках заметить, что станция, где происходит действие, никогда, даже во времена мировых войн, не могла пожаловаться на нехватку мела. Ей, случалось, недоставало шпал, дрезин, спичек, молибденовой руды, стрелочников, гаечных ключей, шлангов, шлагбаумов, цветов для украшения откосов, красных транспарантов с необходимыми лозунгами в честь того или совершенно иного события, запасных тормозов, сифонов и поддувал, стали и шлаков, бухгалтерских отчетов, амбарных книг, пепла и алмаза, паровозных труб, скорости, патронов и марихуаны, рычагов и будильников, развлечений и дров, граммофонов и грузчиков, опытных письмоводителей, окрестных лесов, ритмичных расписаний, сонных мух, щей, каши, хлеба, воды». Эти кажущиеся бесконечными ряды погружают читателя (рискну предположить, что и самого автора) в странное трансовое состояние, в котором становится явной безразличность и ненужность «интересненького». Ты читаешь этот ряд, и в какой-то момент становится все равно, оборвется ли он прямо сейчас или продлится еще сто страниц. Такие фрагменты очень мощно настраивают на благое безразличие. Тут я вынужден признаться в некотором затруднении: я не знаю, как объяснить, что это состояние «безразличного транса» — прекрасное, в чем его прекрасность и нужность. Я не знаю. Это, может быть, объяснят люди, хорошо знающие, например, буддизм. Я не возьмусь. Просто отмечу, что для меня это нечто очень ценное и значительное.

4. Превращение обыденной прямой речи в неостановимый, неразделимый поток, без четкого разграничения с речью косвенной

Иллюстрацией служит эпизод, в котором описывается покупка пижамы в универсаме. Он длинный, я не буду здесь его цитировать, кто читал — помнит; можно, в конце концов, купить электронную версию книги и произвести поиск в тексте по запросу «пижама». Это совершенно обычное вроде бы говорение, вполне обывательское, никакого собственного содержания в нем нет, но в таком виде, без знаков препинания, несущееся куда-то вперед, кажущееся потенциально бесконечным, это говорение внезапно обретает какое-то пугающе важное содержание. В этом туповатом бормотании вдруг начинает биться сама Жизнь, и в какой-то момент даже приходит смешная (или нет) мысль, что Жизнь — это в каком-то смысле покупка пижамы, вечная покупка пижамы. Это удивительный эффект. Опять-таки, трудно сказать, что в этом эффекте хорошего и какая в нем так называемая польза для читателя. Всегда трудно говорить о пользе чуда.

Должен признаться, что вещи, описанные в пунктах 3 и 4, обильно присутствуют в моих прозаических текстах, и сейчас я должен сам себе признаться, что это, несомненно, влияние Саши Соколова. Просто раньше я почему-то об этом не задумывался.

5. Ненарративность

Логичное (хотя и не прямое) следствие предыдущих четырех пунктов. Для меня первое прочтение «Школы для дураков» имело освобождающее действие. Я не столько понял, сколько почувствовал, что может быть большой, великий текст без нарратива, без «рассказывания историй», без последовательного повествования, без четко обозначенной временной шкалы, без всех этих вот «Николай Петрович подошел к окну, закурил и долго смотрел на догорающий закат. На душе у него было неспокойно». Не то чтобы это была для меня совсем новость, но тут возможность ненарративности почувствовалась очень явно. И это было — да, своего рода освобождение. Потому что я никогда не имел склонности к «рассказыванию историй».

Пятый пункт — наверное, самый для меня главный (извините за невольный смысловой каламбур).

Интересно, что в процессе перечитывания «Школы для дураков» я не испытывал какого-то особого восторга. Наверное, это естественно при соприкосновении с чем-то очень родственным. Мы ведь не восхищаемся обычно нашими самыми близкими людьми. Вот так и тут.

Саша Соколов. Критика. Анализ романа «Школа для дураков» Саши Соколова

Петр Вайль, Александр Генис

Оживший язык


Главной преградой для Саши Соколова был сам язык. Его «Школу для дураков» нельзя было писать словами, хотя ничего другого автору, понятно, не оставалось.

Язык разворачивает текст в линейное повествование. Если вначале было слово, то вслед за ним должно появиться другое, вызванное не только волей автора, но и грамматической необходимостью.

Слева направо, сверху вниз, от первой страницы до последней — сама техника письма диктует автору жесткую схему, в которой безобидные «раньше» и «позже» перерастают в грозную для свободы автора связь: после значит вследствие.

Бунтуя против этого, Саша Соколов написал «одновременную» книгу, антикнигу, где лагинация и переплет нужны не автору, а типографии.

«Школа для дураков» напоминает живопись, картину или — точнее — голографическое изображение, где запечатленные объекты зависят от угла зрения. Хотя элементы голограммы раз и навсегда застыли в стеклянном плену, мы, приближаясь или отходя от изображения, заставляем их двигаться, оживать.

Именно в такой ситуации оказался рассказчик «Школы для дураков»: он бродит вокруг своей книги, останавливаясь там, где ему заблагорассудится.

Чтобы предотвратить разворачивание текста в книгу, Соколову необходимо было преодолеть зависимость от языковых структур. Он решился на своеобразную вивисекцию языка.

«Школа для дураков» написана особым методом, с которым автор позаботился ознакомить читателя с первых страниц.

Прежде всего он расставил по тексту предупредительные, вроде бакенов, знаки, напоминающие о том, что все слова делятся на два вида. Есть слова свободнорожденные, а есть — искусственные, механически составленные и потому пустые, случайные. Первые живут органической жизнью — в них, как в семени, заключена внутренняя энергия роста. Вторые — продукт общественного договора. Первые — от Бога, вторые — от людей. Первым доверять можно и нужно, вторым — ни в коем случае.

К ложным словам относятся все, что пишутся с большой буквы: «Можно придумать условную фамилию, они — как ни крути — все условные, даже если настоящие».

Имя, название для Соколова — всегда бессмысленно и случайно. Поэтому автор, задаваясь вопросом, «как река называлась», вместо ответа прибегает к умолчанию: «река называлась».

Всюду, где может, Соколов ставит вместо имени местоимения или описательные названия: «Начальник Такой-то», или «Те, кто Пришли». Но и там, где у него появляются имена собственные, они никогда не застывают, в окончательной, как в паспорте, форме, они всегда протеичны: Савл-Павел, Медведев-Михеев, «река называлась».

Истребляя механические, придуманные слова, Соколов с доверием относится к другим словам — живым, естественным.

(Вспомним те одиннадцать глаголов-исключений из второго спряжения, которые автор сделал эпиграфом-метрономом: «Гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и вертеть, и дышать, и ненавидеть, и зависеть, и терпеть».)

Например, расчленив слово «иссякнуть», он обнаружил в нем подходящий обрубок — «сяку». Отсюда уже родилась и целая гравюра в стиле Хокусая — с заснеженным пейзажем («В среднем снежный покров — семь-восемь сяку, а при сильных снегопадах более одного дзе») и обратившимися в японцев путейцами Муромацу и Цунео-сан.

Все слова у Соколова — беременны. Язык для него экспериментальная делянка, на которой он выращивает свои образы, сад, в котором он срывает цветы для икебаны, не стесняясь, как и изобретатели этого искусства, подчинять их естественную форму своим художественным задачам: «на почве — на почте — на почтамте — почтимте — почтите — почуле — почти что».

Наделяя смыслом служебные фонетические и грамматические формы, Соколов оживляет язык: «что выражено» и «чем выражено» сливаются воедино.

Иллюстрацией этого процесса служит одна из центральных метафор книги — мел. В пространном отступлении Соколов создает картину-праобраз своего произведения: «Все здесь, на станции и в поселке, было построено на этом мягком белом камне, люди работали в меловых карьерах и шахтах, получали меловые, перепачканные мелом рубли, из мела строили дома, улицы, устраивали меловые побелки, в школах детей учили писать мелом, мелом мыли руки, умывались, чистили кастрюли и зубы, и, наконец, умирая, завещали похоронить себя на поселковом кладбище, где вместо земли был мел и каждую могилу украшала меловая плита».

Когда мы пишем мелом достаточно долго, как Соколов, он стирается без остатка. То, чем мы пишем, становится тем, что мы написали: орудие письма превращается в его результат, средство оборачивается целью. Материя трансформируется в дух самым прямым, самым грубым, самым наглядным образом.

Власть над временем

Язык существует в вечности, речь — в настоящем времени, не всегда, а сейчас. Все, что происходило или произойдет в реальном мире, в субъективном сознании героя локализуется в настоящем времени высказывания, в моменте произнесения.

Герой Соколова обретает власть над временем, располагая все события в плане «одновременности». С гордостью он постулирует принципы своей свободы: «Можно ли быть инженером и школьником вместе, может, кому-то и нельзя, кто-то не может, кому-то не дано, но я, выбравший свободу, одну из ее форм, я волен поступать как хочу, и являться кем угодно, вместе и порознь».

Объясняя устройство своей вселенной, герой «Школы для дураков» описывает календарь его жизни — «листочек бумаги со множеством точек», где «каждая точка означала бы день».

Эти дни-точки никак не соотнесены между собой по хронологии. Они существуют в безвременном хаосе до тех пор, пока автор не оживит их моментом высказывания. Только «произнесенный», описанный, вызванный в памяти день обретает жизнь.

Мир «Школы для дураков» надежно и — безнадежно — ограничен: он весь помещается внутри кольцевой железной дороги, дороги никуда. Бегство вовне невозможно. Стальная петля вокруг города, рельсы, по которым навстречу друг другу ездят пришедшие из задачника поезда А и Б, символизируют замкнутость вселенной. Пространство вокруг героя свернулось. Дорога, которая в классическом романе служит источником неожиданностей, встреч, авантюрных случайностей, у Соколова переосмыслена как непреодолимая граница. Упершись в нее, он находит для себя спасительную лазейку. Захватив власть над временем, герой книги компенсирует тем самым свою замкнутость в пространстве: меняет свободу передвижения на свободу передвижения по времени.

Вместо того чтобы нанизывать события на стержень линейного сюжета, Соколов размещает свой текст во времени, которое приобретает у него топографические характеристики, вещественность, материальность. В его романе «когда» сливается с «где».

Образ овеществленного времени в «Школе для дураков» дан в сугубо материальной метафоре: «Маятник, режущий темноту на равные куски, на пятьсот, на пять тысяч, на пятьдесят, по числу учащихся и учителей: тебе, мне, тебе, мне».

Каждый получает свой кусок времени, у каждого оно свое, личное. И если пространство иллюзорно, сомнительно, опасно («пропадет — растает»), то время ощутимо, весомо, зримо, надежно: оно всегда с собой, всегда под рукой, перед глазами. Время расположено в пространстве памяти.

Герой Соколова живет в картинах, которые он прокручивает на экране своего сознания. Ведь воспоминание знает лишь настоящее время: ни прошлого, ни будущего тут не бывает. Вызывая в воображении любое событие прошлого, герой перемещает его в настоящий момент. Более того, в его памяти все события живут одновременно, и только волевое усилие наделяет их категорией времени.

Тут у Соколова намечена тонкая аналогия с языком: и память и язык живут независимо от внешнего мира. Но если язык принадлежит всем, то память у каждого своя. Она — предельно индивидуальна, субъективна.

Главный конфликт книги строится на перекрестке, образуемом личным временем и личной памятью героя с «наружным» миром, где общее, историческое время течет как ему положено: из прошлого в будущее.

Внешнюю действительность герой пропускает сквозь свое искаженное представление о том, каким мир бывает, каким он должен быть. Причем знание это ученик «школы для дураков» черпает как будто из учебника, из некоего разговорника для взрослых.

Описывая свои вымышленные контакты с внешним миром, герой пользуется ограниченными, трогательно бедными представлениями о жизни.

Он, живущий в оболочке личного времени, лишенный чувства универсального, социального времени, воспринимает эмпирический мир как слепой. Герой обставляет чуждую ему реальность придуманными подробностями, наивно скопированными из «учебного пособия по нормальной жизни».

Мир вокруг него и правда нормален и зауряден, необычен он сам. Окружающий мир и герой существуют в разных измерениях. Их реальности накладываются, просвечивают одна сквозь другую. Результат этого совмещения — рефракция, придающая тексту зыбкий характер сновидения, в котором логика заменена произволом подсознания. Что-то, вовсе неважное, мы видим во сне ярким и четким, но выбрать объект наблюдения — не в наших силах.

Эта беспомощность и есть болезнь героя. Его одиночество, предельная замкнутость в коконе «своего времени» и приводит к раздвоению личности.

Вся книга Соколова — это монолог, который от тоски по понимающему слушателю превратился в диалог героя с самим собой.

Тайна обратимой смерти

В «Школе для дураков» постоянно сопоставляются два временных плана: историческое время эмпирического, мира и сакральное, мифическое время мира идеального. Все, что принадлежит первому, чревато плоскими — опять-таки из разговорника — представлениями о реальности. Здесь все обессмыслено глупыми, ненужными поступками: надо приносить в школу тапочки, учиться на инженера и «отвечать на все вопросы».

Зато вторая реальность — реальность мифического времени — полна идеальной гармонии. Мир здесь слит с природой, растворен в ней. Ветер, река, цветы, бабочки — тут все устроено правильно, то есть — навечно.

В эмпирическом мире — все преходяще, все временно. В мире героя «Школы для дураков» царит вечность. (Только тут и могут жить «зимние бабочки».)

Создав вселенную по своим законам, Соколов столкнулся с главным препятствием на пути ее реализации в сознании своего героя — со смертью. Смерть — тот неизбежный момент, который связывает личное время с универсальным. Ей безразличны ухищрения автора: она одна способна преодолеть границу между внешним и внутренним миром. Смерть находится по обе стороны того пространственно-временного континуума, который защищает героя. Смерть — момент истинного времени, уничтожающий различие субъективной и объективной реальности.

Столкнувшись с этой «временной» неодолимостью смерти, Соколов создает обратное течение времени. Взрослея, его герой идет вперед, обернувшись назад, живет в «наоборотном» времени. Он не только стремится победить жизнь, вырвавшись из социального, исторического времени, но, сражаясь и с биологическим временем, преодолевает смерть, растворяя ее в вечном круговороте природы.

Образы обратимой смерти, воплощенные в метаморфозах растительного мира,— знаки идеального существования. Не зря герой завидует каким-нибудь бессмертным рододендронам — «вся природа, исключая человека, представляет собою одно неумирающее, неистребимое целое».

Вот это исключение — человека — и хочет включить в общее правило герой «Школы для дураков». В созданной им утопии время человеческой жизни идет от смерти назад — к бессмертию. Там, в этом счастливом мире, уже живет его любимый учитель географии (учитель пространства, не справившийся со своим предметом) Норвегов, который сумел вырваться из капкана исторического времени к обратимой, мерцающей смерти. Об этом мечтает и сам герой, выбравший для своей любимой (Вета Акатова) и себя (Нимфей: «белая речная лилия, названная римлянами Нимфея Альба») ботанические имена.

Однако тут-то и раскрывается трагическое противоречие книги. С одной стороны, героя бесконечно манит асоциальная, немая, неразмышляющая, мертвая и живая одновременно природа. Его рай на даче — в стране вечных каникул.

Но с другой стороны, герою Саши Соколова никогда не удастся избавиться от своей постылой школы, потому что цена слияния с природой — его личность.

Вся книга — это напряженный и безнадежный поиск третьего пути — как, сохранив себя, свою неповторимую индивидуальность, победить время, пространство, смерть? Как достичь бессмертия капли, цветка, «зимней бабочки», не впав в прекрасное, но безличное беспамятство природы? Как, погрузившись в Реку, не утонуть в ней — в Реке, которая, конечно же, называется Лета?

Вечный подросток

Своей книгой «Школа для дураков» Саша Соколов открывает особую страницу в нашей прозе.

Впрочем, вернее будет сказать, что он возвращает ее на путь, уже проложенный для российской словесности Набоковым, но которым пренебрегли его современники, да и наследники.

Набоков разошелся с русской классической традицией в том же месте, где и Соколов. Поворотным пунктом стала подробность.

Писатели нашего Золотого века заслужили славу прежде всего универсальностью своего гения. Они, чувствуя себя первооткрывателями, творили на пустом месте, как будто ничего до них раньше не было. Каждая мысль казалась самой важной, последней, на все времена.

Именно на эту самонадеянность русских мальчиков из «Братьев Карамазовых» и ополчился в свое время Набоков. Сконцентрированное изображение вот такой «варварской» концепции можно найти в знаменитой четвертой главе «Дара», посвященной Чернышевскому.

В Чернышевском Набоков жестоко высмеял универсальность мышления. Его раздражала попытка свести мир к единому знаменателю, стремление открыть вечный и всеобщий закон бытия. (На деле эти попытки обращаются в комические нелепости вроде поисков вечного двигателя, которыми увлекался молодой Чернышевский.)

Набоков пишет о своем герое: «Он не видел обиды в незнании подробностей разбираемого предмета: подробности были для него лишь аристократическим элементом в государстве общих понятий».

Вот эта упрощенная, обобщенная вселенная, мир без подробностей, в котором живет человек вообще, человек как представитель вида, характерен для русской литературы в целом.

В том же «Даре» Набоков писал: «Как и слова, вещи имеют свои падежи. Чернышевский все видел в именительном. Между тем всякое подлинно-новое веяние есть ход коня, перемена теней, сдвиг, смещающий зеркало».

У самого Набокова этот «ход коня», этот «сдвиг» определялся личностью, ее неповторимостью, единичностью. Поэтому источник творчества он считал память, Мнемозину, которую греки называли матерью муз.

Вместо мира без подробностей Набоков воспевал мир, состоящий из одних подробностей, причем таких, которые известны только автору, которые родились в тайных уголках его памяти. Бесконечное нанизывание деталей, нюансов, воспоминаний каждый раз демонстрирует уникальность авторского «я», каждый раз доказывает, что нет мира вообще и нет человека вообще, а есть он — автор, щедро делящийся с читателями наблюдениями своего беспредельно острого глаза.

В этом сказывается особая эгоцентричность набоковского стиля. В своих романах он тщательно конструирует художественный мир, в котором проходит торжественный парад авторского «я».

«Школа для дураков» стала, пожалуй, первой русской книгой, воскресившей набоковское понимание литературы. (Недаром она удостоилась редчайшей похвалы мэтра.)

Содержание романа Соколова вполне традиционно. Он описал инициацию своего героя, приобщение его к миру взрослых, мучительный процесс открытия главных основ жизни — любви и смерти.

Но Соколову удалось ввести в литературу новые качества, вырвав словесность из плена универсальных законов. Именно поэтому герой «Школы для дураков» — новый персонаж русской культуры.

Как всегда, в такой ситуации оказывается герой- подросток. Целая компания их — от подростка Достоевского до героев Сэлинджера или Аксенова — бродит по мировой культуре. Это и понятно: переходный возраст — естественная аналогия для межвременья.

Подросток, существо незавершенное, еще не запертое в традиционных формах бытия, неизбежно вступает в противоречие с внешним миром. Однако мятеж соколовского. героя, стандартный мотив романа «взросления», принимает специфические формы.

Сама «школа для дураков» у Соколова — символ общего, универсального, застывшего в законченных образах мира. Против такой школы и восстает его герой. Он бунтует против самой истории, которая тащит его не туда, куда ему надо, а туда, куда надо всем.

Доминирующая в романе тема — бегство из истории в субъективное время, замена истории личной хронологией. Отсюда же, из страха перед безличным ходом истории, и попытка выставить преграду притязаниям общества — память.

Память дает возможность свести течение жизни к одновременности, то есть уничтожить зависимость от социальных процессов с их причинно- следственными связями, избавиться от унизительного статуса «жертвы истории» (Бродский). Перенести эпицентр повествования в предельно индивидуализированное пространство памяти — значит отделаться от общего, избавиться от гнета обобщения.

Герой Соколова — максимально изолированная личность. Он замкнут в темнице личного «я», бегство из которой возможно только в слиянии — не с обществом, а с природой. Конфликт в «Школе для дураков» — экологического характера: это противоречие между органическим и механическим мирами. Трагедия здесь в том, что ни в одном, ни в другом мире для героя места нет. Он обречен на раздвоенное существование. Ему остается только последняя свобода — свобода осознавать безвыходность своего положения.

Подростку Соколова нечего делать в мире взрослых. Поэтому он никогда и не повзрослеет.

Л-ра: Литературное обозрение. – 1993. – № 1. – С. 13-16.

Биография

Произведения

Критика


О романе «Школа для дураков» Саши Соколова | доклад, реферат, сочинение, сообщение, отзыв, статья, анализ, характеристика, тест, ГДЗ, книга, пересказ, литература

Модернизм связан с постижением и воплощением некой сверх­реальности. Исходной точкой модернизма является хаотичность, абсурдность мира, богооставленность действительности; универ­сальным состоянием — индивидуализм. Отчуждение мира от человека, враждебность внешнего мира выводят на метафизи­ческие, надличностные основы и ценности. Для модерниста всегда самодостаточен мир, духовной свободы. В модернизме обна­руживается иррациональность и отрицание идеи исторического прогресса. В целом модернизм — это искусство элитарное. Но модернизм не разрушал существующие языки искусства, он вносил в них новое. Модернизм в русской литературе возникает на рубеже XX века как отклик на трагическое осознание того, что «Бог умер», необходимо найти иную истину бытия. В современ­ной русской литературе модернизм представлен романами эмиг­ранта третьей волны Саши Соколова, произведениями В. Нарбиковой, которые в новых условиях продолжают вторгаться в «царство духа», относимое ко внутренней жизни автора или его персонажа. Модернисты манипулируют языком, стремятся вы­рвать слово из плена универсальных законов, универсального мышления, перевести акцент на индивидуальную жизнь чело­века.

«Школа для дураков» Саши Соколова — это книга о подро­стке, страдающем раздвоением личности. Повествование строится как непрерывный монолог себя с другим собой. Мальчик живет своей внутренней жизнью, в своем собственном времени. Вся внешняя действительность пропускается через его представле­ние о нем. А представления весьма элементарны, не в смысле примитивны, а именно элементарны как простейшие состав­ляющие целого мира: «Первое проживаемое в опыте есть наибо­лее общая модель для всех людей: мама, папа, бабушка, школа, первая любовь, первая смерть». У героя ограниченные представ­ления о внешней действительности. Но они сопрягаются с бо­гатством внутренней жизни. Пространство «Школы для дура­ков» ограничено кольцевой железной дорогой, по которой на­встречу друг другу ездят поезда из задачника по математике. Эта кольцевая дорога символизирует замкнутость, свернутость все­ленной.

Сама «Школа для дураков» — метафора мира, застывшего в законченных формах, где система подавляет индивидуальность. Но в модернизме — и это отчетливо демонстрируется Сашей Соколовым — нет человека вообще, есть уникальная личность, индивидуум. Эта личность не хочет смиряться со временем, не­избежно ведущим к смерти, с пространством, ощутимо враждеб­ным для героя. Герой — максимально изолированная личность, живущая в диалоге с самим собой.

Выстроить какой-то повествовательный сюжет романа не­возможно. В мире мальчика стираются все временные понятия, уничтожаются причинно-следственные связи. Герой лишен чув­ства социального времени, а в его личном субъективном време­ни все происходит в настоящем. События прошлого и настояще­го предстают как одновременные. Саша Соколов постоянно пока­зывает, что то, о чем говорит герой, происходит (происходило, будет происходить) всегда. Времена совмещаются. Умерший лю­бимый учитель Павел (Савл) Петрович Норвегов, примостив­шись на батарее, посвящает мальчика в подробности жизни, припоминает обстоятельства собственной смерти. Герой про­должает учиться в школе для умственно отсталых и вместе с тем уже работает инженером и собирается жениться, при этом он живет на давно проданной даче, катается на велосипеде и пред­лагает руку Вете Акатовой. «Можно ли быть инженером и школь­ником вместе, может, кому-то и нельзя, но я, выбравший сво­боду, одну из ее форм, я волен поступать как хочу, и являться кем угодно, вместе и порознь».

Саша Соколов «ставит под сомнение самый ход времени, растворяя человеческое существование с его неотклонимым век­тором от рождения к смерти в субстанциях природы и языка». Герой преодолевает смерть, растворяя ее в вечном круговороте природы, которая вся, «исключая человека, представляет со­бою одно неумирающее, неистребимое целое». Герой властвует над временем и погружается в стихию языка. Он считает, что имя, название — это бессмысленная условность. Поэтому имя, как и все в языке, текуче, непостоянно. Учитель Норвегов то Павел, то Савл, почтальон то Медведев, то Михеев. И совсем неважно, как «река называлась», «станция называлась». Материал с сайта //iEssay.ru

Саша Соколов устанавливает между словами ассоциативные связи и соответствия. Железнодорожная ветка совмещается в сознании героя с цветущей веткой акации, а она превращается в первую любовь героя Вету Акатову. Расчленив слово, по-новому скомпоновав его элементы, герой из слова «иссякнуть» получа­ет какую-то «сяку», напоминающую по произношению нечто японское. И отсюда возникает целая миниатюра в японском стиле — гора, снег, одинокое дерево; и как бы справка о клима­те: «В среднем снежный покров — семь-восемь сяку, а при силь­ных снегопадах более адного дзе». Отсюда железнодорожники Николаев и Муромцев превращаются в Какамура и Муромацу.

Писатель в ряде фрагментов не использует знаков препина­ния. Предложения, слова, словосочетания свободно перетекают друг в друга, образуя неожиданные смыслы. У Саши Соколова это не игра, а выявление органического свойства языка как «пер­вичной стихии, в которой заключены все возможности развития мира». Благодаря тому, что писатель вызывает образы из слова, он создает удивительный мир, в котором картины зависят от ракурса, от поворота слова. Это и есть модернистское стремление к новому использованию языка.

Саша Соколов — Школа для дураков читать онлайн бесплатно

Саша Соколов

Школа для дураков

Слабоумному мальчику Вите Пляскину, моему приятелю и соседу.

Автор

Но Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святаго и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних?

Деяния Святых Апостолов, 13, 9–10

Гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и вертеть, и дышать, и ненавидеть, и зависеть, и терпеть.

Группа глаголов русского языка, составляющих известное исключение из правил; ритмически организована для удобства запоминания

То же имя! Тот же облик!

Эдгар По. Вильям Вильсон

© В. Плотников, фото, 2017

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Глава первая

Нимфея

Так, но с чего же начать, какими словами? Все равно, начни словами: там, на пристанционном пруду. На пристанционном? Но это неверно, стилистическая ошибка, Водокачка непременно бы поправила, пристанционным называют буфет или газетный киоск, но не пруд, пруд может быть околостанционным. Ну назови его околостанционным, разве в этом дело. Хорошо, тогда я так и начну: там, на околостанционном пруду. Минутку, а станция, сама станция, пожалуйста, если не трудно, опиши станцию, какая была станция, какая платформа: деревянная или бетонированная, какие дома стояли рядом, вероятно, ты запомнил их цвет, или, возможно, ты знаешь людей, которые жили в тех домах на той станции? Да, я знаю, вернее, знал некоторых людей, которые жили на станции, и могу кое-что рассказать о них, но не теперь, потом, когда-нибудь, а сейчас я опишу станцию. Она обыкновенная: будка стрелочника, кусты, будка для кассы, платформа, кстати, деревянная, скрипучая, дощатая, часто вылезали гвозди, и босиком там не следовало ходить. Росли вокруг станции деревья: осины, сосны, то есть – разные деревья, разные. Обычная станция – сама станция, но вот то, что за станцией, – то представлялось очень хорошим, необыкновенным: пруд, высокая трава, танцплощадка, роща, дом отдыха и другое. На околостанционном пруду купались обычно вечером, после работы, приезжали на электричках и купались. Нет, но сначала расходились, шли по дачам. Устало, отдуваясь, вытирая лица платками, таща портфели, авоськи, ёкая селезенкой. Ты не помнишь, что лежало в авоськах? Чай, сахар, масло, колбаса; свежая, бьющая хвостом рыба; макароны, крупа, лук, полуфабрикаты; реже – соль. Шли по дачам, пили чай на верандах, надевали пижамы, гуляли – руки-за-спину – по садам, заглядывали в пожарные бочки с зацветающей водой, удивлялись множеству лягушек – они прыгали всюду в траве, – играли с детьми и собаками, играли в бадминтон, пили квас из холодильников, смотрели телевизор, говорили с соседями. И если еще не успевало стемнеть, направлялись компаниями на пруд – купаться. А почему они не ходили к реке? Они боялись водоворотов и стреженей, ветра и волн, омутов и глубинных трав. А может быть, реки просто не было? Может быть. Но как же она называлась? Река называлась.

К пруду вели, по сути дела, все тропинки и дорожки, все в нашей местности. От самых дальних дач, расположенных у края леса, вели тонкие, слабые, почти ненастоящие тропинки. Они едва светились вечером, мерцая, в то время как тропинки более значительные, протоптанные издавна и навсегда, дорожки настолько убитые, что не могло быть и речи, чтобы на них проросла хоть какая-нибудь трава, – такие дорожки и тропинки светились ясно, бело и ровно. Это на закате, да, естественно, на закате, точнее, сразу после заката, в сумерках. И вот, вливаясь одна в другую, все тропинки вели в сторону пруда. В конце концов за несколько сот метров до берега они соединялись в одну прекрасную дорогу. И эта дорога шла немного покосами, а потом вступала в березовую рощу. Оглянись и признайся: плохо или хорошо было вечером, в сером свете, въезжать в рощу на велосипеде? Хорошо. Потому что велосипед – это всегда хорошо, в любую погоду, в любом возрасте. Взять, к примеру, коллегу Павлова. Он был физиологом, ставил разные опыты с животными и много катался на велосипеде. В одном школьном учебнике – ты, разумеется, помнишь эту книгу – есть специальная глава о Павлове. Сначала идут картинки, где нарисованы собаки с какими-то специальными физиологическими трубочками, вшитыми в горло, и объясняется, что собаки привыкли получать пищу по звонку, а когда Павлов не давал им пищи, а только зря звенел – тогда животные волновались и у них шла слюна – прямо удивительно. У Павлова был велосипед, и академик много ездил на нем. Одна поездка тоже показана в учебнике. Павлов там уже старый, но бодрый. Он едет, наблюдает природу, а звонок на руле – как на опытах, точно такой же. Кроме того, у Павлова была длинная седая борода, как у Михеева, который жил, а возможно и теперь живет, в нашем дачном поселке. Михеев и Павлов – они оба любили велосипед, но разница тут вот в чем: Павлов ездил на велосипеде ради удовольствия, отдыхал, а для Михеева велосипед всегда был работой, такая была у него работа: развозить корреспонденцию на велосипеде. О нем, о почтальоне Михееве, – а может, его фамилия была, есть и будет Медведев? – нужно говорить особо, ему следует уделить несколько особого времени, и кто-нибудь из нас – ты или я – обязательно это сделает. Впрочем, я думаю, ты лучше знаешь почтальона, поскольку жил на даче куда больше моего, хотя, если спросить соседей, они наверняка скажут, будто вопрос очень трудный и что разобраться тут почти невозможно. Мы, скажут соседи, не очень-то следили за вами – то есть за нами, и что это, мол, вообще за вопрос такой странный, зачем вам вдруг понадобилось выяснять какие-то нелепые вещи, не все ли равно, кто сколько жил, просто несерьезно, мол, займитесь-ка лучше делом: у вас в саду май, а деревья, по-видимому, совсем не окопаны, а яблочки, небось, кушать нравится, даже ветрогон Норвегов, – заметят, – и тот с утра в палисаднике копается. Да, копается, ответим мы – кто-нибудь из нас, – или мы скажем хором: да, копается. У наставника Норвегова есть на это время, есть желание. К тому же у него – сад, дом, а у нас – у нас-то ничего подобного уже нет – ни времени, ни сада, ни дома. Вы просто забыли, мы вообще давно, лет, наверное, девять, не живем здесь, в поселке. Мы ведь продали дачу – взяли и продали. Я подозреваю, что ты, как человек более разговорчивый, общительный, захочешь что-нибудь добавить, пустишься в пересуды, начнешь объяснять, почему продали и почему, с твоей точки зрения, можно было не продавать, и не то что можно, а нужно было не продавать. Но лучше уйдем от них, уедем на первой же электричке, я не желаю слышать их голоса.

Читать дальше

Саша Соколов ★ Школа для дураков читать книгу онлайн бесплатно

Саша Соколов

Школа для дураков

Слабоумному мальчику Вите Пляскину, моему приятелю и соседу.

Автор

Но Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святаго и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних?

Деяния Святых Апостолов, 13, 9–10

Гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и вертеть, и дышать, и ненавидеть, и зависеть, и терпеть.

Группа глаголов русского языка, составляющих известное исключение из правил; ритмически организована для удобства запоминания

То же имя! Тот же облик!

Эдгар По. Вильям Вильсон

© В. Плотников, фото, 2017

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Глава первая

Нимфея

Так, но с чего же начать, какими словами? Все равно, начни словами: там, на пристанционном пруду. На пристанционном? Но это неверно, стилистическая ошибка, Водокачка непременно бы поправила, пристанционным называют буфет или газетный киоск, но не пруд, пруд может быть околостанционным. Ну назови его околостанционным, разве в этом дело. Хорошо, тогда я так и начну: там, на околостанционном пруду. Минутку, а станция, сама станция, пожалуйста, если не трудно, опиши станцию, какая была станция, какая платформа: деревянная или бетонированная, какие дома стояли рядом, вероятно, ты запомнил их цвет, или, возможно, ты знаешь людей, которые жили в тех домах на той станции? Да, я знаю, вернее, знал некоторых людей, которые жили на станции, и могу кое-что рассказать о них, но не теперь, потом, когда-нибудь, а сейчас я опишу станцию. Она обыкновенная: будка стрелочника, кусты, будка для кассы, платформа, кстати, деревянная, скрипучая, дощатая, часто вылезали гвозди, и босиком там не следовало ходить. Росли вокруг станции деревья: осины, сосны, то есть – разные деревья, разные. Обычная станция – сама станция, но вот то, что за станцией, – то представлялось очень хорошим, необыкновенным: пруд, высокая трава, танцплощадка, роща, дом отдыха и другое. На околостанционном пруду купались обычно вечером, после работы, приезжали на электричках и купались. Нет, но сначала расходились, шли по дачам. Устало, отдуваясь, вытирая лица платками, таща портфели, авоськи, ёкая селезенкой. Ты не помнишь, что лежало в авоськах? Чай, сахар, масло, колбаса; свежая, бьющая хвостом рыба; макароны, крупа, лук, полуфабрикаты; реже – соль. Шли по дачам, пили чай на верандах, надевали пижамы, гуляли – руки-за-спину – по садам, заглядывали в пожарные бочки с зацветающей водой, удивлялись множеству лягушек – они прыгали всюду в траве, – играли с детьми и собаками, играли в бадминтон, пили квас из холодильников, смотрели телевизор, говорили с соседями. И если еще не успевало стемнеть, направлялись компаниями на пруд – купаться. А почему они не ходили к реке? Они боялись водоворотов и стреженей, ветра и волн, омутов и глубинных трав. А может быть, реки просто не было? Может быть. Но как же она называлась? Река называлась.

К пруду вели, по сути дела, все тропинки и дорожки, все в нашей местности. От самых дальних дач, расположенных у края леса, вели тонкие, слабые, почти ненастоящие тропинки. Они едва светились вечером, мерцая, в то время как тропинки более значительные, протоптанные издавна и навсегда, дорожки настолько убитые, что не могло быть и речи, чтобы на них проросла хоть какая-нибудь трава, – такие дорожки и тропинки светились ясно, бело и ровно. Это на закате, да, естественно, на закате, точнее, сразу после заката, в сумерках. И вот, вливаясь одна в другую, все тропинки вели в сторону пруда. В конце концов за несколько сот метров до берега они соединялись в одну прекрасную дорогу. И эта дорога шла немного покосами, а потом вступала в березовую рощу. Оглянись и признайся: плохо или хорошо было вечером, в сером свете, въезжать в рощу на велосипеде? Хорошо. Потому что велосипед – это всегда хорошо, в любую погоду, в любом возрасте. Взять, к примеру, коллегу Павлова. Он был физиологом, ставил разные опыты с животными и много катался на велосипеде. В одном школьном учебнике – ты, разумеется, помнишь эту книгу – есть специальная глава о Павлове. Сначала идут картинки, где нарисованы собаки с какими-то специальными физиологическими трубочками, вшитыми в горло, и объясняется, что собаки привыкли получать пищу по звонку, а когда Павлов не давал им пищи, а только зря звенел – тогда животные волновались и у них шла слюна – прямо удивительно. У Павлова был велосипед, и академик много ездил на нем. Одна поездка тоже показана в учебнике. Павлов там уже старый, но бодрый. Он едет, наблюдает природу, а звонок на руле – как на опытах, точно такой же. Кроме того, у Павлова была длинная седая борода, как у Михеева, который жил, а возможно и теперь живет, в нашем дачном поселке. Михеев и Павлов – они оба любили велосипед, но разница тут вот в чем: Павлов ездил на велосипеде ради удовольствия, отдыхал, а для Михеева велосипед всегда был работой, такая была у него работа: развозить корреспонденцию на велосипеде. О нем, о почтальоне Михееве, – а может, его фамилия была, есть и будет Медведев? – нужно говорить особо, ему следует уделить несколько особого времени, и кто-нибудь из нас – ты или я – обязательно это сделает. Впрочем, я думаю, ты лучше знаешь почтальона, поскольку жил на даче куда больше моего, хотя, если спросить соседей, они наверняка скажут, будто вопрос очень трудный и что разобраться тут почти невозможно. Мы, скажут соседи, не очень-то следили за вами – то есть за нами, и что это, мол, вообще за вопрос такой странный, зачем вам вдруг понадобилось выяснять какие-то нелепые вещи, не все ли равно, кто сколько жил, просто несерьезно, мол, займитесь-ка лучше делом: у вас в саду май, а деревья, по-видимому, совсем не окопаны, а яблочки, небось, кушать нравится, даже ветрогон Норвегов, – заметят, – и тот с утра в палисаднике копается. Да, копается, ответим мы – кто-нибудь из нас, – или мы скажем хором: да, копается. У наставника Норвегова есть на это время, есть желание. К тому же у него – сад, дом, а у нас – у нас-то ничего подобного уже нет – ни времени, ни сада, ни дома. Вы просто забыли, мы вообще давно, лет, наверное, девять, не живем здесь, в поселке. Мы ведь продали дачу – взяли и продали. Я подозреваю, что ты, как человек более разговорчивый, общительный, захочешь что-нибудь добавить, пустишься в пересуды, начнешь объяснять, почему продали и почему, с твоей точки зрения, можно было не продавать, и не то что можно, а нужно было не продавать. Но лучше уйдем от них, уедем на первой же электричке, я не желаю слышать их голоса.

Читать дальше

ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ, роман Саши Соколова в рецензии Кенны О’Рурк • Журнал Кливер

ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ
Саша Соколов
перевод Александра Богуславского
New York Review Books, 208 страниц

рецензию Кенны О’Рурк

Школа для дураков не сразу кажется современному читателю чем-то новым или новаторским; его центральная предпосылка состоит в том, что рассказчик, юноша, посещающий школу для душевнобольных, ненадежен, территория, на которой хорошо ходят как канонизированные авторы, так и студенты, изучающие «Введение в художественную литературу».Возможно, оригинальный роман Саши Соколова предшествовал распространенному клише истории о приюте (или, по крайней мере, совпал с его возникновением), будучи впервые опубликованным в 1976 году, но читательница этого нового перевода Александра Богуславского вряд ли может быть обвинена в ее скептицизме. взглянув на рекламу на задней обложке книги. Когда в тексте становится очевидным мотив убежища (говорящий и его alter ego обсуждают встречи с доктором Заузе, перебивают друг друга и т. д.), неизбежен трепет.

В контексте образ надвигающегося учреждения, хотя и предсказуемый, имеет некоторый смысл в Школа для дураков .Александр (Саша) Соколов родился в Канаде в 1943 году и вырос в СССР после того, как его отца депортировали с Запада за шпионаж. За эти годы он предпринял несколько безуспешных попыток бежать из Советского Союза; и только в 1975 году — за год до того, как « — Школа дураков» была впервые опубликована на Западе, чтобы похвалить таких, как Владимир Набоков, — Соколову удалось бежать из СССР и его цензуры. До этого роман тайно распространялся в СССР как самиздат , так как его странный формат повествования противоречил официальной эстетике социалистического реализма.Александр Богуславский пишет в своей примечании переводчика, что одно из прочтений Школа для дураков является «метафорой жизни в Советском Союзе, где людей, которые не вписывались… часто задерживали и помещали на длительные периоды времени в психиатрические лечебницы. ». Хотя это, возможно, удачное прочтение — и хотя, по оценке Богуславского, в этом новом переводе больше внимания уделяется формулировкам и контексту, чем в оригинальном издании 1976 года, — все равно возникает вопрос, делает ли такой текст что-то отличное от бесчисленных других, которые полагаются на « рассказчик-изгой, находящийся под контролем общества, и любая современная метафора, которую воплощает психиатрическая больница.

Но отказываться от прочтения в Школа для дураков , выходящей за рамки знакомой предпосылки убежища, значит препятствовать более глубокому пониманию формы романа. Читателю может быть полезно полностью игнорировать этот мотив, кроме того, что он позволяет автору (а затем и переводчику) исследовать различные лингвистические стили в одном месте. Предложения занимают несколько страниц за раз, абзацы не разрываются; спикер (ы) пишет свои собственные несвязанные композиции в середине книги; поэтический язык трансформирует время.И на протяжении всего этого автор насмехается над читателем убедительными характеристиками того, что он делает, например, «эта череда дней — какая-то поэтическая тарабарщина».

Именно это самоосознание спасает Школа для дураков от того, чтобы заблудиться в дезорганизации, которая им движет: по замыслу читатель практически не может следовать за главным героем, «студентом таким-то», по какому-либо ходу мысли. Время от времени, однако, Соколов вознаграждает читательских усилий всплесками метаанализа, который предлагает грандиозный план насмешливой манипуляции — только читатель, похоже, понял шутку.«Может оказаться, что все это — сон», — пишет он, осознавая по крайней мере одно литературное клише в действии (хотя явно не выясняется, что вся книга — сон, Соколов манипулирует возможностью в перед читателем, расширяя вселенную того, что здесь возможно). И если читатель упустил суть книги, Соколов резюмирует ее в диалоге между таким-то студентом и персонажем-автором, который появляется на последних двадцати страницах:

Дорогой автор, я бы назвал вашу книгу Школа для дураков ; знаете, есть школа игры на фортепиано, школа игры на барракудах, и у вас будет школа для дураков , тем более что книга не только обо мне или о нем , о другом , но обо всех нас вместе взятых, об учениках и учителях, не так ли?

Саша Соколов

Критический взгляд автора на собственное произведение дополняется примечаниями и анализом переводчика, свидетельствующими о трудности перевода словесной игры Соколова и стиля потока сознания.Можно задаться вопросом, была ли лингвистическая игра, возможно, более захватывающей в оригинальном русском языке (и было бы лучше почтить ее без объяснений от Богуславского), но свидетельство работы Богуславского состоит в том, что определенные строки заставляют читателя обратить внимание на их безумие, хитрая конструкция. В медитативной задумчивости чтения студенческого бреда такого-то поразительно найти что-то вроде «Я хочу быть тебе до безумия отвратителен, я хулигански ворвусь в твои сны и твою реальность… Я ворвусь в окровавленным языком и, неумолимо, будет кричать тебе о моей прекрасной недостижимой бедности.Такого рода проза, сопровождаемая появлением повторяющихся персонажей — Савла Петровича, дальновидного географа; Вета, любовное увлечение такого-то; Тинберген, ведьма, работающая в школе для дураков; Перилло, директор, налагающий мандат на шелковые туфли; призрачный почтальон, который, как привидение, едет по улицам на велосипеде, встречаются достаточно часто, чтобы поддерживать интерес читателя и придавать экспериментам Соколова ощущение удобочитаемости.

Таким образом, ключ к чтению этого нового перевода Школа для дураков может состоять в том, чтобы отказаться от буквального и условного в пользу чтения столь же бессвязного и ассоциативного, как письмо Соколова.Чтение без ожидания структуры или сюжета (т. е. чтение за пределами помещения приюта) позволяет оценить глубокую сюрреалистичность и мастерство книги. Читатель замечает, как часто люди превращаются, например, в птиц или в лилии, когда перестает пытаться интерпретировать каждое отдельное слово; текст (и, возможно, в более широком смысле весь текст) становится более гибким, спектр возможного шире. Подобно тому, как студент такой-то ищет «аутодафе в масштабах всех спецшкол мира», читатель должен искать освобождения от своих ожиданий того, как должен работать роман, чтобы наслаждаться такими образами, как мертвый Савл. Петрович, греющий ноги на радиаторе в ванной, или зимняя коллекция бабочек такого-то студента, или тот факт, что его двойное эго может существовать достаточно обособленно, чтобы подшутить над их злобным отцом.В итоге: Школа дураков имеет значительные ограничения для читателя, но настойчивый найдет его очаровательным, странным и стоящим.


Кенна О’Рурк — выпускница Пенсильванского университета. Ее работа появилась в The Pocket Guide , Philos Adelphos Irrealis  chapbook и McSweeney’s Internet Tendency . Она работала ассистентом редактора Jacket2 , редактором блога Penn Art & Culture, главным редактором журнала Penn Filament и активным сотрудником Дома писателей Келли.

Соколов: школа для дураков

Главная » Россия » Саша Соколов » Школа для дураков

Саша Соколов: Школа для дураков

Владимир Набоков назвал этот роман очаровательной, трагической и трогательной книгой , а Набоков был не из тех, кто легкомысленно раздает комплименты, особенно русским авторам. Несмотря на трудную работу, она также очень поэтична и оригинальна. Книга посвящена Вите Пляскиной, что близко к русскому по состоянию, известному нам как пляска Святого Вита, и может означать, что эта работа вышла из-под контроля и разрознена.Неназванный рассказчик — психически неуравновешенный молодой человек, который оглядывается на свою жизнь два года назад в специальной школе в маленькой деревне. Сюжета нет, только мозаика впечатлений от его жизни, людей, которых он встречает, и, прежде всего, его фантазий. Это рассказано в стиле потока сознания, но рассказчик также, кажется, разговаривает со своим альтер-эго. Он блуждает назад и вперед во времени и месте, хотя некоторые люди играют ключевую роль в романе.

Будучи молодым человеком, он, конечно, имеет интерес к женщине и в данном случае это Ветка, Я Ветка акация Я Ветка железной дороги Я Ветка беременна от нежной птички по имени Нахтигаль [ Немецкий соловей ] Я беременна грядущим летом и крушением грузового .Ветка Акатова — местная проститутка. В школе ему приходится иметь дело с Перилло, директором, который символизирует репрессии, которые испытывают многие подростки, хотя его отец, прокурор, также является авторитетной фигурой. Перилло помогает заместитель директора по учебной программе Шейна Соломоновна Трахтенберг. Наконец, есть психиатр, доктор Заузе. С более положительной стороны есть Павел Петрович Норвегов, учитель географии и наставник рассказчика, который учит их другим вещам, таким как секс, и который также известен как Савл, с четкой ссылкой на Савла / Павла (Тарсянина).Павел явно тоже представляет советского диссидента.

Рассказчик, несмотря на психологические проблемы, мало чем отличается от других мальчиков-подростков. Он любит женщин и ненавидит школу. Он большой любитель природы и много описаний летней дачи семьи. Но у него также есть проблема раздвоения личности. Он и его альтер-эго иногда говорят так, как будто они одно целое, а иногда нет. Более того, они могут находиться в прямом противоречии друг с другом. Он путает Шейну Соломоновну Трахтенберг с ведьмой и одинокой вдовой по имени Тинберген, которая одалживает свой сломанный проигрыватель, чтобы проиграть единственную имеющуюся у нее пластинку, на которой изображен ее покойный муж.Почтальон Михеев — посланник ветра (персонаж из русского мифа, но также отсылка к ветру как силе природы, что-то положительное в глазах рассказчика).

Но, в конечном счете, как и во многих романах, рассказчик пытается выяснить, кто он и куда идет. Видите ли, человек не может исчезнуть на мгновение и тотально, сначала он превращается в нечто отличное от себя по форме и по существу, — например, в вальс, далекий, чуть слышный вечерний вальс, то есть он исчезает частично, и только позже он полностью исчезает. Что у него осталось? Истории, часто в форме притч, образов, природы, музыки и танца.

Это, конечно, не типичный советский роман, и неудивительно, что Соколову пришлось публиковать его за границей, а в России он был опубликован намного позже распада Советского Союза. Он благоухает Джойсом, Фолкнером и позже Набоковым. Это, безусловно, интересное чтение, и, к счастью, оно снова печатается на английском языке.

История публикаций

Впервые опубликовано на русском языке в 1976 г. издательством Ardis
Первый перевод на английский язык издательством Ardis в 1977 г.
Перевод Александра Богуславского

Школа дураков Саша Соколов

Школа для дураков Саша Соколова

Русская фантастика

Оригинальное название – Школа для дураков

Переводчик – Александр Богуславский

Источник – личная копия

Я немного опаздываю, чтобы присоединиться к Лиззи Сиддалс NYRB через две недели.У меня много таких книг на моих полках, и я не слишком много просматривал в блоге, поэтому у меня была надежда прочитать еще несколько, но пока мне это удалось, и я проделал часть пути в двух других книгах. Это то, что нам нравится в NYRB, ну, кажется, они переиздают книги, которые, возможно, не были изданы снова, это вышло в семидесятые годы, так как это была одна из тех книг, которые, когда они вышли в России, были помещены в подполье в Самиздате. копии. Саша Соколов. Много раз пытался бежать из Советской России, однажды через Иран был пойман, и только родственные связи спасли его от длительного тюремного заключения.Затем ему удается в 1975 году бежать и в конце концов он стал гражданином Канады. Он опубликовал еще одну книгу, которая только что была переведена. Она лежит у меня в стопке TBR. Это считается шедевром модернизма.

Это говорил учитель Павел, стоя на берегу Леты. С его вымытых ушей капала речная вода, а сама река медленно текла мимо него и мимо нас со всеми своими рыбами, плоскодонными лодками, древними парусниками, отраженными облаками с невидимыми и теми, кто утонет, с лягушачьими яйцами, водорослями, безжалостные водомерки, порванный кусок сети m песчинок с любимого морского берега и потерянные кем-то золотые браслеты, с пустыми бидонами и тяжелыми шапками Мономаха

Сюрреалистические пассажи, подобные этому, заставляют меня задуматься, был ли еще один уровень, который мы упускаем в английском языке в оригинальном русском языке, но богатство его слов можно увидеть, как патока, медленно стекающая вам в горло.

Теперь это одна из тех книг, которую дочитаешь до конца и действительно нужно начинать заново, но на этот раз у меня все равно нет времени, книга начинается с того, что один рассказчик рассказывает о своей школе школа дураков (школа для эти встревоженные дети) титула и его лето на даче, которое многие русские проводят летом, спасаясь от города. Его роман или его отсутствие (да, это одна из тех книг, в которых никогда не до конца уверен, что реален) с Ветой. Теперь этого звучит достаточно, но затем мы получаем второго рассказчика, который, кажется, является другой стороной нашего первого рассказчика, рассказывающего более надуманную историю.Этот другой голос временами почти монолог. Действие переносится с лета на школу, и временами это сюрреалистичные вещи, такие как причудливый дресс-код от директора школы. По мере того как время и то, что такое жизнь, дрейфуют, и мы видим мир через наших рассказчиков, беспокойные взгляды на мир, временами суровый мир и воспоминания о лете и школьных днях, все смешивается, а также странные отступления здесь и там по ходу книги. Это как воспоминание о пьяных годах, проблески жизни вперемешку с мечтами о жизни.

Но Вета не слышит. В ночь вашего приезда в край одинокого Козодоя, тридцатилетней учительницы нашей школы. Вета Аркадьевна, строгая учительница ботаники, биологии и анатомии, пляшет и пьет винер в лучшем ресторане города с таким молодым, да, относительно молодым человеком – весёлым, интеллигентным и родовым. Скоро музыка кончится – со сцены сойдут пьяные скрипач и барабанщики, пианисты и трубачи.

Вета — это та, в кого он влюблен время от времени, а иногда и не во время книги !!!

Теперь это одна из самых странных книг, которые я читал, с ней трудно разобраться, и это то, что мы хорошо читаем перевод для самого Соколова, он считается мастером русского языка наравне с такими, как Джойс с английским языком Шмидта. на немецком языке, и эти два — два, которые я выбрал, так как для меня это намек на новеллу Шмидта, которую я прочитал несколько лет назад с отстраненными и странными Рассказчиками, а стиль потока сознания временами является намеком на стиль Джойса.Возможно, это также способ запечатлеть безумие советской России, временами две крайности мира: лето на даче и школу, временами отражающую советскую жизнь. Кроме того, игривый характер слов иногда напоминает мне, как Энтони Берджесс использовал язык переводчика, который является давним другом Соколова, поэтому сохранил в тексте некоторые русские слова. Он также написал вступление. Отличный первый выбор на мои две недели в NYRB.

Нравится:

Нравится Загрузка…

Связанные

Школа для дураков Саши Соколова

То лирическая, то философская, то остроумная, то загадочная, Школа для дураков опровергает все ожидания от романа.Здесь мы не находим ни одного надежного рассказчик, но два «ненадежных» рассказчика: молодой человек, который является студентом в «школе для дураков» и его двойник. Что начинается как мечта (с частые перерывы) кажется каким-то сказочным квестом, а не для золота или брака, а для самопознания. Токи сознания, пронизывающие роман, страстны и глубоки. Воспоминания о летнем детстве на даче современны настоящее, мертвые живы, и возлюбленный присутствует на ветру.Это рассказ то ли о безумии, то ли о жизни воображения, в разговор с разумом, напрягая пределы языка; в слова Владимира Набокова, «очаровательное, трагическое и трогательное произведение».

Описание Goodreads

Когда я читала эту книгу, я вспомнила период становления в моей жизни. Я бросил университет только для того, чтобы заболеть, и, ожидая операции, я проводил время за чтением и просмотром фильмов по телевизору. Одной из прочитанных мной книг была « Сто лет одиночества », и так началась моя любовь к магическому реализму.Одним из фильмов, которые я смотрел, был фильм Тарковского «Зеркало ». Я был в правильном настроении и для книги, и для фильма. У меня было время. Я был готов отказаться от ожиданий и испытать эти замечательные произведения искусства. Опыт был почти мистическим.  

Школа дураков напоминает мне фильм Тарковского. Может быть, это отчасти из-за его нелинейной структуры, поэзии, дезориентации, даже медлительности, сосредоточенности на взрослении молодого человека.Это также напоминает мне об этих вещах, потому что вы должны быть в правильном настроении. Я не уверен, что был/нахожусь в нужной «зоне», чтобы по-настоящему оценить книгу. Возможно, давление необходимости читать и рецензировать книгу в неделю для этого блога сыграло против меня. Книга сложна и полна символов, и ее ни в коем случае нельзя легко читать. Тем не менее, я смог оценить многое из того, что он мог предложить, если не полностью насладиться им.

В центре романа находится рассказчик, или, лучше сказать, два рассказчика, потому что центральным персонажем книги является молодой человек с шизофренией и двумя разными личностями, Павлом и Савлом (Павел и Савл из Библии), и повествование скачет между их в своего рода внутреннем или, возможно, внешнем диалоге.Но двойственность книги этим не ограничивается, поскольку мы видим мир глазами Павла и обнаруживаем, что у других персонажей есть две персонификации.

У Павла также есть проблема с линейным временем, и повествование прыгает вперед и назад без предупреждения. Павел может быть одновременно школьником спецшколы (школой для дураков звания) и преуспевающим инженером, ухаживающим за женщиной. Я понял, что это означает, что он одновременно и школьник, и то, чем он должен был быть. Это психологический магический реализм первого порядка.

Другие элементы магического реализма включают бабочек, которых Павел собирает, которые появляются как зимой, так и летом. Школьный учитель и кумир мальчишек, житель дачи за рекой, умеет быть и живым, и мертвым. Река идентифицируется Павлом как река Лета.

С таким количеством книг о магическом реализме, которые нужно прочитать, я редко позволяю себе роскошь сказать, что я намерен прочитать книгу снова, но я хочу вернуться к этой книге.Я сделаю это, когда придет время и мой разум сможет полностью осознать великолепие книги.

Я бесплатно получил копию этой книги от издателя в обмен на честный обзор.

%PDF-1.4 % 1 0 объект > эндообъект 2 0 объект > эндообъект 3 0 объект > /Шрифт > /ProcSet [/PDF /текст /ImageB] >> /Содержание 7 0 Р /Тип /Страница >> эндообъект 4 0 объект > /Шрифт > /ProcSet [/PDF /текст /ImageB] >> /Содержание 9 0 Р /Тип /Страница >> эндообъект 5 0 объект > /Ширина 1764 /Битсперкомпонент 1 /Имя /Х /Высота 2718 /Подтип /Изображение /Фильтр /CCITTFaxDecode /Тип /XОбъект /ColorSpace /DeviceGray >> поток &e O*rA’;АкА 悢@JtA`I39X,apBFkL̅B-YoBה» ’69imO xLHn Rl6nzMA5 (\]h4Çv&w&JAAE?rb9 mzN’t *HdE\&N`56Z]_{ *!ohW u+ ׮zhzAk&;C._a+>e

Доступ запрещен

Доступ запрещен

Better World Books заблокировал ваш IP-адрес. Если вы считаете, что вас заблокировали по ошибке, свяжитесь с нашей службой поддержки клиентов ([email protected]) и сообщите следующие данные:

.

Этот веб-сайт использует службу безопасности для защиты от онлайн-атак.

  • Идентификатор луча: 6ed2f868196516e8
  • Отметка времени: 2022-03-17 04:26:25 UTC
  • Ваш IP-адрес: 85.249.24.129
  • Запрошенный URL: www.betterworldbooks.com/product/detail/97815

    461%3fshipto%3dus%26curcode%3dusd

  • Номер ссылки на ошибку: 1020
  • ИД сервера: FL_87F422
  • Агент пользователя: Mozilla/5.0 (X11; Linux x86_64; rv:33.0) Gecko/20100101 Firefox/33.0

Воздействие COVID-19

Из-за влияния COVID-19 на нашу способность осуществлять международные поставки, в настоящее время мы не можем осуществлять доставку в следующие страны:

  • Ангола
  • Азербайджан
  • Боливия
  • Босния и Герцеговина
  • Ботсвана
  • Бруней
  • Камерун
  • Кабо-Верде
  • Каймановы острова
  • Чад
  • Чили
  • Острова Кука
  • Коста-Рика
  • Куба
  • Демократическая Республика Конго
  • Эквадор
  • Эстония
  • Фиджи
  • Французская Гвиана
  • Французская Полинезия
  • Гамбия
  • Гватемала
  • Гайана
  • Гаити
  • Ирак
  • Кирибати
  • Кыргызстан
  • Лаос
  • Либерия
  • Ливия
  • Мадагаскар
  • Малави
  • Мавритания
  • Маврикий
  • Молдова
  • Черногория
  • Новая Каледония
  • Панама
  • Парагвай
  • Перу
  • Республика Конго
  • Республика Конго
  • Руанда
  • Сейшелы
  • Сьерра-Леоне
  • Южная Африка
  • Южный Судан
  • Судан
  • Таджикистан
  • Танзания
  • Тимор-Лешти
  • Тонга
  • Туркменистан
  • Уганда
  • Уругвай
  • Узбекистан
  • Венесуэла
  • Йемен
  • Зимбабве

Писатель заново открывает магию русских : Книги: Саша Соколов, автор «Школы дураков», вернулся в Москву после бурного отъезда в 1975 году.

РАКОВО, СССР —

«Крысы», — говорит он. «Слышите их? Крысы в ​​стенах». Лицо, кубистическая масса углов и плоскостей, растрескивается в головокружительной ухмылке — оказывается, улыбке человека, вернувшегося домой после долгой ссылки.

Вокруг него сейчас, после 14 лет одиночества и гнусавости Новой Англии, сочные, хлопающие звуки русского языка, каждая гортанная смычка — семя, каждое слово — акустическое событие. — Слушай, — говорит он, приложив палец к губам. «Слышно, как крысы разговаривают. Думаю, они говорят по-русски.

Саша Соколов, сын советского разведчика, знавшего Розенбергов в 1940-е годы, отец ребенка, которого он не видел со времени ссылки, вернулся в Москву после бурного выезда в 1975 году.

Вернулся не увидеть отца и мать — «мне нечего им сказать» — а лучше послушать русские разговоры, русские сказки. И в отличие от десятков других ссыльных художников, которым удалось приехать сюда впервые за много лет, у Соколова есть «тайный план»: хотя канадский паспорт у него сохранился, он хочет остаться.«Даже сейчас, спустя несколько недель, когда я слышу язык, — говорит он, — меня начинает трясти».

Соколов принадлежит к числу тех редких писателей, чьей главной заботой является восхваление и исследование языка, а не развитие позиции. В этом он в линии Гоголя, Лермонтова, Набокова. «Для меня Библия говорит: Слово есть Бог, — говорит Соколов, — и Бог важнее жизни».

Критик однажды написал о первом романе Соколова «Школа для дураков» — полифонии голосов, сосредоточенной на деревенской школе для психически больных детей, — что он звучит так, как будто последние 50 страниц «Улисса» Джойса были переписаны, чудесным образом на русском языке.

Соколов написал «Школу для дураков», когда работал егерем на Волге в начале 1970-х. Хотя в его содержании не было ничего откровенно политического, он знал, что его стиль, его языковые взлеты, его бегство от несвежей почвы социалистического реализма представляли собой независимость, которая помешала бы публикации. Поэтому он решил сделать то же, что и такие советские художники, как Александр Солженицын, зная, что этот выбор обрекает его на неприятности: он отправил свою рукопись за границу.

В случае Соколова книга попала через друзей к покойному Карлу Профферу, ученому из Мичигана, чье новаторское издательство Ardis Publishers вывело на свет многих важных современных советских писателей. Проффер сразу же признал величие, а также странность «Школы для дураков».

Набоков, суровый критик, который едва терпел Достоевского и без промедления отмахивался от Горького, Мальро и Фрейда, прочитал «Школу для дураков» и назвал ее «очаровательной, трагической и трогательной книгой.

Второй роман Соколова, «Между собакой и волком», пока что провалил усилия трех хороших переводчиков и, возможно, никогда не выйдет на английский язык. Однако Grove Press публикует перевод третьего романа «Астрофобия».

И вот, на даче друга детства Соколов сидит и слушает, как трещат и тлеют ветки березы в печке. На сосновом столе стоят дымящиеся стаканы крепко заваренного чая. Крысы снуют внутри стен. Дочь Соколова, хорошенькая совушка лет 16, живущая в Москве, с особым увлечением наблюдает за своим отцом.К ней он вернулся как имя, семейная легенда.

«Смешно, — говорит Соколов. «Это второй раз, когда я «прихожу домой навсегда». На этот раз чувствую себя лучше». Соколов родился в Оттаве в 1943 году. Его отец Всевольд и мать Лидия работали в советском посольстве в канадской столице якобы дипломатами.

Его отец имел звание заместителя военного атташе и работал в ГРУ, советской военной разведке.

«Едва знал отца»

«Насколько мне известно, его отправил в Канаду сам Сталин.Он принимал участие в краже чертежей атомной бомбы через Розенбергов. Но пока все очень туманно», — говорит он.

«Я знаю, что мой отец регулярно ездил в Нью-Йорк к Розенбергам и другим коммунистам. Но он лишь слегка упомянул обо всем этом. Он никогда не рассказывал никаких историй. Но были родственники, которые хорошо их знали и потом рассказывали мне об этом. Я почти не видел его. Я едва знал, кем был мой отец в последние сталинские годы. Его никогда не было рядом».

Одна из историй о своем отце, которую Соколов услышал, «была прямо из детективного фильма»: сразу после войны, когда Советы пытались разработать атомную бомбу, автомобиль, набитый советскими шпионами, в том числе Всевольдом Соколовым, и с чемоданом, содержащим секретные чертежи, мчался с преследователем ФБР из Нью-Йорка в Бостон.

В гавани Бостона ФБР обыскало машину и советский корабль, ничего не найдя. «Позже стало известно, что его подсунули находившейся поблизости советской подводной лодке».

Через некоторое время сотрудник посольства в Оттаве Игорь Кузенко перебежал на Запад и рассказал властям все, что знал о шпионской сети, которая работала в посольстве в Канаде.

Позже младший Соколов совершил «забавный» обмен с канадцами: они дали ему копию «отчета Кузенко», в котором описывалась деятельность его отца, а Соколов устроил им «Школу для дураков».«Самым большим сюрпризом для меня стала моя мама, — говорит он. — Выяснилось, что она тоже была шпионкой. Она была курьером.

Вскоре после бегства Кузенко большая часть советского персонала была вынуждена в спешке уехать в Советский Союз. «Полагаю, именно поэтому мой английский такой плохой, — говорит Соколов.

Семья Соколовых отправилась на океанском крейсере из Ванкувера на канадском побережье Тихого океана во Владивосток, главный порт Советского Союза в Азии. «Это были мои первые детские воспоминания, — говорит он. «Я помню, как мой отец играл в теннис на палубе.Когда корабль прибыл во Владивосток, порт был заморожен. «Нам всем пришлось выйти на лед и идти пешком в город».

До этого момента Соколов никогда не видел своей страны. Для него Советский Союз после войны был подобен картине Иеронима Босха: повсюду нищие, воры, раненые, Транссибирский экспресс, наполненный зловонием и жалостью к разрухе войны.

Отец Соколова начал работать в штабе Генштаба. Каждое утро его забирал черный седан.Единственными приличными моментами, которые были у Саши Соколова с отцом, были короткие молчаливые поездки. «Я любил эту машину; это было так мрачно и официально — как дурное предзнаменование», — говорит он. «Я проезжал с ним квартал или два, а затем бежал домой».

Младший Соколов воевал с родителями и даже со старшей сестрой, правоверной коммунисткой, хранившей в своей комнате портрет Сталина. Все время были споры. «Мы были вспыльчивыми людьми, как итальянская рабочая семья в одном из фильмов Феллини», — говорит он.«Тихая ночь в нашем доме была странной вещью».

В день смерти Сталина в марте 1953 года Москва оплакивала. Сестра Соколова обвесила портрет черным крепом. Саша Соколов всегда чувствовал себя «странно» во всех празднованиях Сталина в школе, чувствуя, что Сталин каким-то образом связан со зловещей деятельностью его отца. В ту ночь младший Соколов пошел со своей семьей посмотреть на погребальный склеп. Путь преградила давка людей, часть из которых умерла от удушья.

«Это была самая дикая ночь века», — говорит Соколов.«Именно тогда я действительно пришел в сознание». Подростком он еще больше отдалялся от родителей, особенно от отца: «Я даже обнаружил, что он предал моего деда».

Донес на отца

Дедушка Соколова по отцовской линии был инженером военного завода, довольно знатного происхождения и не очень революционером. Но Всевольд Соколов, лидер отделения Союза коммунистов молодежи в престижном Бауманском институте в Москве, осудил своего отца на собрании союза, отмежевавшись от собственной семьи.

В 1937 году, в разгар сталинских репрессий, был арестован дед Саши Соколова, заклейменный, как и многие другие, «врагом народа».

О своем отце Соколов говорит сейчас: «Я предполагаю, что это дало ему шанс начать большую карьеру. Если бы он этого не сделал, он бы никогда не стал большим офицером».

Саша Соколов был случайным студентом и подрабатывал разными случайными заработками, в том числе работал в морге, вскрывая тела для студентов-медиков. Он проводил больше времени в гостях у друзей, чем дома.Он много читал и начал писать стихи, очерки, рассказы.

В свои 20 лет он увидел объявление о конкурсе рассказов для журнала «Жизнь слепых», который публиковался обычным шрифтом и шрифтом Брайля. Соколов получил первую премию в размере 100 рублей за свою первую опубликованную работу «На берегу» о старом слепом капитане дальнего плавания, который разговаривает со своей кошкой.

Со своей первой женой Таей (позже они развелись) Соколов путешествовал и писал, подрабатывая немного журналистом в провинции, а потом егерем на Волге.В лесу большая часть дня была его собственной. Он высматривал пожары, отгонял браконьеров и охотился на лосей, медведей, уток. «Там ты принадлежишь себе. Единственная проблема заключалась в том, что я много времени был весь в крови».

Окруженный волжским сленгом и обеспеченный временем и тишиной, чтобы писать, Соколов совершил «большой скачок». Он отбросил реализм современной моды и разработал стиль свободных ассоциаций и языковой игры, почти неизвестный русскому языку.

«Я вдруг понял, что могу писать как свободный человек.Я никогда не представлял себе такую ​​свободу. Я хотел показать, что возможно на русском языке».

В русской прозе Соколова полно скачков и ассоциаций, которые рождаются не от предмета, а от звуков , от звуков. «Возможно, здесь это еретическая идея, но звук — это дрожжи языка. Когда ты действительно в настроении, есть так много вещей, о которых можно спеть, это как мелодии, разные мелодии, и у меня внутри есть желание изложить их на бумаге в каком-то порядке.

Идея использовать шизофреника в качестве своего главного героя также позволила Соколову постоянно переключаться между голосами и тонами в «Школе для дураков», как если бы он был композитором, свободным переходить от струнных к медным, к перкуссии и обратно. С психиатрическими больницами у него уже был кое-какой опыт.

Пришлось уйти

В юности Соколов пытался отмазаться от призыва, записавшись в военный институт иностранных языков. Он подписался на пять лет, но через два увидел себя на пути к повторению жизни своего отца в армии.Он думал, что может оказаться «где-нибудь на монгольской границе», слушая отрывистые радиопередачи и пытаясь писать. «Это не сработает. Я должен был выбраться из этого».

Вот он и решил сойти с ума.

«Конечно, физически и психически я был в порядке, но я начал говорить себе: «Может быть, ты сошел с ума. Представь, что ты болен». И я стал очень тщательно готовиться. Я начал пытаться одурачить своих друзей, убедить их, что я чудак. Я использовал метод Станиславского.Посреди ночи, пока его одноклассники спали в бараке, Соколов начинал истерически смеяться или плакать. «Я показал некоторые из лучших черт лунатизма. И они в это поверили».

Увезенный в ближайший приют, Соколов «познакомился с красивыми парнями. Все это было одним из лучших событий в моей жизни. Одни из лучших людей в мире сидят в психушке».

К счастью, Соколову удалось избежать медикаментозного лечения и жестокого обращения, с которыми многие другие сталкивались в советских психиатрических больницах.Его освободили, и он, имея в виду опыт и язык, отправился писать «Школу для дураков» в леса у берегов Волги.

Однако проблема заключалась в том, как это опубликовать. К середине 70-х брежневский режим жестко расправился с самыми независимыми художниками страны. Изгнание Солженицына было лишь самым известным из череды изгнаний, куда вошли Владимир Войнович, Василий Аксенов, Юрий Любимов, Валерий Чалидзе.

Соколов был темным, далеким от суматохи московской литературной политики ни расстоянием, ни стилем.И он прекрасно знал, что «Школа для дураков» не найдет признания. «Я понял, что нужно будет опубликоваться за границей, а потом уехать. Но я не еврей. Я не мог поехать в Израиль. Абсурдно было просить об отпуске. А еще я сын своего отца. Он никогда не будет сидеть на месте из-за этого. И поэтому лучшим выходом было жениться».

Соколов познакомился с австрийкой, «этакой полухиппи», которая преподавала немецкий язык в московском институте. При нормальных обстоятельствах они никогда бы не поженились, но они решили заключить брак по расчету, чтобы помочь Соколову получить визу для выезда из страны по его книге.

Правительство отказалось. Соколов усиливал давление проведением пресс-конференций, на которых рассказывал корреспондентам о своей истории, а также об отце. Затем последовали домогательства: у дверей припарковалась машина скорой помощи, ожидающая, чтобы увезти Соколова в психиатрическую больницу.

Сотрудники КГБ установили прослушивающие устройства в его квартире и в квартирах его соседей. «Они не удосужились это скрыть. Они привинтили к полу большие черные ящики и сказали всем, что это приборы для измерения землетрясений.Он скрывался, меняя квартиры каждую ночь или около того. «Это очевидно, — говорит Соколов. «Мой отец делал вид, что ничего не знает и не заботится, но я точно знала, что он нажал на меня кнопку».

Советские власти выгнали жену Соколова-австрийку из страны, но запретили ему выезжать. В ответ эти двое объявили публичные голодовки, привлекая как можно больше общественного внимания.

Австрийский лидер Бруно Крайский наконец-то обратился в Кремль, и Брежнев поставил точку в деле.Соколов был свободен. Он забрал свой паспорт в центральном визовом отделе и на следующий день уже летел в Австрию.

«Моя семья уже доносила на меня, но перед отъездом я позвонила сестре. — Кто это? — спросила она. — Это Саша, — сказал я. «Саша? Саша кто? Я говорю: «Это я, Саша, твой брат». Была пауза, а потом она сказала: «У меня нет брата». и писатели, покинувшие репрессивные коммунистические режимы.Сочетание экономического изобилия и свободы творить по своему желанию является, по их мнению, рецептом гарантированного немедленного удовлетворения.

Для Соколова этого не было. «Америка дала мне в основном одиночество, полезное одиночество. Но через какое-то время я начал ощущать нехватку материала, историй». Он обнаружил, что американцы, особенно те, которых он встретил в Вермонте, были более сдержанными, менее склонными к бесконечным ночам рассказывания историй и игры слов, которые заполняют русские вечера.

Перенасыщение СМИ

Ностальгии по московским репрессиям у него не было, но он не принимал медийное перенасыщение Америки, непрекращающуюся литературную политику в эмигрантских кругах, «и это постоянное принуждение писателей ходить, рекламируя себя на разговорах». показывает и схема лекций вместо того, чтобы просто писать. Этого должно быть достаточно, но это почему-то не так».

«Видишь ли, главное, мне было легче писать здесь, в России», — говорит он. «Язык есть, истории есть.Это не требует таких усилий. За границей приходится все держать в голове. Здесь вы можете просто протянуть руку и вырвать его из воздуха. Это был языковой голод. Сначала я этого не замечал, но потом ты начинаешь что-то чувствовать, ты не совсем уверен, что это такое, но ты теряешь правильное состояние без языка».

После развода с женой-австрийкой Соколов женился и развелся еще дважды. В северном Вермонте, живя со своей американской подругой Марлен, гребцом мирового класса, Соколов постоянно писал и подрабатывал случайными заработками.

Он также получил деньги от «Фонда Саши Соколова», группы меценатов-эмигрантов, готовых оставить писателя на продукты и грифели.

Когда гласность начала расцветать и Соколов прочитал все новые публикации в своей авиапочтовой подписке на «Литературную газету», «еле сдерживал себя».

Соколов и Марлен прошлый год жили в Греции и были потрясены, получив положительный ответ, когда они обратились за многократными советскими визами. Они проехали поездом через Югославию и Венгрию, а затем через советскую границу.

Для Соколова это возвращение было таким же странным, как и первое, его прогулка по льду во Владивосток.

Он был в восторге от пения соловьев. «Свет был другим. Цвет северный, глубокий, краснее, желтее, лучистее. Американское небо блестящее, ярче. Русское небо сияет». А потом, когда его поезд проехал мимо товарного поезда с советскими войсками, демобилизующимися из Венгрии, он впервые за много лет услышал взрыв родной русской речи. И он трясся.

После нескольких недель пребывания в Москве, вновь познакомившись с дочерью и друзьями, договорившись о различных изданиях, Соколов уехал в деревню, где впервые обрел тот свободный язык, свой собственный.

«Все уже сказано, больше ни о чем нельзя сказать. Вы можете только найти новый способ сказать это. Художник должен создавать красивые тексты, это мой разум и опыт.

«Для меня тексты важнее жизни.Язык важнее жизни. Так что, если вы занимаетесь языком, вы создаете не только тексты, но и нечто большее, чем жизнь.