Щегол донна тартт epub: Книга «Щегол» — Донна Тартт скачать бесплатно, читать онлайн

Содержание

Читать онлайн «Щегол», Донна Тартт – ЛитРес

© Tay, Ltd. 2013

© А. Завозова, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Маме, Клоду


Часть I

Абсурд не освобождает, он сковывает.

Альбер Камю

Глава первая


Мальчик с черепом
1.

Тогда в Амстердаме мне впервые за много лет приснилась мама. Уже больше недели я безвылазно сидел в отеле, боясь позвонить кому-нибудь или выйти из номера, и сердце у меня трепыхалось и подпрыгивало от самых невинных звуков: звяканья лифта, дребезжания тележки с бутылочками для минибара, и даже колокольный звон, доносившийся из церкви Крейтберг и с башни Вестерторен, звучал мрачным лязганьем, возвещая, будто в сказке, о грядущей погибели. Днем я сидел на кровати, изо всех сил пытаясь разобрать хоть что-то в голландских новостях по телевизору (бесполезно, ведь по-голландски я не знал ни слова), а затем сдавался, садился к окну и, кутаясь в наброшенное на плечи пальто из верблюжьей шерсти, часами глядел на канал: я уезжал из Нью-Йорка в спешке, и вещи, которые я привез с собой, не спасали от холода даже в помещении.

За окном все было исполнено движения и смеха. Было Рождество, мосты через каналы по вечерам посверкивали огоньками, громыхали по булыжным мостовым велосипеды с привязанными к багажникам елками, которые везли румяные damen en heren[1] в развевающихся на ледяном ветру шарфах. Ближе к вечеру любительский оркестр заводил рождественские песенки, которые, хрупко побрякивая, повисали в зимнем воздухе.

Всюду подносы с остатками еды, слишком много сигарет, теплая водка из дьюти-фри. За эти беспокойные дни, проведенные взаперти, я изучил каждый сантиметр своей комнаты, как узник камеру. В Амстердаме я был впервые, города почти не видел, но сама унылая, сквозняковая бессолнечная красота номера остро отдавала Северной Европой – миниатюрная модель Нидерландов, где беленые стены и протестантская прямота мешались с цветастой роскошью, завезенной сюда с Востока торговыми судами. Непростительно много времени я провел, разглядывая пару крохотных картинок маслом, висевших над бюро: на одной крестьяне катались возле церкви на коньках по затянутому льдом пруду, на другой неспокойное зимнее море подбрасывало лодку – картинки для декора, ничего особенного, но я изучал их так, будто в них был зашифрован ключ к самым сокровенным таинствам старых фламандских мастеров. За окном ледяная крупа барабанила по подоконнику и присыпала канал, и хотя занавеси были парчовыми, а ковер мягким, зимний свет нес в себе зябкие ноты 1943 года, года нужды и лишений, слабого чая без сахара и сна на голодный желудок.

Рано утром, пока не рассвело, пока не вышел на работу весь персонал и в холле только начинали появляться люди, я спускался вниз за газетами. Служащие отеля двигались и разговаривали еле слышно, скользили по мне прохладными взглядами, будто бы и не замечали американца из двадцать седьмого, который днем не высовывался из номера, а я все убеждал себя, что ночной портье (темный костюм, стрижка ежиком и очки в роговой оправе) в случае чего не будет поднимать шума и уж точно постарается избежать неприятностей.

В “Геральд Трибьюн” о передряге, в которую я попал, не было ни слова, зато эта история была в каждой голландской газете: плотные столбцы иностранного текста мучительно прыгали перед глазами, но оставались за пределами моего понимания. Onopgeloste moord. Onbekende[2]. Я поднялся наверх, залез обратно в кровать (не снимая одежды, ведь в комнате было так холодно) и разложил газеты по покрывалу: фотографии полицейских машин, оцепленное лентами место преступления, невозможно было разобрать даже подписи к фото, и, хотя имени моего вроде бы нигде не было, никак нельзя было понять, есть ли в газетах описание моей внешности или пока они не обнародовали эту информацию.

Комната. Батарея. Een Amerikaan met een strafblad[3]. Оливково-зеленая вода канала.

Из-за того что я мерз, болел и чаще всего не знал, куда себя деть (я и книжку не догадался захватить, не только теплую одежду), большую часть дня я проводил в постели. Ночь, казалось, наступала после полудня.

То и дело – под хруст разбросанных вокруг газет – я засыпал и просыпался, и сны мои по большей части были пропитаны той же бесформенной тревогой, которой кровоточило мое бодрствование: залы суда, лопнувший на взлетной полосе чемодан, моя одежда повсюду и бесконечные коридоры в аэропортах, по которым я бегу на самолет, зная, что никогда на него не успею.

Из-за лихорадки мои сны были странными и до невероятного реальными, и я бился в поту, не зная, какое теперь время суток, но в ту, последнюю, в самую ужасную ночь я увидел во сне маму: быстрое, загадочное видение, будто визит с того света. Я был в магазине Хоби – если совсем точно, в каком-то призрачном пространстве сна, похожем на схематичный набросок магазина, – когда она внезапно возникла позади меня и я увидел ее отражение в зеркале. При виде нее я оцепенел от счастья, это была она, до самой крошечной черточки, до россыпи веснушек; она мне улыбалась, она стала еще красивее, но не старше – черные волосы, забавно вывернутые кверху уголки рта – будто и не сон вовсе, а сущность, которая заполнила всю комнату собственной силой, своей ожившей инаковостью. И, хотя этого мне хотелось больше всего на свете, я знал, что обернуться и взглянуть на нее – значит нарушить все законы ее мира и моего, только так она могла прийти ко мне, и на долгое мгновение наши взгляды встретились в зеркале, но едва мне показалось, что она вот-вот заговорит – со смесью удивления, любви, отчаяния, – как между нами заклубился дым и я проснулся.

2.

Все сложилось бы куда лучше, останься она жива. Но так уж вышло, что она умерла, когда я был еще подростком, и, хотя в том, что произошло со мной после этого, виноват только я, все же, потеряв ее, я потерял и всякий ориентир, который мог бы вывести меня в какую-то более счастливую, более людную, более нормальную жизнь.

Ее смерть стала разделительной чертой: До и После. Спустя столько лет, конечно, это звучит как-то совсем мрачно, но так, как она, меня больше никто не любил.

В ее обществе все оживало, она излучала колдовской театральный свет, так что смотреть на мир ее глазами означало видеть его куда ярче обычного: помню, как мы с ней ужинали в итальянском ресторанчике в Гринич-Виллидж за пару недель до ее смерти и как она ухватила меня за рукав, когда из кухни вдруг вынесли почти что до боли прекрасный праздничный торт с зажженными свечами, как на темном потолке дрожал слабый круг света и как потом торт поставили сиять в центре семейного торжества, как он расцветил лицо старушки и вокруг засверкали улыбки, а официанты отошли назад, сложив руки за спины – самый обычный праздничный ужин в честь дня рождения, на который можно наткнуться в любом недорогом ресторане в даунтауне, который я бы и не запомнил вовсе, не умри она вскоре, но после ее смерти я снова и снова вспоминал его и, наверное, буду вспоминать всю жизнь: кружок свечного света, живая картинка повседневного обычного счастья, которое я потерял вместе с ней.

И еще она была красивой. Это, наверное, уже не так важно, но все-таки: она была красивой. Когда она только-только перебралась в Нью-Йорк из Канзаса, то подрабатывала моделью, хотя так и не смогла преодолеть свою зажатость перед камерой настолько, чтобы добиться успеха, и если способности у нее и были, то на пленке этого не отражалось.

И все же она была целиком, с ног до головы диковинкой. Я не встречал никого, похожего на нее. У нее были черные волосы, белая кожа, которая летом покрывалась веснушками, ярко-синие, полные света глаза, а в скате ее скул читалось такое причудливое смешение дикарства и “Кельтских сумерек”[4], что люди иногда принимали ее за исландку. На самом деле же она была наполовину ирландкой, наполовину чероки, родом из канзасского городка на границе с Оклахомой; она любила смешить меня, говоря про себя “оки-доки”[5], хотя вся была лощеная, нервная, тонкая, будто скаковая лошадь. Ее экзотическая природа на фото, к сожалению, получалась слишком резкой и безжалостной – веснушки спрятаны под слоем тональника, волосы собраны в низкий хвост, будто у благородного мужа из “Повести о Гэндзи”, – и за кадром оставалась вся ее теплота, вся ее веселая непредсказуемость, которую я так любил в ней. По той оцепенелости, которой так и веет от ее фотографий, сразу видно, насколько она не доверяла камере; в ней чувствуется пристальное внимание тигра, который весь схватывается сталью перед прыжком. Но в жизни она была совсем другая. Двигалась она с поразительной быстротой, ее жесты были легкими, внезапными, а сидела она вечно на самом краешке стула, будто какая-то долговязая, изящная болотная птица, которая вот-вот вспорхнет с места и улетит. Я любил сандаловый аромат ее духов, резкий и неожиданный, я любил крахмальный хруст ее рубашки, когда она наклонялась, чтобы поцеловать меня в лоб. Одного ее смеха было достаточно, чтобы бросить все, что делаешь, и помчаться вслед за ней по улице. Куда бы она ни пошла, мужчины исподволь поглядывали на нее, а еще, бывало, пялились на нее так, что я даже немного тревожился.

 

Я виноват в ее смерти. Люди всегда – чуточку чересчур поспешно – принимались уверять меня, что нет, не виноват, конечно же, еще совсем пацан, да кто же знал, ужасная случайность, вот ведь невезуха, да с кем хочешь такое могло случиться, – да, чистая правда, и я не верю ни одному их слову.

Это случилось в Нью-Йорке, 10 апреля, четырнадцать лет назад. (Даже моя рука отдергивается от этой даты, нужно сделать усилие, чтобы записать ее, чтобы заставить ручку коснуться бумаги. Обычный день, который теперь торчит из календаря ржавым гвоздем.)

Если бы день прошел так, как задумывалось, он растаял бы в небе незамеченным, сгинул бы без следа вместе с остатками восьмого школьного года. Что бы я сейчас вспомнил? Да ничего, ну или почти ничего. Но теперь, конечно, сама ткань того утра кажется мне яснее настоящего – до самого промозглого, сырого прикосновения воздуха. Ночью лил дождь – ужасный ливень, магазины были подтоплены, несколько станций метро закрыты, и мы с ней стояли на чавкающем коврике у парадного, пока Золотко – любимый мамин швейцар, который обожал ее, пятился по Пятьдесят седьмой, размахивая рукой и высвистывая такси.

Автомобили рассекали пласты грязной воды, набухшие дождем облака теснились над небоскребами, расступаясь и разъезжаясь, чтобы показать клочки чистого голубого неба, а внизу, на улице, под выхлопными газами воздух был влажным и нежным, как весна.

– Ах, сударыня, и этот занят, – крикнул нам Золотко через уличный рев, уворачиваясь от такси, которое проплыло за угол и погасило огонек. Из всех швейцаров он был самым маленьким: хрупкий, худенький, подвижный кроха, светлокожий пуэрториканец, бывший боксер-легковес.

И хотя лицо у него было одутловатым от алкоголя (иногда в ночную смену он выходил, попахивая дешевым скотчем J&B), сам он был жилистым, мускулистым и проворным – вечно дурачился, вечно выбегал покурить за угол, в холодную погоду прыгал с ноги на ногу и дул на свои затянутые в белые перчатки руки, рассказывал анекдоты на испанском и подкалывал остальных швейцаров.

– Вы сегодня очень торопитесь? – спросил он маму. На бейджике у него было написано “БЕРТ Д.”, но все звали его Золотко, потому что у него был золотой зуб и потому что его фамилия – Де Оро – по-испански означала “золото”.

– Нет-нет, у нас еще куча времени. – Но выглядела она уставшей, а когда принялась перевязывать хлопавший и трепыхавшийся на ветру шарф, руки у нее дрожали.

Золотко, верно, и сам это заметил, потому что глянул на меня (уклончиво прижавшегося к бетонной клумбе перед домом, смотревшего во все стороны, но только не на нее) с легким неодобрением.

– А ты не к метро? – спросил он меня.

– Нет, у нас с ним есть дела, – не слишком убедительно ответила мама, когда поняла, что я не знаю, что сказать. Обычно я не обращал много внимания на ее одежду, но то, как она была одета в то утро (белый тренч, воздушный розовый шарф, черно-белые двухцветные лоуферы), теперь выжжено у меня в памяти так прочно, что мне трудно вспомнить ее в чем-то другом.

Мне было тринадцать. Ненавижу вспоминать, как натянуто мы с ней общались в то утро – настолько, что нашу скованность заметил даже швейцар; будь все по-другому – и мы бы с ней по-дружески болтали, но в то утро нам было нечего сказать друг другу, потому что меня временно отстранили от занятий. Накануне ей позвонили из школы на работу, домой она вернулась злой и молчаливой, а хуже всего – я даже не знал, за что меня исключили, хотя процентов на семьдесят пять был уверен, что мистер Биман по пути из своего кабинета в учительскую выглянул в окно второго этажа ровно в тот самый неподходящий момент, когда я курил на территории школы. (Точнее, видел, как я стоял рядом с Томом Кейблом, пока он курил, что в моей школе практически приравнивалось к курению.) А курение моя мать терпеть не могла. Ее родители – рассказы о которых я обожал слушать и которые совсем нечестно умерли до того, как я успел с ними познакомиться – были милейшими людьми, которые тренировали лошадей, разъезжали по всему Западу и зарабатывали на жизнь разведением лошадей моргановской породы: любители коктейлей и канасты, живчики, которые каждый год ездили на дерби в Кентукки и сигареты держали в серебряных портсигарах по всему дому. Но однажды моя бабка вернулась из конюшен и, переломившись надвое, начала кашлять кровью, поэтому, пока мама была подростком, на крыльце все время стояли кислородные баллоны, а в спальне были наглухо опущены занавеси.

Но я боялся, и не без причины, что сигарета Тома была только верхушкой айсберга. В школе у меня давно были неприятности. Все началось, а скорее понеслось вниз по наклонной за пару месяцев до этого, когда отец бросил нас с мамой; мы с ней никогда его особенно не любили и в общем-то без него были куда счастливее, но все вокруг приходили в ужас, узнав, как внезапно он исчез (не оставив нам ни денег, ни алиментов, ни обратного адреса), и мои учителя в школе в Верхнем Вест-Сайде так жалели меня, так рвались оказать поддержку и проявить понимание, что мне – ученику-стипендиату – позволяли многое: сдавать работы с опозданием, по два-три раза переписывать контрольные, и на такой вот веревочке, которая вилась месяцами, я ухитрился спустить себя в глубокую дыру.

Поэтому нас обоих – меня и маму – вызвали в школу. “Переговоры” были назначены на одиннадцать тридцать, но поскольку матери пришлось отпроситься с работы на все утро, мы ехали в Вест-Сайд пораньше – позавтракать (и, как я догадывался, серьезно поговорить) и еще купить подарок на день рождения какой-то маминой коллеге. Ночью она до половины третьего сидела за компьютером – монитор высвечивал ее напряженное лицо – и писала письма, пытаясь как-то разгрести дела на время своего отсутствия.

– Не знаю, как вам, – с чувством говорил Золотко моей маме, – но с меня хватит этой весны и этой сырости. Дожди, дожди…

Он поежился, картинно приподнял воротник и взглянул на небо.

– Вроде бы обещали, что к обеду распогодится.

– Знаю, но я уже готов к лету. – Потер ладони одна о другую. – Все уезжают из города, ненавидят лето, жалуются на жару, но я – я птичка тропическая. Чем теплее, тем лучше. Даешь жару! – Захлопал в ладоши, снова попятился вниз по улице. – А что лучше всего – знаете? Это как стихает тут все в июле, все здания сонные, пустые, все уехали, понимаете? – Щелкнул пальцами, такси пронеслось мимо.  – Вот тогда у меня каникулы.

– Но ведь тут на улице зажариться можно. – Мой угрюмый папаша просто ненавидел эту ее черту, ее умение завязывать разговоры с официантками, швейцарами, старыми астматиками из химчистки. – Зимой, по крайней мере, можно еще одну куртку накинуть…

– Эй, разве вы зимой торчите на улице? Говорю вам, тут очень холодно. Неважно, сколько на тебе шапок и сколько курток. Стоишь тут в январе, феврале, а с реки дует ветер. Бррр!

Уставившись на такси, которые пролетали мимо вытянутой руки Золотка, я нервничал и жевал заусенец на большом пальце. Я понимал, что до одиннадцати тридцати ожидание будет сущей пыткой, и изо всех сил старался не дергаться и не спрашивать у матери что-нибудь, что выведет меня на чистую воду. Я не имел ни малейшего понятия о том, что нас с мамой ждет в кабинете директора: от самого слова “переговоры” веяло встречей на высшем уровне, обвинениями и угрозами, и, быть может, – исключением.

Потеря стипендии была бы катастрофой – с тех пор как отец нас бросил, мы были на мели: денег едва хватало на оплату квартиры. Помимо всего прочего, я до ужаса боялся, что мистер Биман каким-то образом узнал, что мы с Томом Кейблом залезли в несколько пустых летних коттеджей, когда я гостил у него в Хэмптонс. Я сказал “залезли”, хоть мы и не вскрывали замков, и ничего не ломали (мать Тома работала агентом по недвижимости, и мы открывали двери запасными ключами, утянутыми из ее офиса). В основном мы залезали в чуланы и рылись в комодах, но кое-что и брали: пиво из холодильника, игры для Xbox, DVD (“Дэнни Цепной Пес” с Джетом Ли) и, в общей сложности, девяносто два доллара – измятые пятерки и десятки из кухонных склянок, россыпи мелочи из комнат со стиральными машинами.

Стоило мне подумать об этом, как меня начинало подташнивать. С тех пор как я гостил у Тома, прошло уже несколько месяцев, но как бы я ни старался убедить себя, что про дома, куда мы лазили, мистер Биман, конечно же, не знает – да и откуда он мог узнать, – мое воображение билось и металось у меня в голове паническими зигзагами. Я решил, что ни в коем случае не заложу Тома (хотя не был на сто процентов уверен, что он уже не заложил меня), но тогда я оказывался в очень неприятном положении. И как можно было быть таким идиотом? Незаконное проникновение в чужой дом – преступление, людей за это в тюрьму сажают. Всю ночь накануне я промучился без сна, ворочаясь с боку на бок, наблюдая, как зубчатые кляксы дождя шлепают по подоконнику, раздумывая, что же сказать, если все выплывет. Но как я мог оправдаться, если даже не знал, что именно им известно?

Золотко тяжело вздохнул, опустил руку и попятился назад, к моей матери.

– Невероятно, – сказал он, измученно косясь одним глазом на дорогу. – Весь Сохо затопило, но про это вы, наверное, слыхали, а Карлос говорил, что возле ООН еще несколько улиц запружены.

Я угрюмо смотрел, как толпа рабочих вытекает из городского автобуса – мрачная, как осиный рой. Шансов поймать такси было бы больше, если бы мы с мамой прошли пару кварталов на запад, но мы с ней уже порядочно знали Золотко и понимали: захоти мы ловить машину сами – обидим его. И ровно в ту же секунду – так неожиданно, что мы все аж вздрогнули – такси с зеленым огоньком заскользило прямо к нам, разбрызгивая веером из-под колес пахнущую канализацией воду.

– Осторожно! – крикнул Золотко, отпрыгивая в сторону, когда такси причалило. Тут он заметил, что у мамы нет зонтика.

– Погодите! – бросил он, кинувшись в парадное, где в медном коробе у камина лежала огромная коллекция забытых и потерянных зонтов, которые в дождливую погоду обретали новых хозяев.

– Не надо, – крикнула в ответ мама, пытаясь выудить из сумочки свой крошечный складной красно-белый, как карамелька, зонтик, – не беспокойтесь, Золотко, все есть…

Золотко выпрыгнул обратно на обочину и захлопнул за ней дверь такси. Затем нагнулся и постучал по стеклу.

– Хорошего вам денечка, – сказал он.

3.

Хотелось бы думать, что я человек, не лишенный интуиции (ну а кто себя таковым не считает), поэтому соблазн вписать сюда тень, сгущавшуюся над нашими головами, очень велик. Но в отношении будущего я был слеп и глух, меня волновала и угнетала только предстоящая встреча в школе. Когда я позвонил Тому, чтобы сообщить, что меня временно исключили (пришлось шептать по домашнему телефону, мобильник она отобрала), Том не слишком удивился.

– Слушай, – сказал он, перебив меня, – не тупи, Тео, никто ничего не знает, просто держи пасть на замке, – и добавил, не дав мне вставить ни слова: – Извини, мне пора. – Он бросил трубку.

Я попытался приоткрыть окошко такси, чтобы впустить хотя бы немного воздуха – но куда там. Пахло так, будто на заднем сиденье ребенку меняли грязные подгузники, а может быть, там и в самом деле кто-то обосрался, и вонь потом попытались замаскировать букетом освежителей воздуха с кокосовым ароматом, которые пахли кремом для загара. Сиденья были засаленные, залатанные изолентой и уже почти не пружинили. Любой выступ на дороге – и зубы у меня стучали друг о друга, как религиозные побрякушки, свисавшие с зеркала заднего вида: медальоны, маленький изогнутый меч, кружившийся на пластмассовой цепочке и картинка с бородатым гуру в тюрбане, который пронзительно таращился на заднее сиденье, подняв с благословением руку.

 

Мы неслись по Парк-авеню, мимо стоявших навытяжку рядов красных тюльпанов. Болливудская попса, убавленная до тихого, почти подсознательного нытья, гипнотически свивалась и посверкивала где-то на самом краю моего сознания. На деревьях только-только начали появляться листья. Разносчики из “Д’Агостино” и “Гристедес”[6] толкали тележки, нагруженные продуктами; измотанные менеджерши на шпильках цокали по тротуарам, таща за собой упирающихся дошкольников; дворник в форменной одежде сметал мусор, выплывший из канав, в совок на длинной ручке; юристы и биржевики выставляли в воздух раскрытые ладони и морщили брови, взглядывая на небо. Пока нас трясло вдоль авеню (мама выглядела жалко и цеплялась за подлокотник), я глядел в окно на диспептичные офисные лица (люди с беспокойными взглядами, одетые в дождевики, мнутся в мрачной уличной толпе, пьют кофе из картонных стаканчиков, говорят по мобильным, искоса поглядывают по сторонам) и изо всех сил старался не думать о бедах, которые меня поджидают: среди них фигурировали суд по делам несовершеннолетних и тюрьма.

На Восемьдесят шестой такси вдруг резко повернуло. Мама съехала ко мне и схватила меня за руку – я заметил, что она вспотела и стала бледная как смерть.

– Укачало? – спросил я, на мгновение позабыв о своих переживаниях. Лицо у нее сделалось несчастное, застывшее – я не раз видел эту гримасу: плотно сжатые губы, блестящий от пота лоб, огромные остекленевшие глаза.

Она хотела было что-то сказать, но тотчас же прижала ладонь ко рту – такси резко затормозило на светофоре, швырнув нас сначала вперед, а затем назад, на спинки сидений.

– Держись, – сказал я, нагнулся и постучал по сальной плексигласовой перегородке – сидевший за рулем сикх в тюрбане аж вздрогнул от неожиданности.

– Эй, – крикнул я в окошечко, – слушайте, мы тут выйдем, ладно?

Сикх – отражаясь в увешанном побрякушками зеркале – внимательно посмотрел на меня.

– Хотите выйти тут?

– Да, пожалуйста.

– Но это не тот адрес, который вы сказали.

– Да, но и здесь сойдет.

Я обернулся: мама – тушь растеклась, лицо измученное – рылась в сумке в поисках бумажника.

– С ней все хорошо? – с сомнением спросил таксист.

– Да-да, нормально, нам просто нужно выйти.

Трясущимися руками мать вытащила несколько мятых и влажных на вид долларов и затолкала их в окошечко. Сикх (смирившись, отвернувшись) взял деньги, а я вылез наружу и придержал маме дверь.

Вылезая из машины, мама слегка споткнулась, и я поймал ее за руку.

– Ты как, нормально? – робко спросил я ее, когда такси умчалось. Мы были в жилой части Пятой авеню, где дома выходят на Центральный парк.

Она глубоко вздохнула, вытерла пот со лба и сжала мою руку.

– Фу-ух, – сказала она, обмахивая лицо ладонью. Лоб у нее по-прежнему блестел, а взгляд оставался немного стеклянным; она напоминала слегка взъерошенную морскую птицу, которую ветром снесло с курса. – Прости, до сих пор подташнивает. Слава богу, что мы выбрались из этого такси. Я в порядке, сейчас продышусь.

Мы стояли на продуваемом ветром углу, а мимо нас текли потоки людей: школьницы в форменных платьях, смеясь, на бегу огибали нас; няньки толкали перед собой громоздкие коляски, в которых сидело по двое, а то и по трое младенцев. Встревоженный папаша адвокатского вида пронесся мимо, как на буксире таща за запястье маленького сына. “Нет, Брейден, – говорил он сыну, который семенил сзади, стараясь за ним поспеть, – так думать нельзя, куда важнее иметь работу, которая тебе нравится…”

Мы отошли в сторону, чтобы увернуться от мыльной воды, которую уборщик выплескивал из ведра на тротуар перед домом, где он мыл полы.

– Слушай, – сказала мама, приложив пальцы к вискам, – мне показалось или в этом такси невероятно…

– Воняло? “Гавайскими тропиками” и детскими какашками?

– Честное слово, – она обмахнулась ладонью, – все было бы ничего, если бы не эти бесконечные рывки и остановки. Все было нормально, и тут меня как накрыло.

– Ну так почему же ты никогда не попросишь сесть спереди?

– Ты говоришь точь-в-точь как твой отец.

Я смущенно отвел взгляд, потому что тоже это расслышал – отзвук его раздражающего всезнайского тона.

– Давай пройдемся до Мэдисон и там сядем где-нибудь, – сказал я.

Я умирал от голода, а там как раз был мой любимый дайнер.

Но, чуть ли не дрожа, с заметно нахлынувшей тошнотой, мать помотала головой.

– Свежий воздух, – кончиками пальцев стерла потеки туши под глазами, – на воздухе так хорошо.

– Конечно, – отозвался я даже слишком быстро, желая ей угодить, – как скажешь.

Я изо всех сил старался быть хорошим, но мама – в полуобморочном состоянии – этот тон расслышала; она пристально поглядела на меня, пытаясь понять, что у меня на уме. (Еще одна наша с ней дурная привычка, появившаяся из-за долгого существования вместе с отцом: мы всегда пытались прочесть мысли друг друга.)

– Что такое? – спросила она. – Ты хочешь куда-то пойти?

– Да нет, совсем нет, – сказал я, делая шаг назад и, забегав глазами от страха: хоть мне и хотелось есть, я чувствовал, что вообще не вправе о чем-либо просить.

– Я сейчас приду в себя. Еще минутку.

– Может быть… – я заморгал, заволновался: чего она хочет, чем ее порадовать? – …Может быть, посидим в парке?

К моему облегчению, она кивнула.

– Решено, – ответила она, как я его называл, “тоном Мэри Поппинс”, – сейчас, продышусь только.

И мы с ней пошли к переходу на Семьдесят девятой улице, мимо топиариев в вычурных кадках и массивных дверей, зашнурованных железом. Свет потускнел до промышленно-серого, а ветер рванул, как пар из чайника. На противоположной стороне улицы, возле парка, художники расставляли мольберты, раскатывали холсты, подкалывали акварели с собора Святого Патрика и Бруклинского моста.

Мы шагали молча. В голове у меня вертелись собственные переживания (звонили ли родителям Тома? И почему я его об этом не спросил?) и завтрак, который я собирался заказать, как только удастся затащить ее в дайнер (омлет с луком, ветчиной и зеленым перцем, а к нему картофель по-домашнему и бекон; мама будет то же, что ест всегда – яйцо-пашот на ржаном тосте и кофе без молока и сахара), поэтому я и не смотрел, куда мы идем, и вдруг понял, что она что-то сказала. Она смотрела не на меня, а куда-то вдаль, через парк; выражение ее лица напомнило мне про тот известный французский фильм, названия которого я не помнил, – там, где, задумчивые люди бродят туда-сюда по улицам в ветреную погоду и много разговаривают, но – никогда друг с другом.

– Что ты сказала? – спросил я, замешкавшись на пару мгновений и затем ускорив шаг, чтобы ее нагнать. – Скажи мне время?..

Она испуганно глянула на меня, как будто и позабыла вовсе, что я шел рядом. Хлопавший на ветру белый тренч подчеркивал ее длинные, как у ибиса, ноги, казалось, она вот-вот расправит крылья и воспарит над парком.

– Скажи мне время, да?

– Ой, – она замерла, а затем помотала головой и засмеялась – своим поспешным, резким, детским смехом. – Нет, я сказала: искажение времени.

Странно, наверное, но я понял, что она имеет в виду, или думал, что понял: дрожь разъединения, потерянные на тротуаре секунды – будто икота исчезнувшего времени, пара кадров, вырезанных из фильма.

– Нет-нет, щенуля, это все потому, что мы тут, – она взъерошила мне волосы, вызвав у меня кривую, смущенную улыбку: щенуля, свое детское прозвище я любил не больше, чем когда мне ерошат волосы, но хоть и чувствовал себя глупо, все-таки обрадовался, что настроение у нее улучшилось. – В этом месте со мной всегда такое творится. Стоит здесь оказаться, и вот мне снова восемнадцать, и я только-только сошла с автобуса.

– Здесь? – с сомнением переспросил я, разрешая ей держать меня за руку, чего обычно я бы ни за что не позволил. – Странно.

Я знал все о том, как мать только-только перебралась на Манхэттен, тогда еще она жила очень далеко от Пятой авеню – на авеню Би, в комнатке над баром: в подъезде ночевали бомжи, пьяные драки из баров выплескивались на улицы, а сумасшедшая старуха по имени Мо незаконно держала десять или двенадцать кошек на закрытом лестничном пролете, ведущем на крышу.

Она пожала плечами:

– Ну да, но здесь все так же, как и тогда, когда я все это увидела впервые. Временной туннель. В Нижнем Ист-Сайде – сам знаешь, как там вечно все меняется, – я себя чувствую как Рип ван Винкль, все старше и старше. Иногда будто бы просыпаюсь – а за ночь все витрины переделали. Старые рестораны все позакрывались, а на месте химчистки – новый модный бар…

Я хранил вежливое молчание. Она все чаще и чаще заговаривала о течении времени, может быть, потому что приближался ее день рождения. Старовата я для такого, сказала она за пару дней до этого, когда мы с ней обшарили всю квартиру, перетряхнув все диванные подушки и вывернув карманы всех пиджаков и пальто, чтобы наскрести денег для курьера из продуктового.

Она поглубже засунула руки в карманы тренча:

– Давай сюда, здесь потише, – сказала она. Голос ее звучал легко, но взгляд у нее был мутный, было видно, что из-за меня она не выспалась. – Эта часть Парка – одно из немногих мест, где еще можно увидеть, каким этот город был в конце девятнадцатого века. Еще кое-где, в Грамерси и Виллидж. Когда я только приехала в Нью-Йорк, думала, что в этом районе все как будто слеплено из книжек Эдит Уортон, “Фрэнни и Зуи” и “Завтрака у Тиффани”.

– “Фрэнни и Зуи” – это ж Вест-Сайд.

– Да, но я тогда была дура и этого не знала. Я что хочу сказать – по сравнению с Нижним Истом, где бездомные жгли костры в мусорных баках, тут все было совсем по-другому. На выходных тут было просто сказочно – можно было бродить по музею, фланировать в одиночестве по Центральному парку…

Книги Донна Тартт читать онлайн бесплатно

Родилась: 23 декабря 1963 г., Гринвуд, Миссисипи

Донна Луиза Тартт родилась в городе Гринвуд, расположенном в дельте Миссисипи, 23 декабря 1963 года. Вскоре после этого ее родители, Дон и Тэйлор Тартт, переехали в другой город штата — Гренаду. Литературный талант Донны проснулся очень рано – уже в пять лет девочка написала свое первое стихотворение, а в 13 лет ее стихи были опубликованы в «Mississippi literary review» («Литературном обозрении Миссисипи»). Склонность к литературному творчеству определила и выбор будущей профессии – в 1981 Донна стала изучать классическую филологию в Университете Миссисипи. Она была активной участницей студенческих обществ, в частности известной организации студенток «Каппа Каппа Гамма», а также много писала. В 1982 году Донна перевелась в колледж Беннингтон (штат Вермонт), который специализируется на обучении «свободных художников». Ее соучениками стали такие будущие знаменитости, как Брет Эллис и Джилл Айзеншдадт, дружбу с которыми писательница сохраняет до настоящего времени. В 1984 году, будучи на втором курсе колледжа, Донна начала писать роман. Обстановка, в которой разворачивались события этого произведения, совпадала с окружающей девушку действительностью – колледж, студенты, изучающие античную культуру, тесный круг состоятельных, интеллектуальных и раскованных друзей-студентов. Первоначально роман назывался «Бог иллюзий», однако, в конце концов, книга получила непритязательное на первый взгляд название «Тайная история». Следует отметить, что этот заголовок является многозначным — такое же заглавие (в оригинале «Historia Arcana») носит и выдающееся историческое произведение, описывающее трагические события в Византийской империи, которые удивительным образом преломляются в жизни современной студенческой компании. Под внешней буквальностью и непритязательностью названия этого произведения раскрываются слои истории и психологизма. Книгу можно читать как детектив, психологический роман, историко-литературное эссе, хотя ее основным содержанием является, пожалуй, препарирование человеческой души и анализ ее разрушения безответственностью, эгоизмом и гордыней. Работа над книгой продолжалась очень долго – «Тайная история» вышла в свет только в 1992 году и произвела эффект разорвавшейся бомбы. Продажи романа достигли огромной величины в 75 тысяч экземпляров, выведя его в список бестселлеров. Книгу обсуждали литературные критики, интеллектуалы и обычные читатели, отмечая, что ничего подобного им читать не приходилось. По словам самой Донны Тартт, процесс ее работы над книгой подобен морскому плаванию или полярной экспедиции – он занимает писательницу целиком и продолжается очень долго. Следующая книга Донны Тартт, «Маленький друг» (в оригинале «The Little Friend») вышла в 2002 году. Хотя триумфа предыдущего романа этому произведению повторить не удалось, оно вошло в список бестселлеров, а писательница была награждена премией «WH Smith». Действие этого произведения также разворачивается в хорошо знакомой Донне атмосфере американского Юга конца прошлого столетия, и его сюжетным стержнем, как и в «Тайной истории», является смерть – на этот раз двенадцатилетнего мальчика, найденного повешенным на дереве после праздника, и усилия его сестры, стремящейся через много лет раскрыть эту тайну. Мастерски переданная атмосфера американского городка, выпукло выписанные характеры персонажей, тайны и невероятные повороты сюжета, неординарность главной героини – все это заставляет воспринимать книгу и как экшн, и как раздумья о взрослении и одиночестве, и как философское эссе о противостоянии добра и зла. Третья, последняя на сегодняшний день, книга Донны Тартт, вышла в 2013 году. Сюжет нового романа, названного «Щегол» («The Goldfinch»), построен на той же основе, что и два предыдущих – произошедшая много лет назад трагическая смерть, на этот раз матери главного героя. Во время их совместного посещения музея внезапно прогремел взрыв, в результате которого мальчик стал сиротой и обладателем бесценной картины. Содержание романа – это и приключенческий роман о повзрослевшем герое, и литературные аллюзии на мировую литературу и политические события в мире, и размышления о взаимоотношениях прошлого и будущего, судьбы и удачи. Донна Тартт не любит давать интервью. В свои пятьдесят с лишним лет она стройна и миниатюрна, предпочитает носить строгие черные костюмы с белыми блузками, дополняя их яркими индийскими шалями. Писательница никогда не была замужем и говорит, что для творчества ей необходимо одиночество. 

Донна Тартт «Щегол»

Этот роман, обросший кучей отзывов, как лестных, так и не очень, оставил после прочтения неисгладимый след в моей душе, возможно потому, что отчасти перекликается с событиями в моей жизни, когда мне было 23 года. Так о чём же этот роман? Завязка строится вокруг картины Карла Фабрициуса «Щегол», увиденной маленьким Теодором Декером в галерее, куда он по роковому стечению обстоятельств попал с матерью в день, когда в галлерее был совершён жуткий по своей сути терракт, унесший с собой множество жизней и сломав ни одну судьбу. Этот день разделил жизнь главного героя, тринадцатилетнего Теодора Декера на до, и после… Оглушённый, потерянный, в сонме трупов и ранненных мальчик выживает после взрыва, и уж так повелось, что ему выпала возможность спасти единственную уцелевшею картину. Шедевр написаннный Карлом Фабрициусом в 1864 году «Щегол». В тот день Тео не только потерял мать, но и встретил любовь, которую пронёс через всю свою жизнь. Но обо всём по порядку.

В начале романа меня больше всего зацепил момент возвращения Тео в свою родную, пустую квартиру в надежде, что мама вот-вот появится на пороге… И тот момент отчаяния, когда он осознал ужас всего произошедшего. Конечно, читая роман, я думал, что соцслужбы определят несовершеннолетнего Тео в детский дом, но автор распорядилась судьбой маленького мальчика совершенно по-другому. До определенного момента он попадает в семью коллекционеров, ведущих богемный образ жизни, отличный от того, в котором жил и воспитывался Теодор до этого. Конечно Барбуры от него не отвернулись, но всё же не сразу приняли гавроша, как им казалось тогда, уж во всяком случае не полюбили его всем сердцем сразу. От этого мне кажется Теодору было некомфортно, он оказался совершенно не нужен своим родным бабушке с дедушкой, постоянно боялся, что его определят в детдом, куда понятное дело он не горел желанием попасть. Конечно с Барбурами он подружился в дальнейшем и старался не быть для них обузой. Даже когда отыскался его родной отец, и забрал его жить с собой, мальчик не был долюблен, обласкан. Конечно ни приёмная семья, ни родной отец, бросивший их с матерью, и впоследствии появившись так внезапно, не мог компенсировать материнской любви и заботы, которая так необходима нам всем, особенно в переходном возрасте.

Всё повернулось немного в лучшую сторону, когда Тео познакомился с антикваром Хобартом, и дело не столько в том, что Хобби приютил мальчишку, дал ему кров над головой и еду, вконце концов просто полюбил его как родного сына, и научил его мастерству реставрации, тому, что сам хорошо умел, а скорее в том, что это единственный человек, которому мальчишка начал доверять!!! Ведь, по себе знаю, как сложно после потери близкого человека, пройдя через все стадии горя, снова открыться и начать доверять людям! Хобарту удалось не упустить возможность открыть заново мальчишескую душу, не дать захлопнуться и замкнуться в себе главному герою. Вот это, я считаю самый правильный поступок!

В романе показывается весь этап взросления главного героя, начиная с 13 и заканчивая 26-27 годами, когда в этот период формируется характер и привычки, проходящие через всю последующую жизнь. Конечно, кто-то скажет, что неинтересно, и нудно читать весь «кирпич» про подростка-наркомана, опускающегося на самое дно! Но вы знаете, каждый видимо в романе видит то, что хочет видеть. Я к примеру, увидел со стороны социальные проблемы, преодолеваемые вначале маленьким мальчиком, и то как преодоление их, закалет и воспитывает характер главного героя! Через весь роман красной строкой идёт понятие -«Дружба«!!! Начиная с детской дружбы Тео с Энди Барбуром, и заканчивая дружбой с Борисом, другом из Лас-Вегаса!!! Всё то, через что Тео прошёл, по большей части со своим другом Борисом, достойно одной фразы «Вместе съели ни один пуд соли!». Не хочу пересказывать сюжет дословно, не хочу спойлирить. Но как бы они не употребляли запрещённые вещества, как бы не бесились, из любых передряг выходили вместе, не бросая друг друга до самого конца!

Что касается картины Карла Фабрициуса «Щегол», любовь к которой у Тео проявилась практически с первых страниц романа, ярким солнечным лучом проходит через всё произведение, но больше всего меня порадовало, ближе к концу романа, так это то, что благодаря не совсем правильным действиям Бориса, в конечном итоге удалось отыскать и вернуть множество произведений искусства, их законным владельцам. Правильно говорят, что благими намерениями, выстлана дорога в ад, но кто знает, может есть и эффект обратного хода? И дурными намерениями может быть выстлана дорога в рай? Кто знает, как бы сложилась судьба мальчишки, не повстречай он в музее брата Хобарта- Велти? Кто знает, удалось ли бы спасти картину «Щегла», не появись Тео в тот злополучный день в музее? Кто знает, может и осталась бы жива его мать? Всё возможно, но случайности, неслучайны!

«Мне нужно сказать, что жизнь — какой бы она ни была — коротка. Что судьба жестока, но, может быть, не слепа. Что Природа (в смысле — Смерть) всегда побеждает, но это не значит, что нам следует склоняться и пресмыкаться перед ней. И что, даже если нам здесь не всегда так уж весело, все равно стоит окунуться поглубже, отыскать брод, переплыть эту сточную канаву, с открытыми глазами, с открытым сердцем. И в разгар нашего умирания, когда мы проклевываемся из почвы и в этой же почве бесславно исчезаем, какой же это почет, какой триумф — любить то, над чем Смерть не властна.»

Самая главная мысль этого романа, это связь поколений, через произведения искусства, многие лета назад, или многие лета вперёд! Именно об этом говорит Хобби, когда реставрировал мебель в антикварном магазине: «Мы стараемся для будущих поколений сделать их работу чуточку легче и проще, реставрируя произведения искусства уже сейчас!» Вот она связь времён и поколений!

Донна Тартт — Щегол читать онлайн бесплатно

Донна Тартт

Щегол

© Tay, Ltd. 2013

© А. Завозова, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Абсурд не освобождает, он сковывает.

Альбер Камю

Глава первая

Мальчик с черепом

1.

Тогда в Амстердаме мне впервые за много лет приснилась мама. Уже больше недели я безвылазно сидел в отеле, боясь позвонить кому-нибудь или выйти из номера, и сердце у меня трепыхалось и подпрыгивало от самых невинных звуков: звяканья лифта, дребезжания тележки с бутылочками для минибара, и даже колокольный звон, доносившийся из церкви Крейтберг и с башни Вестерторен, звучал мрачным лязганьем, возвещая, будто в сказке, о грядущей погибели. Днем я сидел на кровати, изо всех сил пытаясь разобрать хоть что-то в голландских новостях по телевизору (бесполезно, ведь по-голландски я не знал ни слова), а затем сдавался, садился к окну и, кутаясь в наброшенное на плечи пальто из верблюжьей шерсти, часами глядел на канал: я уезжал из Нью-Йорка в спешке, и вещи, которые я привез с собой, не спасали от холода даже в помещении.

За окном все было исполнено движения и смеха. Было Рождество, мосты через каналы по вечерам посверкивали огоньками, громыхали по булыжным мостовым велосипеды с привязанными к багажникам елками, которые везли румяные damen en heren[1] в развевающихся на ледяном ветру шарфах. Ближе к вечеру любительский оркестр заводил рождественские песенки, которые, хрупко побрякивая, повисали в зимнем воздухе.

Всюду подносы с остатками еды, слишком много сигарет, теплая водка из дьюти-фри. За эти беспокойные дни, проведенные взаперти, я изучил каждый сантиметр своей комнаты, как узник камеру. В Амстердаме я был впервые, города почти не видел, но сама унылая, сквозняковая бессолнечная красота номера остро отдавала Северной Европой – миниатюрная модель Нидерландов, где беленые стены и протестантская прямота мешались с цветастой роскошью, завезенной сюда с Востока торговыми судами. Непростительно много времени я провел, разглядывая пару крохотных картинок маслом, висевших над бюро: на одной крестьяне катались возле церкви на коньках по затянутому льдом пруду, на другой неспокойное зимнее море подбрасывало лодку – картинки для декора, ничего особенного, но я изучал их так, будто в них был зашифрован ключ к самым сокровенным таинствам старых фламандских мастеров. За окном ледяная крупа барабанила по подоконнику и присыпала канал, и хотя занавеси были парчовыми, а ковер мягким, зимний свет нес в себе зябкие ноты 1943 года, года нужды и лишений, слабого чая без сахара и сна на голодный желудок.

Рано утром, пока не рассвело, пока не вышел на работу весь персонал и в холле только начинали появляться люди, я спускался вниз за газетами. Служащие отеля двигались и разговаривали еле слышно, скользили по мне прохладными взглядами, будто бы и не замечали американца из двадцать седьмого, который днем не высовывался из номера, а я все убеждал себя, что ночной портье (темный костюм, стрижка ежиком и очки в роговой оправе) в случае чего не будет поднимать шума и уж точно постарается избежать неприятностей.

В “Геральд Трибьюн” о передряге, в которую я попал, не было ни слова, зато эта история была в каждой голландской газете: плотные столбцы иностранного текста мучительно прыгали перед глазами, но оставались за пределами моего понимания. Onopgeloste moord. Onbekende[2]. Я поднялся наверх, залез обратно в кровать (не снимая одежды, ведь в комнате было так холодно) и разложил газеты по покрывалу: фотографии полицейских машин, оцепленное лентами место преступления, невозможно было разобрать даже подписи к фото, и, хотя имени моего вроде бы нигде не было, никак нельзя было понять, есть ли в газетах описание моей внешности или пока они не обнародовали эту информацию.

Комната. Батарея. Een Amerikaan met een strafblad[3]. Оливково-зеленая вода канала.

Из-за того что я мерз, болел и чаще всего не знал, куда себя деть (я и книжку не догадался захватить, не только теплую одежду), большую часть дня я проводил в постели. Ночь, казалось, наступала после полудня.

То и дело – под хруст разбросанных вокруг газет – я засыпал и просыпался, и сны мои по большей части были пропитаны той же бесформенной тревогой, которой кровоточило мое бодрствование: залы суда, лопнувший на взлетной полосе чемодан, моя одежда повсюду и бесконечные коридоры в аэропортах, по которым я бегу на самолет, зная, что никогда на него не успею.

Из-за лихорадки мои сны были странными и до невероятного реальными, и я бился в поту, не зная, какое теперь время суток, но в ту, последнюю, в самую ужасную ночь я увидел во сне маму: быстрое, загадочное видение, будто визит с того света. Я был в магазине Хоби – если совсем точно, в каком-то призрачном пространстве сна, похожем на схематичный набросок магазина, – когда она внезапно возникла позади меня и я увидел ее отражение в зеркале. При виде нее я оцепенел от счастья, это была она, до самой крошечной черточки, до россыпи веснушек; она мне улыбалась, она стала еще красивее, но не старше – черные волосы, забавно вывернутые кверху уголки рта – будто и не сон вовсе, а сущность, которая заполнила всю комнату собственной силой, своей ожившей инаковостью. И, хотя этого мне хотелось больше всего на свете, я знал, что обернуться и взглянуть на нее – значит нарушить все законы ее мира и моего, только так она могла прийти ко мне, и на долгое мгновение наши взгляды встретились в зеркале, но едва мне показалось, что она вот-вот заговорит – со смесью удивления, любви, отчаяния, – как между нами заклубился дым и я проснулся.

2.

Все сложилось бы куда лучше, останься она жива. Но так уж вышло, что она умерла, когда я был еще подростком, и, хотя в том, что произошло со мной после этого, виноват только я, все же, потеряв ее, я потерял и всякий ориентир, который мог бы вывести меня в какую-то более счастливую, более людную, более нормальную жизнь.

Ее смерть стала разделительной чертой: До и После. Спустя столько лет, конечно, это звучит как-то совсем мрачно, но так, как она, меня больше никто не любил.

В ее обществе все оживало, она излучала колдовской театральный свет, так что смотреть на мир ее глазами означало видеть его куда ярче обычного: помню, как мы с ней ужинали в итальянском ресторанчике в Гринич-Виллидж за пару недель до ее смерти и как она ухватила меня за рукав, когда из кухни вдруг вынесли почти что до боли прекрасный праздничный торт с зажженными свечами, как на темном потолке дрожал слабый круг света и как потом торт поставили сиять в центре семейного торжества, как он расцветил лицо старушки и вокруг засверкали улыбки, а официанты отошли назад, сложив руки за спины – самый обычный праздничный ужин в честь дня рождения, на который можно наткнуться в любом недорогом ресторане в даунтауне, который я бы и не запомнил вовсе, не умри она вскоре, но после ее смерти я снова и снова вспоминал его и, наверное, буду вспоминать всю жизнь: кружок свечного света, живая картинка повседневного обычного счастья, которое я потерял вместе с ней.

Читать дальше

Донна Тартт — Щегол » Читать книги онлайн полностью бесплатно и без регистрации

В нашей электронной библиотеки можно онлайн читать бесплатно книгу Донна Тартт — Щегол, Донна Тартт .

Донна Тартт

Щегол

© Тау, Ltd. 2013

© А. Завозова, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Издательство CORPUS ®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

Таких книг, как «Щегол», за десять лет появляется штук пять, не больше. Она написана и с умом, и с душой. Донна Тартт представила публике блистательный роман.

СТИВЕН КИНГ

Освободите на полке с книгами о любимых картинах место для шедевра Донны Тартт о крохотном шедевре Карела Фабрициуса.

The Washington Post

В случае «Щегла» речь идет не просто о воскрешении сюжетного романа, но об одной из его когда-то популярных форм: это так называемый воспитательный роман, вернее, его сплав с авантюрным.

АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ

Абсурд не освобождает, он сковывает.

АЛЬБЕР КАМЮ

Глава первая

Мальчик с черепом

1

Тогда в Амстердаме мне впервые за много лет приснилась мама. Уже больше недели я безвылазно сидел в отеле, боясь позвонить кому-нибудь или выйти из номера, и сердце у меня трепыхалось и подпрыгивало от самых невинных звуков: звяканья лифта, дребезжания тележки с бутылочками для минибара, и даже колокольный звон, доносившийся из церкви Крейтберг и с башни Вестерторен, звучал мрачным лязганьем, возвещая, будто в сказке, о грядущей погибели. Днем я сидел на кровати, изо всех сил пытаясь разобрать хоть что-то в голландских новостях по телевизору (бесполезно, ведь по-голландски я не знал ни слова), а затем сдавался, садился к окну и, кутаясь в наброшенное на плечи пальто из верблюжьей шерсти, часами глядел на канал: я уезжал из Нью-Йорка в спешке, и вещи, которые я привез с собой, не спасали от холода даже в помещении.

За окном все было исполнено движения и смеха. Было Рождество, мосты через каналы по вечерам посверкивали огоньками, громыхали по булыжным мостовым велосипеды с привязанными к багажникам елками, которые везли румяные damen en heren[1] в развевающихся на ледяном ветру шарфах. Ближе к вечеру любительский оркестр заводил рождественские песенки, которые, хрупко побрякивая, повисали в зимнем воздухе.

Всюду подносы с остатками еды, слишком много сигарет, теплая водка из дьюти-фри. За эти беспокойные дни, проведенные взаперти, я изучил каждый сантиметр своей комнаты, как узник камеру. В Амстердаме я был впервые, города почти не видел, но сама унылая, сквозняковая бессолнечная красота номера остро отдавала Северной Европой — миниатюрная модель Нидерландов, где беленые стены и протестантская прямота мешались с цветастой роскошью, завезенной сюда с Востока торговыми судами. Непростительно много времени я провел, разглядывая пару крохотных картинок маслом, висевших над бюро: на одной крестьяне катались возле церкви на коньках по затянутому льдом пруду, на другой неспокойное зимнее море подбрасывало лодку — картинки для декора, ничего особенного, но я изучал их так, будто в них был зашифрован ключ к самым сокровенным таинствам старых фламандских мастеров. За окном ледяная крупа барабанила по подоконнику и присыпала канал, и хотя занавеси были парчовыми, а ковер мягким, зимний свет нес в себе зябкие ноты 1943 года, года нужды и лишений, слабого чая без сахара и сна на голодный желудок.

Рано утром, пока не рассвело, пока не вышел на работу весь персонал и в холле только начинали появляться люди, я спускался вниз за газетами. Служащие отеля двигались и разговаривали еле слышно, скользили по мне прохладными взглядами, будто бы и не замечали американца из двадцать седьмого, который днем не высовывался из номера, а я все убеждал себя, что ночной портье (темный костюм, стрижка ежиком и очки в роговой оправе) в случае чего не будет поднимать шума и уж точно постарается избежать неприятностей.

В «Геральд Трибьюн» о передряге, в которую я попал, не было ни слова, зато эта история была в каждой голландской газете: плотные столбцы иностранного текста мучительно прыгали перед глазами, но оставались за пределами моего понимания. Onopgeloste moord. Onbekende[2]. Я поднялся наверх, залез обратно в кровать (не снимая одежды, ведь в комнате было так холодно) и разложил газеты по покрывалу: фотографии полицейских машин, оцепленное лентами место преступления, невозможно было разобрать даже подписи к фото, и, хотя имени моего вроде бы нигде не было, никак нельзя было понять, есть ли в газетах описание моей внешности или пока они не обнародовали эту информацию.

Комната. Батарея. Een Amerikaan met een strafblad[3]. Оливково-зеленая вода канала.

Из-за того что я мерз, болел и чаще всего не знал, куда себя деть (я и книжку не догадался захватить, не только теплую одежду), большую часть дня я проводил в постели. Ночь, казалось, наступала после полудня.

То и дело — под хруст разбросанных вокруг газет — я засыпал и просыпался, и сны мои по большей части были пропитаны той же бесформенной тревогой, которой кровоточило мое бодрствование: залы суда, лопнувший на взлетной полосе чемодан, моя одежда повсюду и бесконечные коридоры в аэропортах, по которым я бегу на самолет, зная, что никогда на него не успею.

Из-за лихорадки мои сны были странными и до невероятного реальными, и я бился в поту, не зная, какое теперь время суток, но в ту, последнюю, в самую ужасную ночь я увидел во сне маму: быстрое, загадочное видение, будто визит с того света. Я был в магазине Хоби — если совсем точно, в каком-то призрачном пространстве сна, похожем на схематичный набросок магазина, — когда она внезапно возникла позади меня и я увидел ее отражение в зеркале. При виде нее я оцепенел от счастья, это была она, до самой крошечной черточки, до россыпи веснушек; она мне улыбалась, она стала еще красивее, но не старше — черные волосы, забавно вывернутые кверху уголки рта — будто и не сон вовсе, а сущность, которая заполнила всю комнату собственной силой, своей ожившей инаковостью. И, хотя этого мне хотелось больше всего на свете, я знал, что обернуться и взглянуть на нее — значит нарушить все законы ее мира и моего, только так она могла прийти ко мне, и на долгое мгновение наши взгляды встретились в зеркале, но едва мне показалось, что она вот-вот заговорит — со смесью удивления, любви, отчаяния, — как между нами заклубился дым и я проснулся.

Донна Тартт — Щегол » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

На нашем литературном портале можно бесплатно читать книгу Донна Тартт — Щегол, Донна Тартт . Жанр: Современная проза. Онлайн библиотека дает возможность прочитать весь текст и даже без регистрации и СМС подтверждения на нашем литературном портале kniga-online.org.

Ознакомительный фрагмент

Донна Тартт

Щегол

© Тау, Ltd. 2013

© А. Завозова, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Издательство CORPUS ®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

Таких книг, как “Щегол», за десять лет появляется штук пять, не больше. Она написана и с умом, и с душой. Донна Тартт представила публике блистательный роман.

СТИВЕН КИНГ

Освободите на полке с книгами о любимых картинах место для шедевра Донны Тартт о крохотном шедевре Карела Фабрициуса.

The Washington Post

В случае “Щегла» речь идет не просто о воскрешении сюжетного романа, но об одной из его когда-то популярных форм: это так называемый воспитательный роман, вернее, его сплав с авантюрным.

АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ

Абсурд не освобождает, он сковывает.

АЛЬБЕР КАМЮ

Глава первая

Мальчик с черепом

1

Тогда в Амстердаме мне впервые за много лет приснилась мама. Уже больше недели я безвылазно сидел в отеле, боясь позвонить кому-нибудь или выйти из номера, и сердце у меня трепыхалось и подпрыгивало от самых невинных звуков: звяканья лифта, дребезжания тележки с бутылочками для минибара, и даже колокольный звон, доносившийся из церкви Крейтберг и с башни Вестерторен, звучал мрачным лязганьем, возвещая, будто в сказке, о грядущей погибели. Днем я сидел на кровати, изо всех сил пытаясь разобрать хоть что-то в голландских новостях по телевизору (бесполезно, ведь по-голландски я не знал ни слова), а затем сдавался, садился к окну и, кутаясь в наброшенное на плечи пальто из верблюжьей шерсти, часами глядел на канал: я уезжал из Нью-Йорка в спешке, и вещи, которые я привез с собой, не спасали от холода даже в помещении.

За окном все было исполнено движения и смеха. Было Рождество, мосты через каналы по вечерам посверкивали огоньками, громыхали по булыжным мостовым велосипеды с привязанными к багажникам елками, которые везли румяные damen en heren[1] в развевающихся на ледяном ветру шарфах. Ближе к вечеру любительский оркестр заводил рождественские песенки, которые, хрупко побрякивая, повисали в зимнем воздухе.

Всюду подносы с остатками еды, слишком много сигарет, теплая водка из дьюти-фри. За эти беспокойные дни, проведенные взаперти, я изучил каждый сантиметр своей комнаты, как узник камеру. В Амстердаме я был впервые, города почти не видел, но сама унылая, сквозняковая бессолнечная красота номера остро отдавала Северной Европой – миниатюрная модель Нидерландов, где беленые стены и протестантская прямота мешались с цветастой роскошью, завезенной сюда с Востока торговыми судами. Непростительно много времени я провел, разглядывая пару крохотных картинок маслом, висевших над бюро: на одной крестьяне катались возле церкви на коньках по затянутому льдом пруду, на другой неспокойное зимнее море подбрасывало лодку – картинки для декора, ничего особенного, но я изучал их так, будто в них был зашифрован ключ к самым сокровенным таинствам старых фламандских мастеров. За окном ледяная крупа барабанила по подоконнику и присыпала канал, и хотя занавеси были парчовыми, а ковер мягким, зимний свет нес в себе зябкие ноты 1943 года, года нужды и лишений, слабого чая без сахара и сна на голодный желудок.

Рано утром, пока не рассвело, пока не вышел на работу весь персонал и в холле только начинали появляться люди, я спускался вниз за газетами. Служащие отеля двигались и разговаривали еле слышно, скользили по мне прохладными взглядами, будто бы и не замечали американца из двадцать седьмого, который днем не высовывался из номера, а я все убеждал себя, что ночной портье (темный костюм, стрижка ежиком и очки в роговой оправе) в случае чего не будет поднимать шума и уж точно постарается избежать неприятностей.

В “Геральд Трибьюн” о передряге, в которую я попал, не было ни слова, зато эта история была в каждой голландской газете: плотные столбцы иностранного текста мучительно прыгали перед глазами, но оставались за пределами моего понимания. Onopgeloste moord. Onbekende[2]. Я поднялся наверх, залез обратно в кровать (не снимая одежды, ведь в комнате было так холодно) и разложил газеты по покрывалу: фотографии полицейских машин, оцепленное лентами место преступления, невозможно было разобрать даже подписи к фото, и, хотя имени моего вроде бы нигде не было, никак нельзя было понять, есть ли в газетах описание моей внешности или пока они не обнародовали эту информацию.

Комната. Батарея. Een Amerikaan met een strafblad[3]. Оливково-зеленая вода канала.

Из-за того что я мерз, болел и чаще всего не знал, куда себя деть (я и книжку не догадался захватить, не только теплую одежду), большую часть дня я проводил в постели. Ночь, казалось, наступала после полудня.

То и дело – под хруст разбросанных вокруг газет – я засыпал и просыпался, и сны мои по большей части были пропитаны той же бесформенной тревогой, которой кровоточило мое бодрствование: залы суда, лопнувший на взлетной полосе чемодан, моя одежда повсюду и бесконечные коридоры в аэропортах, по которым я бегу на самолет, зная, что никогда на него не успею.

Из-за лихорадки мои сны были странными и до невероятного реальными, и я бился в поту, не зная, какое теперь время суток, но в ту, последнюю, в самую ужасную ночь я увидел во сне маму: быстрое, загадочное видение, будто визит с того света. Я был в магазине Хоби – если совсем точно, в каком-то призрачном пространстве сна, похожем на схематичный набросок магазина, – когда она внезапно возникла позади меня и я увидел ее отражение в зеркале. При виде нее я оцепенел от счастья, это была она, до самой крошечной черточки, до россыпи веснушек; она мне улыбалась, она стала еще красивее, но не старше – черные волосы, забавно вывернутые кверху уголки рта – будто и не сон вовсе, а сущность, которая заполнила всю комнату собственной силой, своей ожившей инаковостью. И, хотя этого мне хотелось больше всего на свете, я знал, что обернуться и взглянуть на нее – значит нарушить все законы ее мира и моего, только так она могла прийти ко мне, и на долгое мгновение наши взгляды встретились в зеркале, но едва мне показалось, что она вот-вот заговорит – со смесью удивления, любви, отчаяния, – как между нами заклубился дым и я проснулся.

Донна Тартт Щегол читать онлайн полностью бесплатно

Роман, который лауреат Пулитцеровской премии Донна Тартт писала более 10 лет, – огромное эпическое полотно о силе искусства и о том, как оно – подчас совсем не так, как нам того хочется – способно перевернуть всю нашу жизнь. 13-летний Тео Декер чудом остался жив после взрыва, в котором погибла его мать. Брошенный отцом, без единой родной души на всем свете, он скитается по приемным домам и чужим семьям – от Нью-Йорка до Лас-Вегаса, – и его единственным утешением, которое, впрочем, чуть не приводит к его гибели, становится украденный им из музея шедевр голландского старого мастера.

Только в нашей библиотеке Донна Тартт Щегол читать онлайн полностью!

Отзывы читателей о книге «Щегол»:

1.

Давно не получал такого удовольствия от чтения. Очень увлекательный сюжет, который держит в напряжении и заставляет сопереживать главному герою буквально до последней страницы. Действие разворачивается вокруг маленькой картины, написанной столетия назад малоизвестным мастером, на примере которой автор блестяще показал значение понятия «шедевр» в искусстве , его современное значение , влияние на судьбы людей не взирая на время. Это роман отчасти мистический, немного детективный и в чем-то философский, делающий попытку объяснить значимость важнейших для каждого человека понятий преданности и любви. Искренне рекомендую.

2.

Первая мысль когда видишь книгу – какая же она толстая, но читая ее не замечаешь, как она перетекает в последнюю страницу. Не надо искать в ней глубокого смысла. Она интересна, но не больше. Читаешь ее в дороге, в промежутках на работе, но нет желания ее читать не прерываясь чтоб узнать, а что там дольше. Она бесспорно лучше многих книг, но жалко, что премию больше дать было не кому. Я однозначно рекомендую ее к прочтению, неплохое чтиво.

3.

Мне было сложно читать эту книгу, тонко, эмоционально, чувственно, точно описаны переживания главных героев, сумбурные диалоги, страхи, наркотики, алкоголь, – несколько депрессивно и растянуто. Но каков язык, какая глубина, какие познания у автора! Какая блестящая, высокопрофессиональная работа переводчика! Некоторые абзацы, предложения, обороты перечитывала по несколько раз, получая удовольствие от музыки слов, сколько редких русских слов было найдено для правильной передачи смысла текста автора. Книга заслуживает внимания для думающего читателя.

ЧИТАТЬ КНИГУ БЕСПЛАТНО

НЕ ЛЮБИТЕ ЧИТАТЬ ОН-ЛАЙН? — ТОГДА СКАЧАЙТЕ КНИГУ ЗДЕСЬ

Щегол [PDF][Epub][Mobi] — Донна Тартт

Щегол PDF был написан американским автором Донной Тартт. Обложку книги нарисовал Карел Фабрициус. Работы Тартта доступны в печатной форме, электронной книге и аудио. Он был опубликован 23 rd сентября 2013 года издательством Little, Brown and Company.

Хотите начать читать этот удивительный фантастический роман? Загрузите The Goldfinch Epub и PDF снизу и начните читать уже сегодня.

Щегол PDF – Обзор и подробности:

The Goldfinch Epub — лучший образец художественной литературы. Не будет ошибкой сказать, что эта книга — лучший пример выживания и самоизобретения. Это старомодная история с текстурой утраты и одержимости. Роман обладает завораживающими характеристиками с оттенком триумфа «не спать всю ночь» и «расскажи всем своим друзьям».

Тартт написал электронную книгу «Щегол» в 2013 году, а свой первый роман «Маленький друг» он написал в 2002 году.Книга получила Пулитцеровскую премию за художественную литературу в 2014 году, а также другие награды.

Обзор участка:

Щегол PDF считается сказкой о взрослении, рассказанной от первого лица. Теодор Декер, 13-летний житель Нью-Йорка, является главным героем романа. В художественном музее он пережил теракт, а его мать умерла. После теракта, шатаясь среди обломков, он взял с собой маленькую голландскую картину Золотого века.Эта картина известна как «Щегол». Затем его забрала семья богатого друга, так как отец бросил его.

Несмотря на то, что теперь он живет с богатыми членами семьи, он все еще не очень хорошо себя чувствует. Его также беспокоили одноклассники, которые не знали, как с ним разговаривать, прежде всего то, что он так сильно скучает по матери. Его мучила невыносимая тоска по матери. Он цеплялся только за одну вещь, напоминающую ему о ней, за маленькую картину, которая загоняет его в преисподнюю искусства.

Об авторе (Донна Тартт):

Донна Тартт родилась 23 Rd декабря 1963 года. Она американская писательница. В 2014 году журнал Time Magazine включил ее в список 100 самых влиятельных людей.

Загрузить The Goldfinch Epub, PDF и Mobi Сейчас:

Скачать Epub Скачать PDF Скачать Моби

Щегол EPUB Донны Тартт

Download The Goldfinch EPUB от Донны Тартт. «Щегол» сочетает в себе отличительные черты, чарующий язык и напряжение, в то же время разгадывая с логической тишиной самые глубокие загадки обожания, личности и мастерства.Это старая добрая история о неудачах и привязанностях, о выживании и саморазвитии, о бессердечных маневрах судьбы.
Все начинается с ребенка. Тео Декер, тринадцатилетний житель Нью-Йорка, сверхъестественным образом переживает несчастный случай, в результате которого погибает его мать. Брошенный своим отцом, Тео забирает группа состоятельных компаньонов. Ошеломленный своим странным новым домом на Парк-авеню, раздраженный одноклассниками, которые не имеют ни малейшего представления о том, как с ним разговаривать, и, самое главное, измученный своей мучительной тоской по маме, он придерживается одной вещи, которая помогает ему помнить ее. : маленькая, сбивающе с толку захватывающая картина, которая в конечном итоге вовлекает Тео на черный рынок мастерства.
Став взрослым, Тео плавно перемещается между гостиными богатых и пыльным лабиринтом антикварного магазина, где он работает. Он дистанцирован, влюблен и находится в фокусе сужающегося, постоянно рискованного круга.

О книгахPDF4Free.com

Мы создали коллекцию электронных книг в формате PDF и EPUB, которые вы любите, в одном месте. Теперь вы можете читать свою любимую книгу без спама бесплатно. Вот некоторые функции нашего сайта, которые нравятся нашим пользователям.

  • Загрузка в один клик (с нашими высокоскоростными серверами Linux)
  • Круглосуточная онлайн-поддержка для поддержания качества нашего сайта и книг
  • Преданные и трудолюбивые члены команды
  • Быстрый ответ на комментарии
  • Простая и удобная навигация
  • Полная информация о книгах
  • Никакой спам-рекламы и поддельных PDF-файлов
  • Больше не всплывает реклама
  • Ежедневные обновления книг
  • Примечание. BooksPDF4Free не намерен нарушать чьи-либо авторские права.Поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь сообщать нам об удалении вашей книги, мы очень серьезно относимся к запросам на удаление. Эти файлы взяты из Интернета, и мы просто помогаем другим. Поэтому, если вы можете приобрести эту книгу, пожалуйста, поддержите авторов книг за их тяжелую работу, чтобы они могли продолжать писать больше книг.

    Отзывы о щеголе

    1. Рейтинг 5/5

    Это одна из лучших книг. Книга настолько глубокая, настолько важная, что заставляет меня жаждать продолжения.Книга с необыкновенным написанием доставляет мне удовольствие и ошеломляет всех за считанные минуты.
    Сюжет, персонажи, прорисовка и друг друга идея в мозгу Тео просто скомпонованы безукоризненно, просто искусно. Это была одна из тех книг, которые заставляют прочувствовать каждое чувство с героями. При таком превосходном изображении отношения Тео я был сбит с толку и ошеломлен всего за одну-единственную минуту. То, как Тарт изображает Нью-Йорк, Вегас и после этого Амстердам, просто завораживает. Общение Тео с мамой, его презрение к отцу, его тоска по Борису оставили меня в абсолютной тишине.
    Я даю «Щеголу» всего 5 звезд, поскольку он этого заслуживает, и ничуть не меньше, чем это.

    2. Рейтинг 4/5

    Сочинение вообще так великолепно олицетворяло то, что жизнь напоминала без склонности чрезмерно многословной, что является поражением множества разных книг и серьезным достижением. Основная часть книги казалась вполне поддающейся расшифровке. Узнавать о Тео было так увлекательно, особенно наблюдать, как он плачет в таком юном возрасте и борется с такими проблемами развития.Это были те части, которые мне понравились больше всего. Мне нравилось, когда он был более молодым и беззаботным. Мне нравилось, когда он баловался с Борисом, потому что мне было наплевать, если измученный шестнадцатилетний парень примет наркотики со своим русским компаньоном. Было забавно читать и давать необыкновенное понимание персонажей истории.
    В любом случае, по мере развития сюжета я все больше ненавидел Тео. Я расстроился из-за него, когда он постоянно принимал лекарства и занимался нежелательными делами без ведома Хоби.Я думаю, что трудно оценить книгу с героем, которого я нахожу неприятным.
    Точно так же и многие другие люди, я нашел закрытие прикосновения сбивающим с толку. Он как бы просто закрывается. Все остальное в книге было так великолепно построено, и читатель получает такое понимание Тео и его мозга, а завершение почти лаконичное. Я наслаждался частью «духовных» разделов ближе к концу, но в то же время признаю, что с завершением такой эпической истории можно было бы закончить больше.
    Если вы еще не читали эту книгу, я все же в порядке исключения прописываю ее, поскольку она является настоящим достижением в области художественной литературы, и, несмотря на отрицательные моменты, которые я сказал в этой ревизии, я в восторге от нее. Поднимите его и посмотрите, что вы думаете!

    3. Рейтинг 5/5 «

    Щегол» Донны Тартт — это длинный роман, который, как я полагаю, лучше всего будет представлен после долгой ревизии. Следовательно, вкратце: это, пожалуй, лучший роман, который я когда-либо просматривал в своей жизни, и я призываю вас поднять его, очистить свое расписание и приступить к давным-давно, запутанному и прекрасному чтению.
    Сейчас за длинным куском. Я пытался приспособиться к тому, чтобы представить мою безграничную любовь к этой книге таким образом, чтобы точно выразить степень навязчивости, покорившей меня всего лишь за немногим более семи дней, которые мне понадобились для ее прочтения.
    Есть способ, что, общаясь с разными людьми, я ждал, что даже самая сомнительная связь с романом будет затронута в обсуждении, чтобы я мог высказаться по этому поводу. Однако, может быть, правильнее всего представить себе, как я отреагирую на человека, сидящего напротив меня, который признается мне, что ему не понравилась книга.Я предполагаю, что я бы бросил этого человека, мало обращая внимания на его общение со мной, игнорируя его на открытом воздухе и туша сигарету на его любимом предмете домашнего обихода. Я был бы изгнан из нации, чтобы никогда больше не встречаться с ними в своей жизни и не терпеть их ужасные чувства.
     

    Скачать The Goldfinch EPUB Донны Тартт

    Получите вашу книгу

    Читайте также:
    • H для Hawk EPUB Хелен Макдональд
    • Кольцо правды EPUB Роджера Скратона
    • Come as you are EPUB Эмили Нагоски
    • Тонкое искусство пофигизма EPUB Марка Мэнсона
    • Доктор Сон Стивен Кинг Скачать бесплатно
    • EPUB
    • Думай и богатей: выбор чернокожих EPUB
    • Почему богатые становятся богаче EPUB
    • The Signature of All Things EPUB Элизабет Гилберт
    • Стратегия Safari EPUB Скачать бесплатно

    «Щегол» Донны Тартт Скачать PDF


    Вам нравится эта книга? Пожалуйста, поделитесь с друзьями, давайте прочитаем!! 🙂


    Предисловие к книге

    ЕЩЕ В Амстердаме мне впервые за много лет приснилась моя мама.Я был заперт в своем отеле больше недели, боясь звонить кому-либо или выходить на улицу; и мое сердце колотилось и трепетало даже от самых невинных звуков: звонка лифта, грохота тележки с мини-баром, даже церковных часов, отбивающих час, де Вестерторен, Крийтберг, темный край лязга, проникнутое сказочным чувством обреченности. Днем я сидел в изножье кровати, пытаясь разобрать новости на голландском языке по телевизору (что было безнадежно, так как я не знал ни слова по-голландски), а когда я сдался, я сидел у окна, глядя на Канал в пальто из верблюжьей шерсти, накинутом поверх одежды, потому что я в спешке уехал из Нью-Йорка, и вещи, которые я привез с собой, не были достаточно теплыми даже в помещении.

    Снаружи все было оживленно и радостно. Было Рождество, ночью на мостах через каналы мерцали огни; краснощекие dames en heren, шарфов, развевающихся на ледяном ветру, стучали по булыжникам с елками, привязанными к спинкам их велосипедов. Днем любительский оркестр играл рождественские гимны, хрупкие и жестяные, которые висели в зимнем воздухе.

    Беспорядочные подносы для обслуживания номеров; слишком много сигарет; Теплая водка из дьюти фри. В те беспокойные дни взаперти я изучил каждый дюйм комнаты, как заключенный знакомится со своей камерой.Это был мой первый раз в Амстердаме; Я почти ничего не видел в городе, и тем не менее сама комната в своей унылой, сквозняковой, выскребенной солнцем красоте давала острое ощущение Северной Европы, модели Нидерландов в миниатюре: побелка и протестантская честность, смешанные с насыщенная роскошь привозилась с Востока торговыми судами. Я потратил неоправданно много времени, разглядывая крошечную пару картин маслом в позолоченной рамке, висящих над бюро, на одной изображены крестьяне, катающиеся на коньках по ледяному пруду у церкви, на другой — парусник, плывущий по неспокойному зимнему морю: декоративные копии, ничего особенного. , хотя я изучал их так, как будто они хранили зашифрованный ключ к тайному сердцу старых фламандских мастеров.Снаружи в оконные стекла стучал мокрый снег, над каналом моросил дождь; и хотя парча была богата, а ковер мягок, все же зимний свет нес в себе холодные тона 1943 года, лишений и аскезы, слабого чая без сахара и голода до постели.

    Каждое утро рано утром, пока еще не было темноты, до того, как на дежурство пришли дополнительные клерки и вестибюль начал заполняться, я спускался вниз за газетами. Персонал отеля двигался приглушенными голосами и тихими шагами, глаза скользили по мне холодно, как будто они не совсем видели меня, американца 27 лет, который ни разу не спускался в течение дня; и я пытался убедить себя, что ночной администратор (темный костюм, стрижка под ежик, очки в роговой оправе), вероятно, пойдет на все, чтобы предотвратить неприятности или избежать суеты.

    В Herald Tribune не было новостей о моем затруднительном положении, но эта история была во всех голландских газетах, плотными блоками иностранной печати, которые дразняще висели за пределами досягаемости моего понимания. Мурд Онопгелосте. Онбекенде. Я поднялся наверх и снова лег в постель (полностью одетый, потому что в комнате было так холодно) и расстелил на одеяле бумаги: фотографии полицейских машин, пленка с места преступления, даже подписи было невозможно разобрать, хотя и не… Похоже, у меня не было моего имени, и не было никакого способа узнать, есть ли у них описание меня или они скрывают информацию от общественности.

    Комната. Радиатор. Een Americaan встретился с een strafblad. Оливково-зеленая вода канала……….


    Для загрузки необходимо включить JavaScript. Как читать и открывать типы файлов для ПК?

    Щегол PDF скачать бесплатно Донна Тартт

    Щегол

    1030 страниц · 2013 · 3,06 МБ · 28 834 загрузки · Английский

    «Щегол » — это энергичный, поразительный роман, который был встречен критиками и читателями, признан «Книгой года 2013» по версии Amazon и вошел в список бестселлеров The New York Times за 39 недель.Что делает волшебную привлекательность Золотого Воробья, так это яркий характер с сильным впечатлением, чарующий голос, смешанный с затаенным ожиданием, иногда перекрывающийся спокойствием философа с тайнами. сокровенные тайны любви, людей, искусства. Красивое произведение, которое не дает уснуть всю ночь, вызывает желание познакомить всех друзей со старой сказкой о потерях, темных, жестоких заговорах судьбы.

    Впервые опубликован в литературе в 2013 году, а в 2014 году удостоен Пулитцеровской премии по литературе.В апреле 2014 года Донна Тартт была включена журналом Times в список ста самых влиятельных людей мира. Хотя с юных лет она проявляла свои писательские способности, когда-то считавшаяся вундеркиндом американской литературы, но Донна Тартт сочиняла очень мало. В 53 года «Золотой воробей» — это всего лишь ее третий роман, на завершение которого у нее ушло 11 лет.

    История мальчика Тео Декера, тринадцатилетнего жителя Нью-Йорка, чудом выжившего в аварии, унесшей жизнь его матери.Отвергнутый своим биологическим отцом, Тео был близок к своей семье, был богатым другом. Странный для нового дома на Парк-авеню, подавленный тем, что у него не совпадал голос с друзьями из той же школы, и убитый горем, мучимый постоянной ностальгией по матери, мальчик цеплялся за одну вещь, он напоминал ей, что помнит ее мать: это была бесценная картина «Щегол» голландского художника Карела Фабрициуса в Метрополитен-музее. Картина обладает таинственной привлекательностью, которая постепенно втягивает Тео в мир криминального искусства.Во время своей взрослой жизни Тео ушел в мир гостиной богатых и пыльных лабиринтов антикварного магазина, где вы работаете. Он был один в своем собственном мире, он любил кого-то и был в центре постоянно затягивающейся спирали, опаснее, чем когда-либо.

    Щегол Ссылка для скачивания в формате PDF

    Аудиокнига недоступна | Audible.com

    • Эвви Дрейк начинает больше

    • Роман
    • К: Линда Холмс
    • Рассказал: Джулия Уилан, Линда Холмс
    • Продолжительность: 9 часов 6 минут
    • Полный

    В сонном приморском городке штата Мэн недавно овдовевшая Эвелет «Эвви» Дрейк редко покидает свой большой, мучительно пустой дом спустя почти год после гибели ее мужа в автокатастрофе.Все в городе, даже ее лучший друг Энди, думают, что горе держит ее взаперти, и Эвви не поправляет их. Тем временем в Нью-Йорке Дин Тенни, бывший питчер Высшей лиги и лучший друг детства Энди, борется с тем, что несчастные спортсмены, живущие в своих самых страшных кошмарах, называют «криком»: он больше не может бросать прямо и, что еще хуже, он не может понять почему.

    • 3 из 5 звезд
    • Что-то заставило меня продолжать слушать….

    • К Каролина Девушка на 10-12-19

    Щегол Донны Тартт

    ***Победитель Пулитцеровской премии за художественную литературу 2014 года. Поздравляем, Донна Тартт!***

    «И я надеюсь, что здесь есть какая-то большая истина о страдании или, по крайней мере, мое понимание этого — хотя я пришел к выводу, что единственные истины, которые важны для меня, — это те, которые мне не важны, и нельзя, пойми.Что тут загадочного, неоднозначного, необъяснимого. Что не вписывается в историю, что не имеет истории…

    Потому что — что, если этот конкретный щегол (а он очень особенный) никогда не был пойман или рожден в неволе, выставлен в каком-нибудь доме, где художник Фабрициус смог его увидеть? Он никогда не мог понять, почему он был вынужден жить в такой нищете: сбитый с толку шумом (как я себе представляю), огорченный дымом, лаем собак, запахами готовки, дразнящий пьяниц и детей, прикованный к полету на самой короткой из цепей.Но даже ребенок может увидеть его достоинства; наперсток храбрости, весь из пуха и хрупкой кости. Не робкий, даже не безнадежный, а устойчивый и стоящий на своем месте. Отказ отстраниться от мира».


    «Щегол» Карела Фабрициуса 1654

    Эта история начинается с террористического акта в современном Нью-Йорке, но можно также сказать, что эта история началась в 1654 году, когда Фабрициус ловкой рукой нарисовал свой шедевр, люминесцентную картину. птица, щегол. Тео Декер — ребенок, мать которого одержима искусством.Она часто пропускала покупку обеда, чтобы иметь достаточно денег, чтобы пойти в музей. Легко отказаться от пищи, когда собираешься питать душу. В частности, она хочет увидеть Щегол , и она хочет поделиться этим опытом с Тео.

    «Она никогда не видела вживую великих картин, пока ей не исполнилось восемнадцать, и она не переехала в Нью-Йорк, и ей не терпелось наверстать упущенное — «чистое блаженство, совершенный рай», — сказала она до шею в книгах по искусству и корпеть над одними и теми же старыми слайдами (Мане, Вюйар), пока перед глазами не начало расплываться («Это безумие, — сказала она, — но я была бы совершенно счастлива, если бы могла сидеть и смотреть на одни и те же полдюжины картин до конца моей жизни.Я не могу придумать лучшего способа сойти с ума».

    «У нас есть искусство, чтобы не умереть от правды».
    —- Ницше


    В 1992 году у Донны Тартт была миловидная пикси, которая вдохновляла литературных поклонников от побережья до побережья.

    Донна Тартт — мастер языка, но она действительно преуспевает, когда сочиняет людей. Это описание матери Тео предстало передо мной так, как если бы она была из плоти и крови в комнате со мной.

    «У нее были черные волосы, светлая кожа с веснушками по-летнему, фарфорово-голубые глаза с большим количеством света, а в скошенных скулах была такая эксцентричная смесь племени и кельтских сумерек, что иногда люди предположили, что она исландка.На самом деле она была наполовину ирландкой, наполовину чероки из городка в Канзасе, недалеко от границы с Оклахомой; и ей нравилось смешить меня, называя себя Оки, хотя она была такой же лоснящейся, нервной и стильной, как скаковая лошадь».


    «Мертвый щегол» Джорджа Элгара Хикса

    В музее в тот момент, когда Тео разлучают с матерью, взрывается террористическая бомба. Он больше никогда ее не увидит. Каким-то образом в замешательстве он выходит с кольцом антиквара, которое ему вручил умирающий владелец, и картиной Щегол .

    Тео на время помещают в семью своего друга Энди. Они живут на Парк-авеню, и, хотя они изо всех сил стараются, чтобы он чувствовал себя как дома, он не может чувствовать ничего, кроме благотворительного дела.

    ”Миссис. Барбур происходила из светской семьи со старым голландским именем, такая крутая, светловолосая и монотонная, что иногда казалось, что она частично обескровлена. Она была шедевром самообладания; ничто никогда не раздражало ее и не огорчало, и хотя она не была красива, в ее спокойствии было магнетическое притяжение красоты — тишина настолько мощная, что молекулы перестраивались вокруг нее, когда она входила в комнату.

    При всех деньгах миссис Барбур и предполагаемой социальной власти она не может превзойти одну вещь… кровного родственника. Она чувствует себя виноватой и испытывает облегчение, когда появляется отец Тео, которого давно нет, давно потерян. У него в носу пахнет страховкой. У него пристрастие к азартным играм, из-за которого деньги идут дождем, когда он выигрывает, но когда он проигрывает, для исправления требуется снежная буря денег. Он продает все, что можно продать из имущества жены, и вывозит Тео в Лас-Вегас.

    НЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!!

    Его отец за несколько лет снялся в нескольких эпизодических ролях в Голливуде, прежде чем его смыли.

    ”Судя по добродушному ругательству, его нечастому бритью, расслабленной манере говорить с сигаретой в уголке рта, казалось, что он играет персонажа: какого-нибудь крутого парня из нуара пятидесятых или, может быть, Одиннадцати друзей Оушена. , ленивый, пресыщенный гангстер, которому нечего терять. Но даже среди своей непринужденности у него оставался тот безумный и немного героический вид школьной дерзости, тем более волнующей, что она тянулась к осени, полуразрушенной и самозабвенной.


    Никогда бы не подумал, что Донну Тартт можно сделать похожей на Гертруду Стайн. Серьезно, с кем мне нужно поговорить об этом?

    Отец Тео сейчас не заинтересован в воспитании детей больше, чем когда он жил с Тео и его женой. Другими словами, Тео отпускают на свободу и позволяют ему бродить и делать все, что он хочет. Тео знакомится с Борисом, русским ребенком, за которым еще меньше надзора, чем за Тео, и впадает в гедонистический образ жизни, злоупотребляя наркотиками и алкоголем, который будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.Потребность в побеге становится привычкой, которая по необходимости должна становиться все более и более творческой, пока он пробирается через море таблеток и выпивки во взрослую жизнь.

    «На мраморной столешнице комода я раздавил один из моих припасенных оксиконтинов старого образца, разрезал его и расчертил в линии с помощью моей карты Christie’s и, закатав в бумажник самую хрустящую купюру, прислонился к столу, глаза влажные от предвкушения: эпицентр, бац, горький привкус в горле, а затем порыв облегчения, падение назад на кровать, когда старый сладкий пунш ударил меня прямо в сердце: чистое удовольствие, болезненное и яркое; вдали от жестяного грохота страданий.

    Интересно, был ли приятель Тартта по сценарию, Брет Истон Эллис, консультантом по описаниям употребления наркотиков, которые разбросаны по всему роману.


    Брет Истон Эллис: наркотики, вечеринки, секс-консультант.

    Тем временем Щегол следует за Тео.

    Перед отъездом из Нью-Йорка Тео возвращает кольцо, подаренное ему в музее, человеку по имени Хоби, который оказывается деловым партнером покойного.Хоби — эксперт по реставрации мебели. Он хранит части не подлежащего восстановлению антиквариата и использует эти части для замены поврежденных частей антиквариата, который можно спасти. Он также создает новые предметы мебели, сочетая филигрань с простым предметом, если дерево относится к тому же периоду. Он — художник. Он называет эти предметы мебели своими подменышами. Тео вскоре понимает, что большинство людей ищут сделки/украсть, и он без труда разыгрывает хамство, играя на их жадности. Он начинает продавать этих подменышей как настоящий антиквариат.Если кто-то жалуется, он возвращает их деньги и в то же время создает провенанс, что антиквариат был из их коллекции. Он использует это происхождение, чтобы продать следующему человеку. Гениально, незаконно, но гениально.

    Он встречает Пиппу, которая время от времени остается с Хоби. Она также пострадала во время взрыва в музее. Когда обстоятельства позволяют ему сбежать из адской дыры под названием Лас-Вегас, он снова приземляется на порог Хоби, или, лучше сказать, в гораздо большей близости от Пиппы.

    «В ужасе от того, что она собиралась поймать мой взгляд, не в силах оторвать глаз, я смотрел, как она изучает мой iPod, склонив голову: розово-розовые уши, выпуклая линия рубцовой ткани, слегка сморщенная под обжигающе-рыжими волосами.В профиль ее опущенные глаза были длинными, с тяжелыми веками, с нежностью, которая напомнила мне об ангелах и мальчиках-пажах в книге Североевропейских шедевров, которую я проверял и перепроверял в библиотеке».

    Ах да, ему плохо… на всю жизнь. Пиппа навсегда связана с его матерью не потому, что она знала его мать, а потому, что она вошла в его жизнь в тот самый момент, когда его мать покинула ее.

    ”Вы можете неделю смотреть на картинку и больше никогда о ней не вспоминать. Вы также можете посмотреть на картинку на секунду и думать о ней всю свою жизнь.

    Тео уже давно не может смотреть на Щегол . Это непреодолимый котел боли, вины, красоты, потери и вожделения порядка страсти Голлума к Единому кольцу. Если он будет смотреть на него слишком часто, он станет полностью одержимым.

    «Я думал обо всех местах, где я был и обо всех местах, где я не был, о мире потерянном, огромном и непознаваемом, о грязном лабиринте городов и переулков, о далеко дрейфующем пепле и враждебных необъятностях, об упущенных связях, о вещах. потерян и так и не найден, а моя картина унесена мощным течением и уплывает куда-то там: крошечный осколок духа, слабая искра, качающаяся на темном море.


    Автопортрет Фабрициуса

    Итак, картина украдена, развезена по стране, потеряна, найдена, снова украдена и, наконец, снова найдена. Итак, мальчик взорван, потерян, найден, потерян, потерян, потерян, и смеем ли мы надеяться, что его снова найдут? Эта книга полна красивого лирического языка и набора персонажей, которые могли бы соперничать с книгой викторианской эпохи. Я не мог не болеть за Тео так же, как я болел за Дэвида Копперфилда и Оливера Твиста.Даже когда он окружен людьми, даже людьми, которые с радостью предложат ему любую помощь, которую он только пожелает, он одинок, пойманный в круговорот горя, которым нельзя поделиться или снять с себя бремя. Жизнь, которую он должен был иметь, была у него отнята, и теперь он прикован к незаконнорожденной жизни, как Щегол Фабиция. Жизнь, которую никогда не понять до конца, и жизнь, ставшая почти невыносимой из-за воспоминаний о полете.

    «Ибо если за этой картиной во времени последовали бедствия и забвение, то и любовь тоже.Поскольку оно бессмертно (а оно есть), у меня есть малая, светлая, неизменная часть этого бессмертия. Это существует; и продолжает существовать.

    Post A Comment

    Ваш адрес email не будет опубликован.