Россия литература: Произведения российских писателей читать онлайн бесплатно. Скачать художественные книги русских авторов бесплатно на портале «Культура.РФ»

Содержание

интервью c литературным критиком Константином Мильчиным — T&P

Литературный критик, журналист, теле- и радиоведущий Константин Мильчин начал читать курс, посвященный современной российской и иностранной литературе: с 90-х годов и до наших дней. «Теории и практики» узнали у него, зачем читать современную литературу, если есть Толстой, почему важно изучать творчество Сергея Минаева и Оксаны Робски и почему писателям из России больше никогда не дадут Нобелевскую премию.

— Начнем, наверное, с самого общего вопроса: зачем вообще нужно изучать современную русскую литературу, если у нас есть Толстой?

— А зачем изучать Толстого, если есть Гомер? Во-первых, Толстой рано или поздно закончится, даже если читать все его письма и комментарии к ним. Достоевский тоже ограничен в количестве томов, в то время как русский роман продолжается. Может быть, Толстой и отвечает на все глобальные вопросы, но на вопросы повседневные он отвечает только применимо к определенному контексту. Кроме того, если хочется узнать что-нибудь о Толстом, нужно читать, например, Павла Басинского, а это уже современная русская литература.

— Тогда более частный вопрос: почему вы поделили ваш курс на главы в два года? Это маленький цикл жизни русской литературы?

— С одной стороны, это самое простое деление. С другой стороны, в каждом году можно выделить ключевые события, писателя, который особенно громко прозвучал, или жанр, который внезапно появился. Какое-то общественное потрясение, которое не могло не отразиться на литературе. Это самое ленивое деление, но в нем есть своя внутренняя логика: пытаешься рассказать не только о скандале или об открытии, но и посмотреть более глобально, увидеть, что было вокруг. Попытаться рассказать о литературе последовательно было прежде всего интересно мне самому: я пришел поспорить, что русская идея имеет достаточную глубину во времени. И на первом занятии мы об этом поспорили.

— Почему вы решили говорить не только о высокой литературе, но и о низкой? Как в вашем курсе оказались Гришковец и Робски?

— Высокая и большая литература не справилась с той задачей, которую на нее возлагали, — а во многом у нее был карт-бланш на общественные изменения.

В конце 80-х и начале 90-х писателей действительно слушали, на лекции собирались огромные аудитории; когда Солженицын ехал по России, его встречали толпы. Но литература не задалась никакой социальной инженерией, не изобрела нового человека, не справилась с задачей. А литература горизонтальная и низкая взяла на себя эту задачу: по мере того как выходили романы сначала Робски, а потом Минаева, повышалось благосостояние среднего класса, и все люди читали эти книжки просто потому, что они описывали, как этот класс устроен. Можно сказать, что низовая литература в России взяла на себя важную функцию: она описывала мир среднего класса. Во Франции или в Англии это было не обязательно, там и так все было понятно.

— И что же, Робски войдет в учебники? По ней будут анализировать быт Москвы 2000-х годов?

— В учебники не войдет. Но для историков повседневности фельетоны и низкие жанры — это самое любимое, неистощимый источник вдохновения и деталей. Париж времен Реставрации и Июльской монархии удобно описывать не только на основании высокой прозы вроде Бальзака, но и на основании зарисовок тех времен и фельетонов.

— Как вы думаете, почему эти большие ожидания от литературы 90-х провалились?

— А почему все повалилось в 90-е, строго говоря? Почему мы думали, что начнем жить свободно, богато и дружить со всем миром? Это сложный вопрос, он выходит за пределы русской литературы. На каком-то этапе мы жили относительно свободно, на каком-то — относительно богато, на каком-то мы дружили со всем миром, но это пришлось на разрозненные периоды времени. Строго говоря, в 90-е все ожидания не оправдались, если мы говорим о массовых ожиданиях.

— Вы думаете, российская публика в целом недооценивает свою литературу?

— Скорее переоценивает. Повторю еще раз: у нас на литературу возлагаются слишком большие ожидания, литература играет роль и парламента, и суда. От литературы у нас слишком многого требуют и ждут, у нас слишком завышенные представления о ней. А литература никому ничего не должна.

— Чего тогда нужно ждать от литературы?

— Литература должна давать пищу для ума. Это доступное всем развлечение, которое еще и занимает твой мозг, поэтому единственное, что должен писатель, — это заставить человека думать. Чем лучше писатель, тем больше он заставляет человека думать, и для этого есть миллион разных способов. Идеи можно передавать просто и сложно, сюжетом или прямыми мыслями. Толстой в «Войне и мире» все подробно объясняет, а Достоевский работает по-другому — сюжетом и спорами героев. А постмодернистская литература выворачивает все наизнанку. У Сорокина нет прямого высказывания; у Пелевина его так много, что приходится думать, что же именно он хотел сказать. Любая хорошая литература должна заставлять думать, но при этом она может еще и развлекать. Это тоже не стыдно.

— У вас есть соображения на тему того, как нужно пересмотреть школьную программу?

— У меня есть давняя идея, что в школьной программе должна быть история кино. Одна из функций литературы в школе, помимо знакомства с шедеврами мировой литературы и обучения настоящему языку, это еще и искусство коммуникации. Когда мы читаем письма Татьяны к Онегину и наоборот, то, строго говоря, учимся писать письма. Для людей нового поколения кино — ровно такая же коммуникация, как и литература.

Может быть, этот бум прошел, но он может снова появиться.

— А из литературной программы вы кого-нибудь убрали бы?

— Я очень не люблю Тургенева и с удовольствием заменил бы его на Лескова. А у Гончарова оставил бы один роман, а не два. В школьной программе есть и «Обломов», и «Обыкновенная история», а «Обрыва» почему-то нет. Я бы, например, оставил «Обломова» и включил «Фрегат „Паллада“», чтобы показать, что у нас всегда умели писать нон-фикшн.

— А кого добавили бы?

— Мне кажется важным показать литературу разных народов России, чтобы школьники имели представление о том, что у татар есть свои национальные поэты, а у якутов — замечательный эпос. Это очень важно для собирания страны и поддержания ее в собранном состоянии — хотя, конечно, может вызвать и конфликты, и агрессию. Может быть, об этом нужно говорить на уроках географии, а не литературы. Об этом нужно серьезно подумать.

— А из самых современных — Сорокин, Пелевин?

— Пелевин, безусловно, войдет в школьную программу; с Сорокиным сложнее: это литература, которую может быть сложно рекомендовать читать детям. С другой стороны, что школьник понимает об Анне Карениной? Это роман про взрослую жизнь, про взрослые проблемы. Я искренне верю, что Прилепин попадет в школьную программу, а вчера на лекции я вообще сказал, что, может быть, он еще и станет императором.

— Роман Волобуев в интервью журналу «Сеанс» сказал, что Cahiers du Cinéma и вся французская критика расцвели на французской «новой волне». Критика — штука прикладная, и в России по факту критики нет, потому что кино как такового нет. Что бы вы сказали в этом контексте про литературу, про состояние критики и литературы сейчас?

— Критиков сейчас не очень много, но слушают ли их? Ко мне на лекцию пришло сто человек: получается, что я кому-то нужен. Конечно, был момент в начале 90-х, когда критики и писатели имели огромное влияние, газета «Литературное обозрение» выходила миллионным тиражом. Сейчас тиражи падают у всех, а в СМИ критика существует ровно потому, что считается приличным иметь книжную рубрику. Это хорошее положение дел или плохое?

— Как вы видите будущее профессии: нужны ли будут критики, если каждый успешно справляется с этой задачей сам в своих социальных сетях?

— Вечный вопрос. Социальные сети принесли в мир профессиональных оценщиков депрофессионализацию, но дальше мы видим странный процесс: либо человеку это надоедает, либо из него получается профессионал. Паблик «Зеленая лампа» — это профессиональная критика или непрофессиональная? По факту уже даже более профессиональная, чем многие мои коллеги. Диплома критика не существует: я историк по образованию, а среди моих коллег есть и технари каких-то страшных профессий, они тоже хорошие профессионалы.

«У нас литература играет роль и парламента, и суда: от нее слишком многого требуют и ждут, у нас слишком завышенные представления о ней»

Понятно, что ты не можешь стать критиком, не читая литературу, не понимая, как она устроена. Это же, наверное, верно и про кино: далеко не у всех критиков есть профессиональное киноведческое образование. По факту для того, чтобы стать книжным критиком, нужно прежде всего любить читать и этим регулярно заниматься с детства. Да, хорошо получить какое-нибудь гуманитарное образование, но это не обязательно.

— Зачем вообще нужна критика?

— Для одной моей радиопередачи я придумал такое объяснение: где-то есть читатель, он тоскует, а с другой стороны города тоскует книга. Если их соединить, то всем будет лучше. Критика может решать глобальные проблемы, формировать вкусы поколения, но в первую очередь важно помочь читателю и книге встретиться.

— Вам всегда есть что сказать по поводу той или иной книги?

— Если ты пишешь текст, который писал сотни раз до этого, то это плохой текст: он должен быть прежде всего тебе самому интересен. И это не так просто. Самый трудный день в году для литературного критика — день вручения Нобелевской премии. В этот день мне иногда кажется, что премию получаю я: звонки раздаются раз в полчаса, и в ответ каждый раз нужно придумывать и говорить что-то новое, другими словами.

— Самый интригующий вопрос из синопсиса ваших лекций — как раз про Нобелевскую премию. Вы обещаете рассказать, почему русским писателям не дадут Нобелевскую премию, — и почему же?

— Можно считать, что у нас какому-то писателю в этом году дали Нобелевскую премию, хотя непонятно, насколько она русский, насколько она писатель. Моя позиция по этому вопросу заключается в том, что премию дали за советскую литературу: отчасти это подтверждает мой тезис, что мы никому не интересны, потому что мы уперлись в 1991 год. Вся русская литература — и либеральная, и почвенническая, и думающая — пытается ответить на вопрос, что же случилось с нами в 1991 году. А Алексиевич начала раньше, она произрастает из советского времени, и этот вопрос ее волнует намного меньше. Она больше занимается тем, что случилось в 1985-м, в 1955-м.

— Что нужно, чтобы все сдвинулось?

— Виктор Топоров, замечательный санкт-петербургский критик, говорил, что нужна война, чтобы что-то сдвинулось. Война идет уже полтора года, но ничего не происходит. Я вчера рассказывал о нескольких сильных текстах про войну на юго-востоке Украины, там есть интересные образы, но это скорее журналистские публицистические тексты. Был прекрасный репортаж человека, который перемещался в багажнике машины в противотанковом отряде, или история про военного, который после боя читал стихи Веры Полозковой. Ни то ни другое не является ни Хемингуэем, ни Ремарком, ни Виктором Некрасовым, ни Бондаревым. Трудно сказать почему — может быть, должно пройти время. По итогам чеченских войн у нас есть как минимум Бабенко: у него есть стиль, интересная манера описывать свой военный опыт, но классиком он не стал. Хотя мне кажется, что у него есть задатки настоящего писателя, который видит происходящее не как журналист, но писатель: сразу же осмысливает события, упаковывает их заново. Проблема заключается в том, что для того, чтобы попасть в историю, нужно написать роман, а русский роман находится в печальном состоянии. Романы у нас не пишут: появляются хорошие книги, но среди них нет великих романов. Спрашивать о том, когда они будут, все равно что спрашивать о ценах на масло. Мой ответ — не знаю. Я просто надеюсь, что они когда-нибудь будут.

Журнал «Русская литература» — Пушкинский Дом

En

Журнал «Русская литература» ‒ научное рецензируемое периодическое издание, посвященное истории отечественной словесности на всем протяжении ее существования. Одной из актуальных задач журнала является репрезентация современного состояния академического литературоведения в таких областях, как фольклористика, история древнерусской литературы и литературы XVIII века, классического наследия XIX ‒ начала XX столетия, литературы новейшего периода, включая культурные локусы метрополии и диаспоры, а также взаимосвязи русской и иноязычных литератур. Особое внимание уделяется историко-литературным исследованиям, биографическим и текстологическим разысканиям, публикации архивных материалов, в том числе освещающих историю науки о литературе.

Журнал входит в перечень рецензируемых научных изданий, рекомендованных ВАК по специальности:
10.01.01 – Русская литература (филологические науки)

Индексируется в РИНЦ (Импакт-фактор 0,185), в Scopus (SJR 0.108) и в Web of Science (WoS), Arts & Humanities Citation Index (AHCI), Core Collection (для журналов, входящих в AHCI, Импакт-фактор не рассчитывается ввиду особенностей предметной области).

Главный редактор – Всеволод Евгеньевич Багно

Учредители:
Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук; Российская академия наук, Отделение историко-филологических наук.

Журнал основан в 1958 году. Выходит четыре раза в год.

Издается под руководством Отделения историко-филологических наук РАН.

Язык издания – русский.

Журнал зарегистрирован Министерством печати и информации Российской Федерации

Регистрационный номер 0110194 от 4 февраля 1993 г.

ISSN 0131-6095

Адрес редакции: 199034, Санкт-Петербург, наб. Макарова, 4.

Телефон/факс: (812) 328-16-01
e-mail: [email protected]

Зав. редакцией – Инга Феликсовна Данилова

Журнал выпускается на бумажном носителе и распространяется по подписке. Индекс: 70783. Сканированная версия размещена на сайте соучредителя – Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН.
Архив журнала доступен по ссылке

«Русская литература» является некоммерческим изданием. Плата за публикацию с авторов не взимается. Гонорар не выплачивается.

Россия и русская литература в современном духовном контексте стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 2009.

Представленные в сборнике работы показывают, что русская литература, классическая и современная, русская культура, русская духовность являются существенным фактором в духовном пространстве, в современной культуре стран региона Центральной и Юго-Восточной Европы, оказывали и оказывают значительное влияние на их формирование. В то же время ясно, что имидж России и россиянина в общественном сознании этих стран — неоднозначны, они во многом зависят от политической ситуации, от той роли, какую Россия (и СССР) играла или стремилась играть в мире и как эту роль осуществляла. Во всяком случае, самой надежной константой в формировании образа России в современном мире и по сей день остается русская классика.
Книга предназначена для преподавателей зарубежной литературы, студентов филологических и исторических факультетов, для широкого читателя, интересующегося ситуацией в современном мире.

The articles prepared within the framework of the project demonstrate that both classical and contemporary Russian literature, as well as Russian culture and spirituality serve as an essential force shaping spiritual environment and contemporary culture of the countries of Central and South-East Europe. At the same time we realize that the images of Russia and Russians reflected in the public conscience of these countries is rather ambiguous and depend largely on the political situation, on the role that Russia (and the USSR) used to play or strived to play on the global scale. In any case, Russian classics constantly remain the most reliable instrument that forms Russia’s image in today’s world.
The book can be used by teachers of foreign literature, philology and history students, and just by any reader interested in today’s world and literature.

Содержание

Предисловие

И. Адельгейм. «Север — моя фабула…» (Россия в прозе Мариуша Вилька)

Ю. Богданов. О восприятии русской литературы в Словакии после 1945 г.

Ю. Гусев. Достоевский глазами Д. Лукача

Г. Ильина. Судьба одной книги (М. Крлежа, «Поездка в Россию. 1925»)

О. Кириллова. Сербские переводы Б. Акунина. К проблеме перевода непереводимого

М. Проскурнина. Роль русской (советской) культуры в творчестве Кочо Рацина

Н. Старикова. Поэзия Анны Ахматовой в Словении

А. Стыкалин. Советское искусство как фактор художественной жизни стран Центральной Европы во второй половине 1940-х годов

В. Хорев. Достоевский в сознании польских писателей XX века

О. Цыбенко. «Крестьянская вселенная» В. Распутина, В. Белова, В. Шукшина в польском восприятии

С. Шерлаимова. Спор о русской цивилизации и творчестве Достоевского. Бродский против Кундеры

Л. Широкова. Русский как персонаж словацкой литературы второй пол. XX — нач. XXI в.

Н. Пономарева. Комедии Станислава Стратиева и драматургия Владимира Маяковского и Николая Эрдмана. Типологические параллели

Reading in Russia — Русская литература между читателем и писателем: от соцреализма до соцарта

1Можно утверждать, что фундаментальный сдвиг, происшедший в русской литературе, с которого начинается т. н. “эпоха 1920-х,” связан с изменением статуса читателя. В послереволюционную эпоху читатель стал центральной фигурой литературного процесса. Связано это было с резким ростом того, что на языке тех лет называлось “читательской массой.” Формирование т. н. “массового читателя” имело ключевое и до сих пор не вполне осмысленное влияние на раннесовесткий литературный процесс. Причем, далеко не только институциональное, но куда более глубокое. Именно читатель – его новый ментальный и культурный профиль, его горизонт ожиданий, его невероятный количественный рост – стали для советских писателей настолько разительной приметой новой действительности, что превратили читателя в объект литературы. Этим литература 1920-х годов радикально отличается от литературы как предшествующего периода (прежде всего, от литературы Серебряного века), так и от литературы 1930-х, т. е. от литературы соцреализма. Речь идет о трех аспектах:

    • 1 См.: Добренко 1997

    об изменении роли и функций читателя в потреблении литературы.1

  1. об изменении роли и функций читателя в производстве литературы.2
    И, наконец,

  2. о том, что читательская оптика начала менять самую литературу. Haстолько, что читатель стал ее героем.

2Читатель почти всегда является адресатом, но редко – героем. В 1920-е годы он впервые стал персонажем. Не в буквальном смысле, разумеется.

3Речь идет о сказе, который произвел стилевую революцию в 1920-е годы. Об этом много писали в 1970-80-годы Г. Белая, М. Чудакова и др. исследователи. Но они говорили о сказе как о показателе ориентации литературы на нового читателя. Я же хотел бы обратить внимание на совершенную новизну раннего советского сказа и его отличие от сказа Гоголя, Лескова или Ремизова, у которых сказ был результатом откровенной стилизации. В 1920-е годы он стал чем-то значительно большим, чем стилевой прием. Возникло то, что я назвал бы ситуацией сказа.

  • 3 Гоголь 1949-1950, 6: 34. Некоторые относят его к Повестям Белкина, но там все же следует говорить о(…)

4В новой русской литературе сказ восходит к Гоголю, для которого художник “описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии.”3 Однако писательское ‘гляденье’ есть письмо. Это письмо национальной стихии. Разница между гоголевским и лесковским сказом и сказом Зощенко и Бабеля, Пильняка и Платонова, Вяч. Шишкова и А. Неверова, Л. Сейфуллиной и Вс. Иванова, ранних Леонова и Шолохова в том, что в ХIХ веке сказ, ориентация на низовую речь был только остраняющим приемом. Причем, этот прием не только не имел ничего общего с ориентацией на читателя, но был прямо ориентирован на то, что читатель – Другой по отношению к стилизуемой языковой стихии. Иначе говоря, не герои были читателями. И именно это несовпадение субъекта повествования и читателя было основной характеристикой литературного сказа в ХIХ веке, это и делало его остраняющим приемом. Персонаж был характерологически Другим для читателя. В 1920-е же годы функция сказа изменилась принципиально – читатели стали героями. Субъект сказа стал и его потребителем. Персонажи Зощенко и стали его читателями. Условно говоря, гоголевские Вечера писались не для пасечников, от имени которого велось повествование, а рассказы Зощенко писались для тех, от лица кого выстраивался нарратив (хотя и не исключительно, разумеется). Разница между Рудым Панько и господином Синебрюховым в том, что первый не мог реализоваться как читатель, а последний именно им и был. Но не только герой перестал быть Другим для читателя. Уникальность ситуации состоит в том, что другим стал сам читатель.

5Указав в “Иллюзии сказа” на напряжение, возникающее в сказовой форме между письмом и устной речью, Б. Эйхенбаум в 1918 году первым ощутил в современном ему сказе принципиальную новизну. Чего в 1918 году нельзя было предвидеть, так это того, что произойдет радикализация приема, на фоне которой прежний сказ сам окажется иллюзией. Спустя год, в работе “Как сделана ‘Шинель’ Гоголя” Эйхенбаум выделит два типа сказа – повествовательный и воспроизводящий. В последнем он отмечал мимику, жестикуляцию, розыгрыш, декламацию, актерство. Он писал о Гоголе, чей опыт оказался в 1920-е годы особенно востребованным, прежде всего, по причине демократизма его письма, ориентированного на устную низовую речь (что подробно рассматривал в 1925 году в книге Гоголь и натуральная школа В. Виноградов). Именно гоголевский сказ будет определен Эйхенбаумом как стилистический остраняющий прием, как маска (отсюда – метафоры лицедейства). Именно через образ маски рассматривала критика в 1920-е годы творчество Зощенко, просмотрев или не посмев указать на главное: зощенковский “обыватель,” “мещанин” не был маской. Он был массовым читателем Зощенко. И этим сказ 1920-х годов принципиально отличался от сказа XIX века. Эта ориентация на чужое слово, ставшее своим, привнесло в литературу 1920-х годов диалогизм и многоголосие. 1920-е годы – это тот редкий случай, когда социология чтения стала буквально стилеобразующим фактором, подобно тому, как таким фактором в соцреализме станет социология письма.

6Поэтому сказ – это не просто форма. Вот почему я говорю о ситуации сказа, которая с приходом соцреализма стала по всем параметрам невозможной. Функционально сказ опирается на реального читателя, тогда как соцреализм – на идеального. Стилистически сказ опирается на низовой язык, тогда как соцреализм на возвышенный идеологический дискурс, в меру суггестивный и стилистически нейтральный. В сказе соблюдается ироническая дистанция по отношению к читателю, тогда как соцреализм предполагает деперсонализированный характер отношения автора к читателю.

7Эти новые эстетические параметры были заложены в самом начале имплементации соцреализма. В дискуссии 1934 года о языке была окончательно сформулирована линия на т. н. “нейтральный стиль” и отказ от эксцессов сказа и какой бы то ни было ориентации на “низовой язык.” В ходе дискуссии 1936 о формализме и натурализме всякие художественные эксперименты были объявлены проявлением формализма, но в особенности – стилевые и в частности, сказовые: оборотной стороной формализма был объявлен натурализм, проявлением которого и была ориентация на разговорную речь.

8Новый читатель отказывался узнавать себя в героях этой литературы. Радикальный сдвиг, происшедший в соцреализме состоял не в том, что, как утверждает Б. Гройс, Сталин реализовал демиургический потенциал авангардного художника, но в том, что соцреализм, превратив литературного персонажа в биографического автора, превратил потребителя в производителя, сбалансировав ситуацию 1920-х годов. Если читателями литературы 1920-х годов были зощенковские Синебрюховы, неверовские Марьи-большевички и бабелевские конармейцы, то идеальным соцреалистическим читателем был главный писатель страны – Сталин.

9Широко известна реакция Сталина на Зощенко и Платонова. У первого он не принял именно иронической дистанции, насмешку, неуважение по отношению к читателю (т. е., по сути, к самому себе!), назвав его пошляком и обвинив в пустом смехачестве. Реакция идеального читателя Сталина на Платонова была еще более характерной, и касалась отнюдь не только идеологических моментов (на что чаще всего обращают внимание), но именно языка. Величайший русский прозаик ХХ века, именно здесь, на стыке читателя и писателя, в сказовом сдвиге Платонов достиг того, что в русской прозе ХХ века не удалось никому. Он оказался единственным, кому удалось прорваться в зазеркалье советского языка, главным кодификатором которого был главный писатель и читатель страны Сталин. Среди замечаний Сталина на полях повести “Впрок” интереснее всего не брань не выбиравшего выражений вождя, но его возмущение языком Платонова: “это не русский, а какой-то тарабарский язык.” И действительно, здесь сталкиваются две грандиозные языковые проекции: публичная, явленная Сталиным, и платоновская – зазеркальная. Одна не узнает себя в другой. Сталинский язык – подчеркнуто правильный, его “слова, как пудовые гири, верны” – не только по содержанию, но именно грамматически. Сталин пишет как Гоголь – бесконечными тавтологическими синтаксическими конструкциями, как будто стилизуя идеального читателя – самого себя. Платонов пишет точно также. Производство тавтологии – одна из отличительных черт гоголевских нарративов. Андрей Белый не случайно говорил о связи гоголевской тавтологии с энтропией и, в конце концов, с безумием. Безумие платоновского мира – это вывернутый наизнанку мир сталинских нарративов. “Тарабарский язык” Платонова – это перевернутая, остраненная правильность сталинской речи, грамотной “по форме” и тарабарской “по содержанию.”

10Герой Мы Замятина замечает об О-90, что “у ней неправильно pacсчитана скорость языка, секундная скорость языка должна быть всегда немного меньше секундной скорости мысли, а уже никак не наоборот.” Но может быть, именно оттого, что у О-90 язык работает скорее мысли, она – счастливый “государственный житель. ” Ведь именно так и должен работать стандартизированный идеологический язык, фактически предвосхищающий, а никак не оформляющий мысль. Сталин работал образцово – именно так. Его “языком” фактически является логика, “учение,” предвосхищающие “мысль,” которая фактически является письмом. Эта сталинская “диалектическая логика,” переворачивающая смыслы, и отразилась в платоновском языке, в котором вообще бесполезно искать логику. Этот язык зафиксировал мир между логиками. Подобно тому, как сталинские логемы производят опустошенные языковые конструкции, платоновский текст – в каждом своем периоде – расширяет минные поля смыслов.

  • 4 Рыклин 2002: 51-52.

11С другой стороны, в сталинской культуре, как заметил М. Рыклин, сделано все, чтобы не видеть частностей.4 Этой оптикой в совершенстве владел Сталин. Его тексты тотально метафоричны и абсолютно непрозрачны. Иное дело – мир Платонова. Это мир, который потерялся в щелях языка, откуда его надо “выковыривать,” расшифровывать, расшивая едва ли не каждое словосочетание. Это только кажется, что в мире этом есть какието метафоры. На самом деле, он абсолютно буквален. В нем надлежит понять самое соединение слов едва ли не в каждом втором словосочетании.

  • 5 Подорога 1989: 110.
  • 6 Там же.

12Коммуникативная стратегия сталинизма основана на текстуализации власти, т. е. власть есть священный текст, записанный до всякой речи. “Марксизм-ленинизм” функционировал здесь именно в качестве сакральных текстов.5 То же можно сказать и о сталинских текстах, многие из которых (но далеко не все) хотя и могут быть отнесены к перформативным практикам, никогда не несли той перформативной нагрузки, которую несли выступления Гитлера или Муссолини. Текст (не речь!) Сталина был текстом власти. Иное дело – текст о власти. Сталинская культура – это культура текстуального беспокойства, занятая измерением разрыва между реальностью и текстом, с одной стороны, и между сакральным текстом, произведенным или одобренным Сталиным, и любым индивидуальным текстом, с другой. Поскольку Сталин осуществлял высший акт письма, занятие письмом становилось политически опасным. Но одновременно, поскольку самое формирование массы проходило через процедуры правильного чтения текстов власти,6 письмо было и самым важным занятием. Отсюда – не только статус советских писателей, но и сталинское внимание к тексту. Отсюда же – и внимание ко всякой неконвенциальности. Отсюда невозможность сказа как такового.

13Уничтожение героев революции в сталинизме – людей речи, риторов, ораторов привело не только полному растворению речи в письме, но и к невозможности чтения. Как замечает Валерий Подорога, “правильное” чтение в сталинизме невозможно в принципе, и всякий, кто пытается правильно читать, подвергает себя опасности быть обвиненным в искажении “буквы” или “духа” текста: “Не то оказал, там сболтнул лишнего, тут оговорился, здесь совершил языковую ошибку и т. п., — вся эта совокупность ‘легкой’ социальной патологии, все эти афазии, апраксии, агнозии не признавались в сталинской машине террора за нечто ‘случайное,’ а толковались как подлинные знаки-следы политического бессознательного, как очевидное проявление потенциальной вины каждого человека перед властью. ”7 Нужно ли говорить, что платоновские тексты – настоящий склад подобных “случайностей.” Его герои, эти, по точному определению Мераба Мамардашвили, идиоты возвышенного, зазеркально отражают советского идеального читателя и почти поголовно страдают афазией, апраксией, агнозией – причем, в тяжелой форме. Описки можно трактовать как проговорки, но сознательное, поставленное на поток производство проговорок – это уже даже не знаки-следы, но политическое бессознательное, поданное в форме потока сознания.

14То, что Сталину казалось тарабарщиной, то, что многим читателям кажется неким “затруднением” при чтении Платонова, то, что исследователям иногда представляется некими метафорами, на самом деле, следует понимать вполне буквально. Так, буквально, должна быть понята каждая неправильность, каждый вызов конвенции. Как луч из зазеркалья. Только не растеряв эти лучи, но собрав их воедино, мы сможем получить мощную вспышку, которая в состоянии осветить непрозрачный платоновский текст и вскрыть природу соцреалистического текста, автором которого стал вчерашний советский читатель – призванный в литературу ударник, прошедший через литературную учебу, учебу у классиков и Литинститут.

15Лев Славин рассказывал, как застал однажды Платонова, читающим книгу маститого советского автора:

  • 8 Цит. по кн.: Сарнов 2009: 788.

Он сидел в кресле с книгой в руках. Поднял голову. Вижу: его некрасивое, простонародное, прелестное лицо светится веселостью. Заглянет в книгу и тихо засмеется. Это был довольно известный в ту пору роман, отнюдь не юмористический — наоборот сугубо «проблемный». Спрашиваю:
— Что вас так смешит?
Он говорит:
— Знаете, если бы это было написано немножко хуже, это было бы совсем хорошо.
Это был смех удивления. Платонова поразили почти пародийные несообразности этой книги, и впечатление его тотчас вылилось в этих немногих, убийственно метких словах.8

16Иначе говоря, если бы писатель Кочетов писал хуже, он писал бы языком своего читателя, какого-нибудь Дванова или Копенкина. Эстетическую стратегию Платонова никак нельзя свести просто к пародии, к работе с плохим языком, с ориентацией на “плохую” литературу, “плохой,” искаженный косноязычием и малограмотностью его героев, “не русский, а какой-то тарабарский язык. ”9 Бывший поэт-пролеткультовец, Платонов знал низовую идеологическую графоманию, из которой вырастал “плохой язык” лучше, чем кто-либо. Однако его отношение к этому языку было сугубо эстетическим.

17Можно сказать, что оба они, Сталин и Платонов, создали две радикальные версии советского письма. Одна – радикально нормативная и нормирующая, другая, напротив, – радикально остраняющая. Публичный советский язык и язык Платонова подобны эвклидовой и неэвклидовой геометрии, оперирующей в одном и том же пространстве власти. Языковая геометрия Платонова обладает однако колоссальным взрывным смыслообразующим потенциалом – она вскрывает правила языковой игры с такой глубиной, рядом с которой соцреалистический роман похож на жалкие эвклидовы формулы для начальных классов школы рядом с теорией относительности. Подобно Эйнштейну, Платонов открыл колоссальный взрывной потенциал языка, освободил его энергию. Именно в этом заключена высшая социальность платоновской прозы. Ведь язык был основой Советской власти. Сам советский социализм был в значительной мере продуктом репрезентации. Сам вождь был продуктом языка. Не удивительно, что всякая атака на язык должна быть понята как атака на строй, на режим.

18Здесь следует вернуться к Зощенко, который брал слово одного социолекта, погружая его в иной. Зощенко остранял язык через героя и повествователя, но он не занимался декодированием языка. Он высмеивал, а не выстраивал. Зощенко и Платонов работали с одним и тем же языком, но кажется, как будто с разными. Зощенко работал с языком незастывшим, а Платонов – с окостеневшим. Они видели в современном им языке разное. Зощенковский повествователь – продукт сказовой стратегии. Продукт же платоновского нарратива, лишь использующего сказовые стратегии, но, конечно, сказом не являющегося, – утраченный в конвенциальном советском идеоязыке смысл (у Зощенко такой задачи нет). На рубеже 1930-х годов этот смысл еще мог быть остранен через языковой сдвиг. Когда соц-арт начал работать с советскими идеологическими клише, находившимися в позднесоветскую эпоху уже в такой степени автоматизированности, что смысл их был полностью стерт, для стилевой дефибрилляции языкового сдвига было уже мало. Сам советский текст превратился в эстетический объект, так что, как остроумно заметил Борис Гройс, простое воспроизведение речи Брежнева может восприниматься как постмодернистский жест. Поэтому стратегией соц-арта стало остранение советской идеологической продукции через эстетизацию.

19Зощенковский господин Синебрюхов прежде всего вызывает в читателе смех. Потому мы говорим о юморе (или – о сатире) Зощенко, что в отношении к Платонову приложимо лишь в очень незначительной степени. Если Зощенко смешон, то Платонов проблематичен. Именно потому, что стратегия Зощенко была куда более доступной, он, в отличие от Платонова, проблематичность которого была уникальной и непонятной, и стал объектом атаки в 1946 году. Среди повторяющихся на полях повести “Впрок” сталинских ремарок слова “пошляк,” “балаганщик” и “беззубый остряк” особенно интересны: именно этими характеристиками наградит Сталин Зощенко в 1946 году. Язык Зощенко был понятен. Язык Платонова – нет. Но для образцового советского читателя неприемлемы оба. Это и неудивительно: работа с идеологическими текстами специфична, поскольку идеологические клише и конвенции рассчитаны на автоматизм. Зощенко их только остраняет. Платоновский же текст рождает сопротивление. И в этом принципиальная разница между ними.

20Платоновские герои не менее разговорчивы, чем герои Зощенко, но различие в том, что у Платонова внешняя по отношению к повествователю позиция оказывается внутри самого повествования. Она не нуждается во внешнем читателе. Не то в почти перформативных текстах Зощенко. Герой или повествователь Зощенко использует в своей речи советский язык, он активно сталкивает социолекты. Комический эффект у Зощенко основан на том, что герой одного социального уровня пытается говорить на языке другой социальной страты. У Платонова же никакого другого языка просто не дано. Поэтому платоновский текст не смешон. Это эксперимент, в котором советский язык вытеснил все остальные, – языковая утопия, своего рода осуществившийся в языке Чевенгур, победа новояза в отдельно взятом языке. Платонов ставит читателя в положение, когда тот оказывается вынужден искать выход в наличном языковом поле, без опоры на другие социолекты. И, таким образом, найти пути к деавтоматизации, навязываемой советским языком.

21Идеальному советскому читателю стал не нужен писатель, иронично дистанциированный от него. Он был не просто функционально бесполезен, но политически опасен, создавая неконтролируемую зону взаимодействия между читателем и писателем.

22Единственное, что соцреализм сохранил от 1920-х годов (и в этом он радикально отклоняется от элитарного модернистского – не путать с модернизационным! – проекта), – это эгалитаристский вектор, процессы демократизации и урбанизации огромных масс населения. В диктатурах ХХ века, и в сталинизме в частности, культура была беспрецедентно политически инструментализирована. Революционная культура любого типа – фашистская, нацистская или коммунистическая – по определению, есть культура преодоления культурной изоляции периода, который предшествовал революции. Производя новых субъектов, новых граждан, массовые общества, современная революционная культура расширяет и втягивает в себя все новые и новые реальности. В этом контексте понятие “культура” обретает явственный набор значений, проходящих полный спектр превращений – от сопротивления к автономности и от нее к инструментализации.

23Фундаментально отличным от предыдущих веков и либерально-демократических режимов образом культура важна для диктаторских режимов и основанных на насилии национальных государств. Она имеет значение потому, что она понимается как универсальное орудие политической власти: как необходимый объект централизованного планирования и координации; как способ дотянуться, кооптировать или противопоставить политических субъектов; как домен, который не может быть оставлен в руках традиционных патронов, поскольку культура является единственным способом производства властью собственного образа, а потому должен быть поставлен под контроль и наблюдение государства. Поэтому культура современных диктатур, включая сталинскую, перемещается за пределы своего традиционного пребывания при дворах, в салонах, галереях, театрах. Она выходит на площади, в библиотеки и школы, государственные институции, спортивные арены, на телевидение – излюбленные пространства массовых обществ, где развитая печатная культура все больше взаимодействует с визуальным образом, голосом и коммуникационными технологиями.

24Итак, во что же трансформировалась ситуация сказа, если ее социальные предпосылки никуда не исчезли? Она перетекла в соцреалистическое письмо. Если в 1920-е годы повествователь превратился в персонажа, который оказался, по сути, отраженным читателем, то в 1930-е годы читатель стал биографическим автором. Он интериоризировал официальный дискурс, который в свою очередь стал формой внутреннего контроля, действуя как камера наблюдения, расположенная на кончике пера.

25Историки советской культуры привычно приводят свидетельствующие о масштабе репрессий среди советских писателей страшные цифры, сравнивая количество делегатов Первого съезда писателей с числом делегатов, доживших до Второго съезда писателей. Но это только одна сторона картины. Вторая – не менее важная: 1934 году в ССП состояло 1500 человек. В 1954 году, накануне Второго съезда, – 3700. Число членов союза писателей за следующие тридцать лет утроилось и достигло астрономической цифры в 10 тысяч. Кто были эти писатели?

26В соцреализме реальный читатель больше не может быть персонажем, т. к. соцреализму нужен был контролируемый идеальный герой, с которым будет идентифицировать себя биографический читатель. Но поскольку тот социальный сдвиг, что породил ситуацию 1920-х годов (в том числе и ситуацию сказа), никуда не исчез, поскольку соцреализм сам был продуктом демократизации, вытолкнутая из текста читатель, пришел в него в качестве биографического автора. По сути, образцовые сталинские писатели типа Семена Бабаевского, Анатолия Софронова или Николая Грибачева – это и есть вчерашние герои Конармии, прошедшие учебу у классики господа Синебрюходы. Это вчерашние рапповские ударники, призванные в литературу, “красные Львы Толстые,” научившиеся в Литинституте, как писать эпические панорамные романы. Как известно, Союз писателей создавался под разгром РАППа, но, как часто бывало в революционных культурах, здесь не просто воссоздавалось, но многократно укреплялось в самых радикальных формах то, что объявлялось подлежащим уничтожению. По сути, Союз писателей был РАППом, распространившим свое влияние на всю литературу, только с прямым управлением партии. Это относится и к процессу воспроизводства писателей.

27Итак, появление массового читателя привело к тому, что в 1920-е годы произошла неизбежная персонификация стилевого приема ХIХ века – стилевая маска персонифицировалась, превратившись в персонажа, который оказался ментальным, стилевым и социальным слепком массового читателя. Превращение читателя в персонажа, а затем – и в автора определило тотальный характер происшедшей трансформации. Тотальность этой эстетической инверсии передалась и в эстетические практики, выросшие из соцреализма. Прежде всего, речь идет о соцарте. Именно она определила его стремление охватить все советские жанры, мотивы, образы, стилевые ходы, речевые и ментальные клише, визуальные решения советской наглядной агитации, средств массовой информации, идеологической установочной речи, плаката, лозунга, массовой пропагандистской литературы и т. д. в том именно виде, как советская идеология фактически усваивалась массовым сознанием и бытовала в нем (а не только в соответствии с официальными идеологическими кодами). Произошел полный ввод читателяавтора в самую оптическую структуру соцартистского видения.

28Субверсивная природа московского концептуализма основана на peмифологизации. Это стратегия не простого идеологического развенчания советского мифа, но деконструкции через его достройку. Причем, сам процесс этого вторичного мифотворчества обнаруживает демифологизирующую установку, ведущую к разрушению искусственно созданной эпической вневременности советского мифа. Процесс достраивания мифа в соцарте каждый раз оборачивается его разрушением: миф нельзя достроить – он абсолютен и по определению закончен (незаконченного, недостроенного мифа не существует). Вот почему, когда Пригов строит свои тексты (например, цикл стихов о Милиционере или Москве и москвичах) как “достраивание” мифа, он не столько завершает постройку, сколько надстраивает на нее такие конструкции (на первый взгляд, совершенно логически-необходимые), которые с неизбежностью ее обрушают. Так, по подсчетам архитекторов, 100-метровая статуя Ленина на вершине Дворца Советов, почти наверняка разрушила бы самое здание. Приговской “Милицанер” – подобного же рода сооружение. Пригов постоянно подчеркивал, что не писал стихов ни исповедального, ни личного плана, и у него нет личного языка. Его язык – это язык персонажей, а эти персонажи – как советские писатели, которые так воспроизводят советскую реальность, так и читатели, которые так ее воспринимают.

29По мере того, как роль читателя снижалась, московский концептуализм развивался в эстетически лабораторных условиях и опирался на такой способ производства текстов, который вообще не предполагал массового воспроизводства и потребления, например, записи стихов Пригова или тексты на библиотечных карточках Рубинштейна. Но слом советской эстетической траектории превращения читателя в персонажа, а затем в автора здесь очевиден. Перед нами – эстетизация самого советского эстетического опыта. Читатель превратился здесь не в персонажа, и не в автора, но в образ автора. Советский автор (вчерашний советский читатель) стал автором-персонажем, стилизующим себя самого. Это не просто постмодернистский пастиш, но программно тавтологическое производство.

30Если с этой точки зрения взглянуть на эстетические стратегии ведущих концептуалистов, мы увидим, что каждый из них разрабатывал разные стратегии, единство которых обеспечивается именно этой установкой на введение реципиента не только в самое пространство производства и потребления, но и эстетического воображаемого. Сошлюсь на известный эксперимент Комара и Меламида Любимая картина. Выбор народа, где был предложен сугубо концептуалистский вариант диалога с т. н. простым зрителем. На основе социологических опросов в 1994 году основатели соц-арта создали картины, которые отвечали бы эстетическим запросам большинства населения различных стран. Картина Выбор русского народа экспонировалась в Москве в Центре современного искусства. Развешанные вокруг картины на стендах диаграммы, графики, таблицы, опросные листы должны были убедить в том, что все сделано в соответствии с мнением 1001 респондента, которым были заданы 38 вопросов – о размере картины, о предпочтительной технике исполнения (реализм), о любимом художнике (конечно, Репин), о предпочтительной цветовой гамме, о сюжете, персонажах картины и т. д. На выходе получился, конечно, абсолютный и откровенный китч. Выбор народа — картина размером с экран телевизора (любимый для большинства респондентов размер живописного полотна), где легко угадывается знакомый до боли среднерусский пейзаж с задумчивой речкой, леском на горизонте, бурым мишкой на поляне, елочкой на переднем плане, под которой сидит Иисус Христос, а рядом играют дети, будто сошедшие со страниц книжек Сергея Михалкова.

31Комар и Меламид не просто поместили реципиента в центр картины, но программно сделали самую картину продуктом массового вкуса. Инсталляции Кабакова прямо помещают реципиента, взирающего на только что покинутое советским человеком пространство, как будто бы оставленное для зрителя, в самый центр советского мира. Ранние тексты Сорокина, взрывавшие конвенции соцреалистического письма, также основаны на вводе читателя в самую повествовательную структуру как в роли персонажа, так и в роли автора. Примеры можно множить. Концептуальные стратегии так или иначе связаны не просто с эстетизацией реципиента (читателя, зрителя, слушателя – поскольку подобные же стратегии прослеживаются и в кино, и в музыке), но с превращением его в ключевой элемент эстетического эксперимента по деконструкции советского письма и шире, советского воображаемого. Под реципиентом понимается здесь и сам советский автор, разумеется, — вчерашний читатель, зритель, слушатель.

32Легко заметить, однако, что эти стратегии были сугубо реактивными. В них не выработалось никаких новых моделей взаимоотношения между читателем и автором, они не опирались на новые формы института чтения. Этим и объясняется не просто кризис чтения в современной России, но кризис литературы как социального института, что в литературоцентричной русской культуре образует настоящее зияние. Сошлюсь на новую книгу Бориса Дубина Символы – Институты – Исследования. Новые очерки социологии культуры (2013), где один из самых авторитетных российских социологов чтениязамечает, что осмыслить происходящие перемены и действовать с пониманием их значения и перспектив у жителей современной России нет сегодня ни воли (автаркия, раздробленность, апатия), ни культурных средств. Так что общий кризис чтения во всех слоях современного российского общества – это кризис умения и желания обобщать свой опыт, дефицит общего в социуме, заинтересованных представлений о генерализированном и значимом Другом. Иными словами, кризис социальности и самой модернизационной идеи человека как существа не только деятельного, ответственного и самостоятельного, но и солидарного.

33Итак, читатель оказался центральной фигурой русской литературы ХХ века, пройдя путь от персонажа до автора и от автора до образа автора. Из Другого он превратился в Своего, пока, к концу советской эпохи, не стал Другим опять. Не ошибемся поэтому, если скажем, что если русская литература ХIХ века была литературой писателей, то в ХХ веке она стала литературой читателей. Что касается ХХI века, то в ситуации кризиса чтения, когда связь между читателем, автором и текстом разорвалась, есть опасность, что он может стать веком потери литературой своей релевантности.

РСМД :: Ресурсное проклятие русской литературы

8 октября 2020 г. в Стокгольме объявили о присуждении Нобелевской премии по литературе малоизвестной в России американской поэтессе Луизе Глюк. На этом фоне в очередной раз активизировались разговоры о том, что Нобелевский комитет незаслуженно обходит стороной русскую литературу. Шутка ли, если не считать пишущей на русском белоруски Светланы Алексиевич, последним отечественным лауреатом премии стал Иосиф Бродский, получивший награду в далеком 1987 г. Да и тот на момент присуждения премии уже был гражданином США.

Так почему же русская литература не интересна зарубежному читателю? Очень соблазнительно ответить на этот вопрос так: «потому что она не интересна самим россиянам». С 2008 по 2019 гг. тиражи книг упали на 42,8%, что разительно отличается от ситуации в большинстве западных стран. Например, в США в указанный период наблюдалось падение количества проданных книг менее чем на 20%, а в 2019 г. рынок вновь вырос до позиций середины 2000-х гг. Видимо, дело не только в переходе россиян на электронные форматы, которые даже после бурного роста последних лет в 2019 г. составили всего 10% от объема отечественного книжного рынка. Даже с учетом пиратских скачиваний электронных версий книг налицо явное сокращение читательского интереса. Чтобы понять, что же не так с русской литературой, необходимо трезво взглянуть на ее состояние и попытаться выявить ключевые характеристики, сказывающиеся на популярности текстов у современного читателя в России и за рубежом.

Как известно, наличие или отсутствие наград — не всегда показатель качества книги. Тем не менее премии позволяют оценить спектр тем, которые считает важным культурный истеблишмент того или иного времени. В современных российских реалиях награды играют особо значимую роль, поскольку в условиях снижения тиражей и гонораров они функционируют как один из немногих институтов финансовой поддержки писателей.

Если проанализировать состав победителей и финалистов ключевых литературных премий 2010-х гг., можно заметить отчетливое доминирование советской тематики. Можно говорить о том, что современная русская литература по-прежнему занята преимущественно переработкой сюжетов из советского прошлого. С известной степенью огрубления можно говорить о том, что современная массовая русская литература не обеспечивает рефлексии об отечественной действительности и не создает образа будущего. Вместо этого ее предметом становятся споры и проблемы 50, 80, 100-летней давности. Как будто и нет никакой России, а есть только бесконечное ворошение в прошлом, нескончаемый подсчет былых побед и поражений.

При этом интерес к России на Западе есть, можно даже сказать, что она в тренде. Популярностью, однако, пользуется именно современная русская культура, причем преимущественно в ее маргинальных проявлениях. Популярностью, однако, пользуется именно современная русская культура, причем преимущественно в ее маргинальных проявлениях. Это находит выражение в моде, успехе группы Little Big и общем интересе к «пацанской» эстетике. Естественно, русской литературе не по рангу редуцировать себя до экзотики и набора гэгов. Это и не нужно — как легко можно убедиться, книги про bratvu прекрасно пишутся и за рубежом. Тем не менее было бы здорово, если бы она хоть на полшага отошла от алмазной горы советского наследия и обратила взгляд на окружающее ее ревущее многообразие жизни.

8 октября 2020 г. в Стокгольме объявили о присуждении Нобелевской премии по литературе малоизвестной в России американской поэтессе Луизе Глюк. На этом фоне в очередной раз активизировались разговоры о том, что Нобелевский комитет незаслуженно обходит стороной русскую литературу. Шутка ли, если не считать пишущей на русском белоруски Светланы Алексиевич, последним отечественным лауреатом премии стал Иосиф Бродский, получивший награду в далеком 1987 г. Да и тот на момент присуждения премии уже был гражданином США.

Что не так с русской литературой?

В нашей стране любят конспирологию, и закрытый формат присуждения Нобелевки, безусловно, к ней располагает. Тем более, что ежегодно накануне оглашения победителей, СМИ активно спекулируют на теме, причисляя то одного, то другого русского писателя к числу «фаворитов». Например, в этом году журналисты прочили хорошие шансы на победу Людмиле Улицкой, основываясь на букмекерских ставках. Однако если посмотреть на ситуацию не из бойницы «осажденной крепости», можно заметить, что отечественная интеллектуальная (или околоинтеллектуальная) проза вообще довольно плохо известна за пределами русскоязычной ойкумены.

В списке бестселлеров раздела «Русская литература» крупнейшего онлайн-магазина Amazon — практически сплошь классика XIX–XX вв. Также популярны произведения о всемогущих Bratva и Urki, описанных в предельно «клюквенной» манере, как, например, в переведенной на 40 языков книге уроженца Бендер Николая Лилина «Сибирское воспитание». Едва ли не единственным позитивным исключением последних лет стала серия постапокалиптических романов Дмитрия Глуховского о метро, снискавшая международную славу.

Так почему же русская литература не интересна зарубежному читателю? Очень соблазнительно ответить на этот вопрос так: «потому что она не интересна самим россиянам». С 2008 по 2019 гг. тиражи книг упали на 42,8%, что разительно отличается от ситуации в большинстве западных стран. Например, в США в указанный период наблюдалось падение количества проданных книг менее чем на 20%, а в 2019 г. рынок вновь вырос до позиций середины 2000-х гг. Видимо, дело не только в переходе россиян на электронные форматы, которые даже после бурного роста последних лет в 2019 г. составили всего 10% от объема отечественного книжного рынка. Даже с учетом пиратских скачиваний электронных версий книг налицо явное сокращение читательского интереса. Чтобы понять, что же не так с русской литературой, необходимо трезво взглянуть на ее состояние и попытаться выявить ключевые характеристики, сказывающиеся на популярности текстов у современного читателя в России и за рубежом.

Здесь сразу нужно оговориться, что любой анализ крупных литературных тенденций —это всегда в некоторой степени огрубление. Литература как совокупность всех текстов, написанных на русском, — это огромный и неоднородный мир, в котором есть множество ответвлений и ниш. Вполне возможно, что книги, которые сегодня кажутся нам знаковыми, со временем забудутся как проходные, а кто-то из малоизвестных авторов, наоборот, просияет в лучах вечной славы. Однако если говорить в целом об индустрии, то «гамбургский счет» не так уж важен, гораздо интереснее посмотреть на книги, становившиеся бестселлерами и лауреатами премий. В конце концов, ключевые тренды советской литературы сталинского времени гораздо ярче отражают романы Б. Полевого и А. Фадеева, чем произведения А. Платонова и М. Булгакова.

Вперед в прошлое

Как известно, наличие или отсутствие наград — не всегда показатель качества книги. Тем не менее премии позволяют оценить спектр тем, которые считает важным культурный истеблишмент того или иного времени. В современных российских реалиях награды играют особо значимую роль, поскольку в условиях снижения тиражей и гонораров они функционируют как один из немногих институтов финансовой поддержки писателей. Как совершенно верно заметил Роман Сенчин: «Писать после смены у шлифовального станка получается далеко не у всех».

Если проанализировать состав победителей и финалистов ключевых литературных премий 2010-х гг. («Большая книга», НОС, «Ясная Поляна», Нацбест, «Русский букер», премия Андрея Белого), можно заметить отчетливое доминирование советской тематики. Частично или полностью в советский период разворачивается действие романов «Обитель» Захара Прилепина, «Зулейха открывает глаза» и «Дети мои» Гузели Яхиной, «Остромов, или Ученик чародея» и «Июнь» Дмитрия Быкова, «Памяти памяти» Марии Степановой, «Мой лейтенант…» Даниила Гранина, «Город Брежнев» Шамиля Идиатуллина, «Лестница Якова» Людмилы Улицкой, «Авиатор» Евгения Водолазкина. При желании, список можно продолжить.

В целом же можно говорить о том, что современная русская литература по-прежнему занята преимущественно переработкой сюжетов из советского прошлого. Причем в этом ландшафте явно доминирует тема сталинских репрессий. Реже, но все же встречаются в числе победителей книги о более ранних периодах отечественной истории в диапазоне от Древней Руси («Лавр» Евгения Водолазкина) до Китайского похода русской армии в 1900 году («Письмовник» Михаила Шишкина) и Гражданской войны («Зимняя дорога» Леонида Юзефовича). Фиксация русской литературы на прошлом находит отражение также в обилии биографических произведений в числе награжденных.

О современной России книг в премиальных списках, наоборот, крайне мало. При этом зачастую время действия в них опознать довольно трудно. Если исключить отдельные приметы эпохи, их сюжеты с легкостью могли бы разворачиваться в условном параллельном мире. К таким романам можно отнести «Петровы в гриппе и вокруг него» Алексея Сальникова, «Дни Савелия» Георгия Служителя, «Калечину-Малечину» Евгении Некрасовой, «Небесные жены луговых мари» Дениса Осокина, «Убить Бобрыкина» Александры Николаенко и «Завод «Свобода» Ксении Букша. Атмосферой безвременья пропитан недавно получивший премию «Ясная поляна» роман Евгения Чижова «Собиратель рая».

Чуть более приближены к современным отечественным реалиям «Немцы» Александра Терехова и «Земля» Михаила Елизарова, однако примечательно, что оба автора прославились благодаря книгам, в которых обыгрывалась советская проблематика («Каменный мост» и «Библиотекарь», соответственно). За визионерство в титулованной русской литературе 2000–2010-х отвечают ветераны Владимир Сорокин и, в меньшей степени, Виктор Пелевин с примкнувшим к ним Алексеем Цветковым («Король утопленников») [1].

Если посмотреть на список бестселлеров [2], мы увидим практически идентичную картину (что в целом не удивительно, учитывая, что премии — один из наиболее эффективных инструментов продвижения). Доминируют Виктор Пелевин, Людмила Улицкая, Дина Рубина, Евгений Водолазкин, Захар Прилепин, Гузель Яхина, вместе с редко попадающими в премиальные списки Алексеем Ивановым, Борисом Акуниным и Дмитрием Глуховским. При этом преобладают книги с выраженной ретроспективной оптикой. Оставим за скобками вопрос «кто был первым, курица или яйцо?», то бишь, читательский интерес или предпочтения окололитературной общественности, и констатируем факт — в современной российской литературе преобладают исторические сюжеты и, в первую очередь, советские.

Наверное, можно было бы сказать, что описанная тенденция — просто отражение рынка. Писатели пишут книги на те темы, на которые есть читательский спрос. Однако падающие тиражи художественной литературы свидетельствуют о том, что это не совсем правда. Будет справедливым заметить, что вкусы представителей оргкомитетов премий оказывают на писателей, как минимум, не меньшее влияние, чем читательские предпочтения.

Есть и другой фактор — романы все реже становятся предметом широкого обсуждения, превращаясь, по сути, в нишевый товар для группы фанатов. Трудно вспомнить хотя бы одну отечественную художественную книгу за последние 10 лет, выход которой стал бы действительно крупным общественным событием. Литература уже не та владычица умов, которой мы привыкли ее видеть. На этом поле она проигрывает не только музыке и кино, но даже компьютерным играм, YouTube-роликам и мемам.

Алмаз величиной с Дворец Советов

С известной степенью огрубления можно говорить о том, что современная массовая русская литература не обеспечивает рефлексии об отечественной действительности и не создает образа будущего. Вместо этого ее предметом становятся споры и проблемы 50, 80, 100-летней давности. Как будто и нет никакой России, а есть только бесконечное ворошение в прошлом, нескончаемый подсчет былых побед и поражений.

Нет и адекватного языка, чтобы говорить о современности. Россия — самобытная страна с миллионом особенностей и проблем, однако сплошь и рядом сюжет произведений об отечественной действительности похож на грубо адаптированную кальку с зарубежной литературы. Это напоминает карго-культ, когда страстное желание имитировать форму затмевает содержание. Как будто кто-то мониторит западные тренды и дает отмашку: «Сейчас популярно про травму, срочно нужна русская Янагихара!».

Получается обычно довольно топорно, на уровне ситкома «Счастливы в месте», где семья бедного продавца обуви живет в двухэтажной квартире в Екатеринбурге. Да и в целом непонятно зачем производить заведомо вторичный и неинтересный продукт. Поэтому, как ни парадоксально, главным бытописателем современной России остается Виктор Пелевин, чьи постмодернистские романы давно превратились в сводки российского общественного дискурса за год.

У Фрэнсиса Скотта Фицджеральда есть новелла «Алмаз величиной с отель “Риц”», в которой семейство Вашингтонов живет на огромной алмазной горе, тщательно охраняя ее от посторонних и, по сути, являясь рабами этого несметного богатства. Советское наследие можно сравнить с такой драгоценной горой, на которую уселась вся русская литература, разве что вместо отеля «Риц» в наших реалиях это призрачный колосс «Дворца Советов». Действительно, трудно найти мотивацию на поиск новых тем, когда под ногами такой клад из полных драматизма исторических сюжетов и персонажей.

Однако если понятно зачем писать о советском прошлом, то с ответом — зачем о нем читать — дело обстоит несколько сложнее. Людям, родившимся после 1991 года, трудно объяснить почему эта тема так важна. Точно так же малопонятна зацикленность русской литературы на СССР и зарубежному читателю. Естественно, в советской истории много интересных для него сюжетов (что доказывает успех мини-сериала HBO «Чернобыль»), однако о большинстве из них он может узнать из книг авторов, которые уже стали классиками — Александра Солженицына, Бориса Пастернака, Василия Гроссмана. Современные романы о большом терроре или Второй мировой войне остаются уделом небольшой группы читателей, интересующихся этими темами. Для западной публики — это всего лишь эпизод большой истории, пусть и интересный. Если бы, скажем, современная французская литература была почти полностью посвящена наполеоновскому периоду, она вряд ли бы пользовалась большой популярностью.

При этом интерес к России на Западе есть, можно даже сказать, что она в тренде. Популярностью, однако, пользуется именно современная русская культура, причем преимущественно в ее маргинальных проявлениях. Это находит выражение в моде, успехе группы Little Big и общем интересе к «пацанской» эстетике. Естественно, русской литературе не по рангу редуцировать себя до экзотики и набора гэгов. Это и не нужно — как легко можно убедиться, книги про bratvu прекрасно пишутся и за рубежом. Тем не менее было бы здорово, если бы она хоть на полшага отошла от алмазной горы советского наследия и обратила взгляд на окружающее ее ревущее многообразие жизни. В конце концов, сюжеты практически всех шедевров «золотого века» отечественной литературы, помимо прочего, затрагивали актуальные проблемы современного им общества. Вне временного контекста нельзя представить «Петербургские повести», «Героя нашего времени», «Преступление и наказание», «Анну Каренину», «Отцов и детей» или «Вишневый сад». Вполне возможно, что после того, как фокус внимания русской литературы сместится к современным темам, к ней постепенно возродится интерес отечественного и зарубежного читателя.

1. Конечно, за последние 10 лет выходили и другие произведения о будущем, например, антиутопия «Остров Сахалин» Эдуарда Веркина, однако премий они не снискали.

2. Рейтинги самых продаваемых художественных книг можно посмотреть по ссылкам: 2019, 2018, 2017, 2016, 2015, 2014, 2013, 2012, 2011

Что в мире знают о современной русской литературе – Архив

Романы Михаила Шишкина больше продаются в Германии, а Акунин, Пелевин и Лукьяненко — в Англии и Америке. Переведены и другие, но об успехах речи не идет. Пока что главный российский книжный успех — покупка Александром Мамутом британской книжной сети Waterstone’s.

 

— Вы знаете эту пресловутую цифру — переводы художественной литературы с русского на английский язык составляют менее трех процентов от общего количества переводов, чуть ли не в пределах статистической погрешности. Переводы с русского много лет уже не попадают в списки Best Translated Books Award. Почему так?

— Конечно, есть что экспортировать, каждый, кто хоть что-то читает из современной русской литературы, знает это. Но, как ни странно, главным современным русским писателям приходится конкурировать с русскими классиками XIX века. Толстой, Достоевский, Чехов — это да, а вот к Сорокину или Маканину они относятся более настороженно. Преодолением этой инерции долгое время никто не занимался. У русских ведь не было практически аналогов Британского совета, Гете-института, Института Сервантеса. Считалось, что невидимая рука рынка сама расставит все по местам и покажет, кто чего стоит. На самом деле степень интереса к русской литературе, конечно, связана с интересом к самой России, а сейчас Россия не очень интересна западному читателю. Но все-таки я верю в то, что можно убедить читателей, что чтение современных русских романов — не такая уж экзотика. И нужно делать это через английских агентов и критиков, объяснять издателям, что издавать русские книги не потеря времени, что есть хиты, которые должны выстрелить рано или поздно. Все это произойдет, просто не сразу. Но чтобы это произошло, хочется, чтобы и сами русские авторы верили в себя и более активно искали издателей за пределами России.

— А что востребовано сейчас из русской литературы?

— Разное — от романов, где объясняется, как на самом деле устроена жизнь в России, в путинской России, в частности, отсюда, например, купленные права на переводы Андрея Рубанова, до детективов, шпионских триллеров и фантастики. Акунин, Лукьяненко, Сергей Костин, Мастер Чэнь. На самом деле сложно сказать, что это прямо-таки «востребовано». Скорее издатели пока экспериментируют с этими книгами.

— А как вообще воспринимается на Западе современная русская литература? Каков вообще образ ее в сознании западных людей?

— В последнее время интерес вызывает такая «Россия нуар», Россия девяностых. Скорее всего, это просто обостренная реакция на утрату России как некой «вселенской совести», своего рода история о падении ангела. Да, скорее так — либо полная потеря интереса, либо демонизация; поляризовано. В целом Россия видится, как и в XIX веке, в парадигме вечного великого испытания человеческого духа. Все-таки для них Россия — страна интеллектуальной литературы и, соответственно, таких авторов, как Шишкин, Пелевин, Быков, Улицкая. Жанры — фантастика и детектив — Акунин, Лукьяненко, Глуховский — тоже могут быть интересны, но это не то чтобы массовый интерес. Хотя Акунин и Лукьяненко даже в аэропортах продаются.

 

 

«Русская литература востребована как продолжение истории о великом преодолении и великом испытании»

 

 

— А насколько там существенна национальная идентичность — то, что у Лимонова, Проханова, Пелевина обозначается как «русское»? Им важно, что это именно русское — или пусть будет чье угодно, лишь бы это был качественный текст?

— Естественно, у них представление о русской идентичности отличается от нашего. Я думаю, что русская литература востребована как продолжение той самой истории о великом преодолении и великом испытании. Ну и в самом деле, наверное, этим лучшая русская литература и ценна. Как и вообще хорошая литература. Просто Россия предоставляет больше сюжетов именно для таких историй и такой литературы. Ну и делает русских экспертами по этой части.

— Почему за последние двадцать лет ни одного интернационального хита так и не было произведено? Ведь последние настоящие хиты — это «Мастер и Маргарита», «Живаго», «Архипелаг ГУЛАГ» — и все, на этом конец.

— То, что вы называете «хит», — это все-таки имеет отношение скорее к восприятию текста, чем к его сущности. И это связано, конечно, с тем, есть ли интерес к стране в целом. Можно привлечь интерес к какой-то национальной литературе, но к стране целиком — это уже история, не только к литературе имеющая отношение.

— В России считается, что чуть ли не единственный писатель, феноменально популярный на Западе, — это Пелевин. Этот успех в самом деле существует? Его правда удалось конвертировать?

— Да, его знают, его книги можно найти в крупных книжных магазинах — но не то чтобы это был роман-который-обязательно-надо-прочитать. Даже он — это все-таки скорее такая литературная экзотика.

— А вот такие странные проекты — типа мамутовского магазина русской книги в Waterstone’s — теоретически, у них есть шанс повлиять на изменение ситуации? Или это все-таки такая сугубо русская история?

— Сугубо русская, да, но об этом магазине — как о феномене книготорговли, того, как в принципе должен выглядеть современный книжный магазин, — очень много разговоров, и это, конечно, очень хорошая реклама и для русской литературы на Западе вообще, и магазин этот мог бы стать трамплином для прыжка русских авторов в английский литературный мир. Мы планируем проводить в Waterstone’s регулярные события с русскими авторами, приглашая английских авторов, критиков, агентов, издателей. Посмотрим!

— От чего зависит, что одного писателя поддерживают разные государственные или негосударственные фонды — в смысле ему находят переводчиков, экспонируют его на разного рода ярмарках и фестивалях, — а другого нет?

— Поддерживаются те, кто интересен западным издателям и читателям, те, кого выделили западные агенты.

— А как они их «выделяют»? Как все это устроено с точки зрения индустрии?

— Рецепты известны — поддержка, гранты, фестивали, реклама, работа с профессионалами, создание у них ощущения надежности этого партнерства. Нужно работать с зарубежными агентами и издательскими профессионалами, помогать им. Это процесс не очень управляемый, но если чаще бить по воротам, то в конце концов, скорее всего, мяч туда залетит. Даже успеху Стига Ларссона, как мы знаем, предшествовали годы неуспеха.

 

Недавно на английский перевели трилогию Сорокина «Лед». Странное дело: десять лет назад, когда было много шума вокруг движения «Идущие вместе», уничтожавших его роман «Голубое сало», я подумал, что на месте английских и американских издателей поскорее бы перевел эту книгу, чтобы капитализировать скандал. Увы, они как-то устояли перед этим соблазном — и спохватились сейчас, когда капитализировать уже нечего. Но это типичная история. В 90-х единственным современным российским автором, книги которого можно было легко достать на английском, был Пелевин — притом что это все-таки специфическое чтение. За последние десять лет, правда, кое-что изменилось, перевели и других — наибольший успех имел Борис Акунин: в Англии его детективы до сих пор неплохо продаются. Но если смотреть и раньше — там такая же искаженная картина. Скажем, Василий Аксенов, много лет бывший профессором в университете Джорджтауна, для нескольких своих последних романов попросту не смог найти издателя. А такую русскую классику, как «Двенадцать стульев», здесь вообще практически не знают. На Западе любят, чтобы русский писатель был бородатым и серьезным.

 

Казалось бы, большой магазин русских книг в центре Лондона — последняя вещь, в которой нуждается убыточная книжная индустрия. Но новый хозяин Waterstone’s Александр Мамут не согласен. Его целевая аудитория — не только более 100 тысяч русских, живущих в Лондоне, но и англичане: из заслуживающих внимания русских писателей в Russian Book Shop имеет смысл искать Людмилу Петрушевскую, Сергея Костина, Виктора Пелевина, Дмитрия Быкова, суперпопулярного на родине «короля вампиров» Сергея Лукьяненко или Анну Старобинец — ее называют «русским Стивеном Кингом», и она имела большой успех на прошлогодней Лондонской книжной ярмарке.

Вечера на хуторе близ Дамаска: русская литература завоевывает Сирию | Статьи

В новых учебниках для сирийских школ будет больше российских литературных текстов и биографий писателей-классиков. Об этом «Известиям» сообщил главный инспектор по изучению русского языка министерства просвещения Сирии Альраххаль Радуан. На кафедре русской филологии Дамасского университета, где разрабатывается пособие, уточнили, что в учебный план будут включены произведения и современных российских писателей, включая Расула Гамзатова и Анатолия Приставкина, а также тексты песен и былины. Руководитель центра «Русский мир» при университете Светлана Родигина высоко оценила уровень переводной литературы. По ее словам, министр образования республики Газван аль-Вазз лично занимается переводами русской классики на арабский язык.

Французского роднее нижегородский

Русская литература вместе с уроками «великого и могучего» вошла в программу сирийских школ пять лет назад. Тогда семиклассникам предложили выбрать, какой язык они хотят учить в качестве второго иностранного — французский или русский. Как сообщил «Известиям» Альраххаль Радуан, сейчас в республике наблюдается всплеск интереса к культуре северного союзника. В нынешнем учебном году количество школьников, выбравших язык Пушкина, уже превысило 18 тыс. человек. Несмотря на то что отдельной дисциплины «Русская литература» в сирийских школах пока нет, тексты писателей из России уже включают в языковые занятия.

— В Сирии русский язык в школах изучает 18,5 тыс. человек, и эта цифра увеличивается каждый год. Желающих много, однако в связи с нехваткой преподавателей мы не можем обеспечить всех классами. Русский язык присутствует во всех городах страны, всего действует 206 школ, где его можно изучать, — заявил инспектор.

По его словам, школьники, которые выбрали русский пять лет назад, сейчас учатся в 11-м классе (в Сирии 12-летняя система обучения. — «Известия») и у них уже достаточный уровень владения языком, чтобы читать российских классиков в оригинале.

Инспектор рассказал и о судьбе русской школы, которую планировалось запустить в октябре совместно с Императорским православным палестинским обществом (ИППО) — ее открытие пока откладывается в связи со строительными работами. О точной дате старта учебного процесса будет сообщено позднее. В ИППО «Известиям» также подтвердили, что открытие школы, первоначально заявленное на середину осени, переносится, но не смогли назвать точных сроков открытия.

Не Пушкиным единым

В новом учебника по русскому языку для сирийцев появится не только классика — будут и песни, и былины.

— Сейчас разрабатывается учебник для 12-го класса, там будет еще больше текстов на русском языке. Например, «Журавли» Расула Гамзатова. Включим былины об Илье Муромце, рассказы Куприна, Приставкина. А также отрывки из повести Гайдара «Тимур и его команда», где звучит тема помощи семьям военных — тема, особенно близкая современной Сирии. Планируем, что книга будет готова уже к Новому году, — рассказала Светлана Родигина.

Она также отметила, что интерес к русской литературе среди сирийцев был и остается традиционно высоким. Об этом говорит и тот факт, что переводами занимается лично министр образования Сирии — будучи выпускником Харьковского политехнического университета, Газван аль-Вазз прекрасно владеет русским. Однако в этой сфере есть и свои проблемы.

— Переводную классику предпочитает в основном старшее поколение. Детям интереснее другие форматы. Они с удовольствием учат «Катюшу», песни Виктора Цоя. Поэтому учебник у нас не совсем похож на учебник РКИ («Русский как иностранный» — учебная программа, по которой ведется преподавание языка иностранцам. — «Известия»), — продолжила Светлана Родигина. — Со стороны министерства образования Сирии идет такое пожелание — нужно как можно более полно познакомить школьников с известными писателями России и их произведениями. Поэтому мы включили в учебник не только тексты, но и биографии писателей.

Центр «Русский мир» регулярно отмечает и юбилеи российских деятелей культуры.

— Совсем недавно мы отмечали день рождения Тургенева, провели вечер, посвященный его творчеству с привлечением студентов Дамасского университета. Также проводили вечера в честь Толстого, Маяковского, — пояснила преподаватель.

Пока изучению русского языка в учебных планах школ Сирии отведено 48 часов в год. В 2013-м в Дамасском университете была открыта кафедра изучения русского, на которой готовят будущих преподавателей «великого и могучего». Помимо Сирии, русский язык в качестве второго иностранного можно изучать в школах Израиля, некоторых штатах США, включая Аляску, Калифорнию и Нью-Йорк, а также в Германии и других странах.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

 

Русистика — Немецкие и русские исследования

Требования к российским исследованиям

Программа русистики предлагает широкий спектр преподавания, сочетающего изучение языка обучение на курсах (преподаваемых на английском языке), которые знакомят с русской литературой и культура. Обучение языку продолжается с самого начала до продвинутого уровня. уровень. В ходе обучения особое внимание уделяется основным навыкам — пониманию, говорению, чтению и письмо — и направлен в первую очередь на развитие практических навыков в течение двух семестров.Для наследия говорящих по-русски, последовательность курса «Русский для русских» позволяет получить базовые навыки чтения и письма. Знакомство с русской литературой и культурой в постоянной последовательности курсов нижнего и верхнего уровня. Заинтересованные студенты могут продолжить специализацию по русским исследованиям.

Чтобы объявить русский мажор, двойной мажор или минор, просто нажмите кнопку ниже. (Обратите внимание, что вы должны войти в свою электронную почту Бингемтонского университета для формы быть видимым.)

ДЕКЛАРАЦИЯ О РОССИИ ОСНОВНЫХ/МИНОРНЫХ


Специальность «Россистика»

  • Требования
    • 40 кредитов
    • Минимум 24 кредита высшего дивизиона
    • Минимум 24 кредита в Бингемтонском университете
    • Минимальная оценка «C» для курса, который засчитывается в основной курс
    • Максимум четыре кредита независимого обучения или RUSS 491/492 будут засчитываться для получения основного требования
    • Максимум 16 кредитов по изучению языка для лиц, не являющихся носителями наследия
    • Зачет по специальности предоставляется языковым курсам выше уровня 100
    • Максимум восемь кредитов по изучению языка для традиционных носителей языка
    • Language Placement: все учащиеся, поступающие на программу с углубленным знанием языка. будет сдавать вступительный экзамен.
  • Учебный план

    Программа бакалавриата по русскому языку доступна по двум направлениям:

    Направление 1: Литература и культурология:

    • Языковое владение на уровне RUSS 306 или эквивалент для ненаследственности учащиеся; или до уровня RUSS 312 или его эквивалента для учащихся наследия
    • РУСС 110.Российская культура и цивилизация
    • РУСС 210. Введение в русскую литературу
    • Дополнительные курсы, выбранные из текущих предложений курсов по русской культурологии. Курсы, недавно предлагаемые в Бингемтоне, включают:
      • RUSS 215. Славянский фольклор
      • RUSS 261. Российская народная культура
      • РУСС 321.Русская литература XIX века
      • РУСС 325. Демоны, дураки и безумцы
      • РОСС 331. Москва и Санкт-Петербург
      • RUSS 339. Полет чайки: Русская драма
      • RUSS 341. Русская литература ХХ века
      • РУСС 351.Женщины в русской литературе
      • РУСС 371. Россия и мир
      • РУСС 380. Литература и революция
      • РУСС 380. Немцы и русские в Нью-Йорке
      • РУСС 380. Русское Кино
      • РУСС 380.Сталинград
      • РУСС 380. Театр как язык
      • RUSS 471. Активизм в России
      • РУССЬ 472. Великие русские романы
    • RUSS 498. Замковый курс

    Трек 2: Региональные исследования:

    • Языковое владение на уровне RUSS 306 или эквивалент для ненаследственности учащиеся; или до уровня RUSS 312 или его эквивалента для учащихся наследия
    • РУСС 110.Российская культура и цивилизация
    • RUSS 210. Введение в русскую литературу и/или HIST 225 Императорская Россия
    • Минимум по крайней мере один курс в каждой из следующих трех областей:
      • Русская литература и культурология
      • История России, Евразии и Восточной Европы
      • Российская, евразийская и восточноевропейская политология
    • РУСС 498.Замковый курс

    Последние курсы по русской культурологии перечислены выше.

    Последние курсы по истории России, Евразии и Восточной Европы включали:

    • HIST 325. Красный Феникс: Революция и СССР
    • HIST 426. Советская Россия

    Последние курсы по российской, евразийской и восточноевропейской политологии включают:

    • ПЛК 358.Российская и постсоветская политика

Дополнительную информацию о требованиях к получению степени можно найти в Бюллетене университета.


Программа с отличием

Директор бакалавриата руководит российской программой отличия. Студенты заинтересованные в почестях, должны проконсультироваться с директором, чтобы определить право, и подходящие студенты должны подать предложение не позднее сентября последнего года обучения.Чтобы иметь право на получение наград, российский специалист должен иметь средний балл 3,60 по русскому языку. учебные курсы, не считая пройденных курсов Pass/Fail. Студент должен написать диплом с отличием тезис и тезис должны быть признаны достойными (почестей, высоких почестей или высших почестей) руководителем факультета и еще одним сотрудником отдела (или преподавателем вне отдела, утвержденного директором бакалавриата). В случае несогласия между двумя читателями третий назначается директором бакалавриата.Этот работа может быть завершена в течение последнего семестра студента. Студенты пишут диплом с отличием Диссертация будет зарегистрирована для RUSS 499 Honors Thesis. Однако этот курс нельзя использовать чтобы удовлетворить главное требование. Для получения дополнительной информации студент должен обратиться к «Правила подготовки дипломных работ бакалавриата», доступные по адресу директор бакалавриата.


Специальность по русскому языку

Минимум шесть курсов требуется для изучения русского языка с языком и концентрация литературы.Все учащиеся должны владеть языком до уровня RUSS 204 или эквивалентного; кроме того, все студенты должны пройти RUSS 321 или 341, RUSS 110 или 374. Несовершеннолетний специалист по русскому языку со специализацией по регионоведению. также доступен. Подробнее см. в описании Программы для России и Восточной Европы. или обратитесь к директору REEP, профессору Нэнси Титтлер.

ДЕКЛАРАЦИЯ О РОССИЙСКИХ ОБУЧЕНИЯХ


Для получения дополнительной информации

Нэнси Титтлер

Старший инструктор

Немецкие и русские исследования

Истоки теории русской литературы

Northwestern сталкивается с задержками доставки, связанными с нарушением цепочки поставок.Для внутренних заказов, пожалуйста, подождите не менее пятнадцати рабочих дней, чтобы получить вашу покупку. Спасибо за понимание.

Фольклор, филология, форма

Исследования русской литературы и теории

Джессика Меррилл

Выходные данные: Northwestern University Press

312 страниц, 6.00 x 9,00 дюймов, 4 ч-б изображения

  • Мягкая обложка
  • 9780810144903
  • Опубликовано: июль 2022 г.

39,95 $

КУПИТЬ
  • Твердый переплет
  • 9780810144910
  • Опубликовано: июль 2022 г.

120 долларов.00

КУПИТЬ
  • электронная книга
  • 9780810144927
  • Опубликовано: июль 2022 г.
Русский формализм широко считается основой современной теории литературы.Эта книга переоценивает движение в свете текущего стремления переосмыслить концепцию литературной формы в культурно-исторических терминах. Джессика Меррилл предлагает новую реконструкцию интеллектуального исторического контекста, который способствовал появлению формализма в 1910-х годах. Формалисты приняли способ мышления, который Меррилл называет филологической парадигмой , основой для размышлений о языке, литературе и фольклоре, которая объединила их в одну словесную традицию. Для тех, кто мыслил в этих терминах, словесная традиция понималась как неотделимая от культурной истории.Меррилл помещает ранние литературные теории в эту парадигму, чтобы выявить заброшенные пути в истории дисциплины — идеи, которые не принимались во внимание структуралистскими и постструктуралистскими подходами, появившимися после Второй мировой войны.

Истоки теории русской литературы реконструирует утерянные формалистские теории авторства, психологии повествовательной структуры и социального распространения поэтических новшеств. Согласно этим теориям, литературная форма всегда является продуктом человеческой психологии и истории культуры.Реконтекстуализируя русский формализм в рамках этой филологической парадигмы, книга выдвигает на первый план те аспекты наследия формализма, которые соответствуют приоритетам литературоведения XXI века.

ДЖЕССИКА МЕРРИЛ — доцент кафедры славянских языков Колумбийского университета.

«Книга Меррилла представляет собой серьезное переосмысление ранних этапов теории литературы в России и их более широкого влияния. Ее рассказ внимателен к деталям, оставаясь при этом устойчивым при захвате более широкой картины. Полезное исследование, которое вносит большой вклад в эту область.— Галин Тиханов, автор книги «Рождение и смерть теории литературы: режимы релевантности в России и за ее пределами
».
«С впечатляющей эрудицией и замечательной ясностью Джессика Меррилл предлагает поразительно новую реконструкцию русского формализма, помещая его в богатый и в значительной степени игнорируемый исторический контекст. Ее обширные рассуждения о фольклоре и фольклористике, акценте на устном и письменном слове, актуальности психологических теорий и современной политики заставляют нас пересмотреть движение, его достижения и его наследие.Книга представляет собой крупный вклад в изучение западной литературной теории и, в более общем плане, в интеллектуальную историю двадцатого века». —Майкл Вахтел, автор книги Кембриджское введение в русскую поэзию
« Истоки теории русской литературы примечательна ясностью композиции. Эта ясная и обширная книга вносит оригинальный и значительный вклад в изучение русского формализма и чешского структурализма, а тем самым и в наше понимание истории теории литературы в двадцатом веке — и, возможно, ее будущего в двадцать первом.— Илья Клигер, автор книги «Нарративная форма истины: Веридикция в современной европейской литературе»

«Книга Меррилла свидетельствует о вдохновляющей жизненной силе русского формализма для современных литературных исследований. Он подходит к этому вопросу с новой и проницательной точки зрения и предлагает провокационные взгляды на эту основополагающую школу критики». —Питер Штайнер, автор книги Русский формализм: метапоэтика

« Истоки теории русской литературы» фокусируется на роли сравнительной филологии в формировании формалистских концепций.Автор эффективно рассматривает обе ветви формалистической школы — ОПОЯЗ и Московский лингвистический кружок — и исследует, почему они отдавали предпочтение фольклорным исследованиям и социолингвистическим дисциплинам, таким как диалектология (факт, который в значительной степени игнорировался в предыдущих исследованиях). Поскольку это значительный отход от традиционного узкого взгляда на русский формализм, книга Меррилла является увлекательным чтением как для теоретиков литературы, так и для историков-интеллектуалов». —Игорь Пильщиков, соредактор Эпоха «остранения»

Превью Олимпийских игр, Из Канона русской литературы: Край: NPR

Горный хребет Красная Поляна, если смотреть из города Сочи, принимающего Олимпийские игры, демонстрирует потрясающие пейзажи юга России. Ричард Хиткот / Getty Images скрыть заголовок

переключить заголовок Ричард Хиткот / Getty Images

Вполне уместно, что Зимние Олимпийские игры, одно из самых жестоких соревнований в мире, проходят среди захватывающей дух красоты Кавказа.

На протяжении веков величайшие писатели России вдохновлялись этим изменчивым краем, полным не только необъятной природной красоты, но и человеческих страданий. Независимо от того, как и почему эти писатели попали в этот район, они нашли землю, полную возможностей и боли, богатую красотой, но изобилующую насилием: короче говоря, концентрированный микрокосм противоречий самой жизни.

Эти три произведения, каждое из которых относится к разным периодам русской истории, подарят вам незабываемые портреты великолепия и страданий русского Кавказа.И, поскольку каждая из них содержит менее 160 страниц, вам не придется жертвовать удовольствием от Олимпийских игр, чтобы попробовать их.

Герой нашего времени

В 1837 году царь Николай I сослал 23-летнего Михаила Лермонтова на Кавказ за крамольную поэму, написанную им по случаю смерти народного героя и поэта Александра Пушкина.

Там, в ссылке, талантливый молодой поэт нашел вдохновение и место действия для своего знаменитого романа о жестоком и харизматичном молодом офицере Григории Печорине, который, как и сам Лермонтов, оказывается по какой-то загадочной причине сосланным на Кавказ.

Печорин соблазняет невинную княгиню, манипулирует так называемым другом на смертельную дуэль, похищает черкешенку, в конечном итоге оставляя за собой шлейф из разбитых сердец и трупов. В книге есть все: экзотические девицы, воры и бандиты, перестрелки на лошадях, контрабандисты, игра в русскую рулетку, смертельная дуэль на скале.

Лермонтов уносит на вершину искрящихся заснеженных вершин, где «воздух чист и свеж, как поцелуй младенца», и опускает в темную и беспокойную душу Печорина. Люби его или ненавидь. Вы не забудете Печорина — или этот увлекательный роман, полный силы, поэзии и глубокого психологического прозрения.

Хаджи Мурат

Отслужив молодым кадетом на Кавказе в 1850-х годах, Толстой на всю жизнь сохранил очарование того, что он называл «тем диким краем, в котором так странно и поэтически слились две такие совершенно противоположные вещи, как война и свобода».

Последний роман Толстого « Хаджи Мурат », опубликованный посмертно, рассказывает историю настоящего чеченского боевика, который перешел на сторону российских войск, чтобы победить имама Шамиля, своего заклятого врага, а ныне фактического лидера Русское движение сопротивления

Взамен он просит русских помочь ему спасти его семью, взятую в заложники Шамилем В 25 напряженных главах Толстой рассказывает эту захватывающую историю предательства и выживания на фоне невероятно реалистичного портрета Русское имперское общество.

Проведите вечер в доме чеченской семьи. Посетите солдат-крестьян в казармах. Сядьте на совет с царем в Зимнем дворце, пока он решает судьбу Кавказа.

Проникновенный урок истории и резкий социальный комментарий, Хаджи Мурат в конечном счете является размышлением о зле империализма и общечеловеческой борьбе за выживание в часто враждебном мире. Это исповедь Толстого и его лебединая песня, и это, пожалуй, самое совершенное произведение искусства, которое он когда-либо создавал.

Армянский блокнот

Василия Гроссмана, которого иногда называют Толстым России ХХ века, возможно, и не арестовывал КГБ, как многих его современников.

Но власти его сильно преследовали, даже конфисковали рукопись его романа Жизнь и судьба . Чтобы свести концы с концами, Гроссман отправился на Кавказ, чтобы перевести роман армянского писателя, и использовал это добровольное изгнание для создания « Армянский альбом для рисования » — очаровательного, пронзительного и глубоко личного небольшого произведения, только недавно переведенного на английский язык. в первый раз.

Гроссман переплетает личные анекдоты о своем пребывании в Армении с риффами о Сталине, национализме, советской бюрократии, армянской культуре и даже о недооцененных удовольствиях хорошего опорожнения кишечника.

Веселая и одновременно глубокая работа наполнена вниманием Гроссмана к причудливым деталям и его любовью к восхитительному разнообразию жизни, которую он находит на Кавказе.

Прежде всего, произведение дает читателям возможность заглянуть в душу человека, который, как и многие писатели, пострадал от советской власти, но не утратил веры в человечество. Как он пишет ближе к концу: «Всего хорошего вам, армяне и неармяне».

Сектантское насилие продолжает сотрясать Кавказ.Русский национализм находится на подъеме, а российские имперские амбиции стали более резкими. Но в этих книгах есть вечное послание универсальной человечности. По словам Гроссмана, «нам пора признать, что все люди — братья». Конечно.

Эндрю Д. Кауфман, эксперт по русской литературе из Университета Вирджинии, является автором книги «Дайте войне и миру шанс: толстовская мудрость для трудных времен », которая готовится к печати совместно с Саймоном и Шустером. Узнайте больше о нем на сайте www.andrewdkaufman.com.

Василий Розанов и тело русской литературы

Эта книга представляет собой первое междисциплинарное и кросс-культурное исследование самого оригинального и противоречивого русского писателя и мыслителя рубежа веков Василия Розанова. Однажды названный русским Фрейдом, Розанов разработал уникальную методологию своего письма, методологию, основанную на интерпретации истории культуры через призму сексуальности. Таким образом, его можно рассматривать как русского Фуко, написавшего свою собственную оригинальную историю сексуальности в приложении к основным русским писателям-классикам девятнадцатого века.В центре внимания этой книги находятся конструкты расы, этничности, пола и сексуальности, которые Розанов использовал для экспликации политических, социальных и художественных нарративов «большой пятерки» русской литературы: Александра Пушкина, Николая Гоголя, Ивана Тургенева, Федор Достоевский и Лев Толстой. Далее исследуется, как Розанов применял понятие «нечистой» крови для демонизации писателей и видных деятелей культуры из демократического лагеря, тем самым задавая в русской культуре тенденцию бороться с идеологическим врагом, разоблачая его или ее часто придуманную «расовую» инаковость.Запрещенный к публикации в Советском Союзе из-за своих политических взглядов, Розанов пользуется огромной популярностью в современной России, где его парадоксальные и противоречивые заявления были включены в пропаганду, используемую русскими националистами различных конфессий. В строгой и в то же время привлекательной манере Мондри предлагает наиболее наводящую на размышления интерпретацию взглядов этого влиятельного российского мыслителя и разоблачает манипулирование его антисемитскими и правыми взглядами представителями современной российской политической и культурной элиты.Об авторе: Генриетта Мондри — профессор русского языка в Кентерберийском университете (Новая Зеландия) и член Королевского общества Новой Зеландии. Ее последние книги включают «Чистые, сильные и бесполые: тело крестьянки и Глеб Успенский» (2006 г.) и «Образцовые тела: конструирование еврея в русской культуре с 1880-х годов» (2009 г.). Эта книга рекомендована для библиотечных фондов четырехгодичных колледжей и исследовательских университетов.

Издательство Университета Рутгерса

6

7

8
  • Йоханнесбургский центр Холокоста и геноцида: запуск Resonant Violence

    Йоханнесбургский центр Холокоста и геноцида: запуск Resonant Violence

    8 марта 2022 г., с 18:00 до 19:30
    1 Duncombe Rd, Forest Town, Йоханнесбург, 2193, Южная Африка

    РЕЗОНАНСНОЕ НАСИЛИЕ  АФФЕКТ, ПАМЯТЬ И АКТИВИЗМ В ПОСТГЕНОЦИДНЫХ ОБЩЕСТВАХ

    Присоединяйтесь к Йоханнесбургскому центру Холокоста и геноцида для запуска Dr.Последняя книга Керри Уигэма,  Резонансное насилие: аффект, память и активность в постгеноцидных обществах .

    Уигхэм исследует как устойчивые последствия геноцидного насилия, так и различные способы, которыми государства и местные коллективы реагируют на это насилие и трансформируют его с помощью практик памяти и массовой активности. Используя уроки Германии, Польши, Аргентины и коренных народов США, он демонстрирует, как обычные люди объединяются, чтобы справиться с жестоким прошлым, чтобы проложить путь к менее жестокому будущему.

    ВТОРНИК, 8 МАРТА, 18:00 (SAST)

    Йоханнесбург Центр Холокоста и Геноцида 1 Duncombe Road, Forest Town

    RSVP необходимо отправить на [email protected] или по телефону 011-640-3100 Применяются все протоколы COVID-19. Без маски, без входа.
    Легкие закуски для сервировки.

    Вы также сможете посмотреть событие в прямом эфире в Zoom: https://us02web.zoom.us/meeting/register/tZYtcuyrrzMtE9e6lHFOMI0j_gyOY4uLtLGL

9

10
  • Разговор с Тедом Осиусом: бывшим послом США во Вьетнаме и нынешним генеральным директором виртуального разговора Американо-азиатского делового совета

    Разговор с Тедом Осиусом: бывшим послом США во Вьетнаме и нынешним генеральным директором Делового совета США-Азиатского региона, виртуальный разговор

    10 марта 2022 г.

    Университет Мичигана/Институт Уильяма Дэвидсона и Школа бизнеса Университета FPT во Вьетнаме виртуальная книжная беседа с Тедом Осиусом.Модерирует Эми Джиллетт, вице-президент по образованию Института Уильяма Дэвидсона Мичиганского университета. Зарегистрируйтесь здесь: https://events.umich.edu/event/92377

11
  • 2022: Реформирование обвинения: основной доклад Кристиана Болдена

    2022: Реформирование Судебное преследование: основной доклад Кристиана Болдена

    11 марта 2022 г. с 15:00 до 16:40
    526 Pine St, New Orleans, LA 70118, USA

    В этом году для вас проводится симпозиум по пересмотру законов Лойолы совместно с Институтом юстиции Веры.Это мероприятие проводится лично, а также будет виртуально в ZOOM.

    Зарегистрируйтесь на мероприятие здесь: https://www.eventbrite.com/e/2022-loyola-law-review-symposium-reforming-prosecution-tickets-232232843687

    Основной доклад: Социальный контекст современного массового лишения свободы (15:10–16:40)

    Профессор Кристиан Болден, Лойола Новый Орлеан

    Движение за реформу прокуратуры во многом объясняется реакцией на массовое заключение под стражу. Но откуда взялись массовые аресты? Как это связано со структурными изменениями в экономике за последние несколько десятилетий? Как карательный поворот в американском уголовном правосудии вызвал поддержку населения? Как и в какой степени ему противостояли на ранних стадиях, и почему это противостояние потерпело неудачу? Каковы возможности и ограничения судебного преследования за реформы, чтобы переломить ситуацию?

12

20
  • Виртуальное мероприятие Chris Books & More OUTWRITE

    Chris Books & More OUTWRITE виртуальное событие

    20 марта 2022 г. с 18:30 до 20:00

21

22

23

24