Писатель довлатов: Биография Сергея Довлатова – творчество и личная жизнь автора, читайте на ЛитРес

Содержание

Загадки Сергея Довлатова (К юбилею писателя)

02.09.2016 дата публикации новости

Не знаю уж как там весь мир, Россия и Москва, ну а Петербург с размахом собирается отметить 75-летие писателя Сергея Довлатова. Для читающей публики день рождения любимого писателя – большой праздник. Программа торжественных мероприятий очень насыщена. Ожидается приезд и выступления именитых гостей, литераторов, людей лично знавших Довлатова. Соберутся его знакомые, приятели, друзья и даже недоброжелатели, которые за последние два десятка лет тоже превратились в друзей прозаика. Все станут делиться воспоминаниями. Грядут конференции, круглые столы, квесты, викторины, спектакли, перфомансы, фильмы, концерты, выставки и чтения. Вопреки утверждению писателя: «любить публично – скотство», люди не стесняются демонстрировать свою любовь к творчеству Довлатова. Этим и мы займемся 2-4 сентября на фестивале «День Д» на улице Рубинштейна и в ее окрестностях.

Программа фестиваля 

Готовясь к юбилею Сергея Донатовича, приятно было вновь погрузиться в его произведения и поразмышлять о некоторых загадках, сопровождающих эту монументальную фигуру современной литературы. Собственно, загадкой является уже тот факт, что Довлатов по-прежнему остается современным писателем, несмотря на свою раннюю смерть 26 лет назад. Не каждого писателя вспомнишь спустя четверть века после его кончины. Тем более не всякого захочешь перечитать. А, главное, надо ведь учесть, что за этот немалый промежуток времени изменилось все. И в стране и в мире. Политика, экономика, техника, общество, наконец. Писатель Довлатов этого не застал и перемен не увидел. Он не думал, что СССР развалится. Едва ли владел мобильным телефоном, которые тогда не были распространены. Не представлял себе, что такое интернет, жидкокристаллический экран монитора и пр. Максимальным техническим достижением для него было освоение автомобиля и телефонного автоответчика.

До последних дней в своей работе он пользовался авторучкой и блокнотом для записей, а также простой печатной машинкой с копиркой. Писал о том, что ему ближе. О том, что он хорошо помнил и знал. При этом все, о чем он писал – очень знакомо и близко нам, живущим сегодня. Мы его понимаем и, перелистывая страницы его книг (уже на планшетах), смеемся в тех местах, где автору было нужно, чтобы мы смеялись. И задумываемся там, где это требуется. Почему так? Может быть, потому что писал он о том, что не меняется десятилетиями? Что находится вне времени? О людях с их характерами, судьбами, проблемами и немудреным существованием. Об отношениях между людьми. О мелком и незначительном, что нам так привычно. О повседневном человеческом быте, в котором всегда есть место одновременно – смешному, грустному и страшному. Писатель никого не поучает, ничего не осуждает, не морализирует, не навязывает своих идей и мыслей. Он просто внимательно подмечает и точно выражает речь и поступки окружающих людей, способные вызвать улыбку, усмешку, ухмылку или хохот читателя.
«Ад – это мы сами» – читаем мы у Довлатова. Но ведь и в аду имеются смешные стороны и детали. Довлатов умел обращать на них внимание и делал их более рельефными, выпуклыми. Вероятно, и в раю есть о чем взгрустнуть. Довлатов актуален, интересен и жизнеспособен. Многие его современники-писатели – ныне прочно забыты. Парадокс.

Творчество Сергея Донатовича полно загадок. Например, много говорилось про его уникальный литературный стиль. Обратимся к первоисточнику. Вот как сам Довлатов в письме к Науму Сагаловскому объяснял свою теорию: «Я считаю, что каждый прозаик должен надевать какие-то творческие вериги, вводить в свое письмо какой-то дисциплинирующий момент. В поэзии роль таких вериг играет рифма + размер. Это дисциплинирующее начало уберегает поэтов от многословия и пустоты. У прозы таких рамок нет, их, мне кажется, надо вводить искусственно. Что касается меня, то вот уже лет шесть я пишу таким образом, что все слова во фразе начинаются у меня на разные буквы. Даже предлоги не повторяются.

<…> Короче, для меня это стало психозом. Вот раскрой мои три-четыре последние книжки и убедись». Письмо датировано июнем 1986 года.

Следовательно, за шесть лет таким способом Довлатовым написаны книги: «Компромисс» (1981) «Заповедник» (1983), «Наши» (1983), «Иностранка» (1986), «Чемодан» (1986) и др. Начинаешь проверять, раскрываешь наобум любую страницу и восхищаешься, да, действительно вроде так оно и есть. В довлатовском предложении отсутствуют слова на одну и ту же букву. Но невольно задаешься вопросами: под силу ли автору так придирчиво концентрировать свое внимание на строке? Хватит ли ресурсов в русском языке, чтобы верно и ярко выражать мысли, эмоции и чувства человека, заботясь при этом о разности начальных букв в словах? Мастерство конструирования фраз вызывает чувство уважения к писателю. Тем не менее, во всяком произведении Довлатова читатель может обнаружить исключения из правил. Приведем примеры в порядке хронологии издания книг.

Берем «Компромисс» и на второй страничке сталкиваемся с повторением букв: «И все же какие-то люди стоят за этим, какие-то разговоры, чувства, действительность».   В «Заповеднике» повторов много: «Грязноватое желтое здание с колоннами, часы, обесцвеченные солнцем…», «хорошо, – говорю, – с плохой стороны», «Мы берем одну, заметь, одну чувиху и едем на пленэр». А в этом симпатичном афоризме аж тройное повторение первых букв «я думаю,

любовь к березам существует за счет любви к человеку». В «Наших» опять-таки на первой странице встречается: «Сначала он жил в Харбине, где и родился мой отец». В первой главе «Иностранки»: «Десятый год Евсей утешает жену мыслью о том, что бизнес достанется сыну». Откроем «Чемодан», посмотрим на вещи: «под ними – вельветовая куртка на искусственном меху». Это из предисловия.

А ведь Довлатов порой намеренно менял фамилии персонажей, названия населенных пунктов, даты событий в погоне за сохранением чистоты своего стиля. И все же во всякой книге, как доказано, существуют отступления от абсолюта.

Что этому причиной – невнимательность автора? Невозможность в каждом упомянутом случае (а сколько еще их рассыпано по книгам) избежать повторения? А может быть мистификатор Сергей Довлатов специально изредка допускал повторы начальных букв в словах, чтобы всем морочить голову?

Думается, вряд ли это так, ведь в упомянутом выше письме он признавался: «Даже в цитатах я избегаю двух слов на одну букву в одной фразе. Например, в «Заповеднике» я цитирую Пушкина: «К нему не зарастет народная тропа…». Меня не устраивали «нему» и «народная». И я пошел на то, чтобы поставить: «К нему не зарастет священная тропа…». А затем сделал сноску: «Искаженная цитата. У Пушкина – народная тропа». С предлогом «не» пришлось смириться, ничего не смог придумать».

Короче, еще одна загадка. Хотя на счет искажения  Пушкинской цитаты лично у меня есть гипотеза, что Сергей Донатович немного лукавил. Достаточно вспомнить, что цитирует стихотворную строчку отнюдь не литературный герой книги – Борис Алиханов, а другой персонаж – сотрудник экскурсионного бюро Галина Александровна. Получается, это ее ляп. Не секрет, что Довлатов с юмором относился к обитателям Пушкиногорья. Автор убивает сразу двух зайцев – уличает специалиста заповедника в невежестве, и, вместе с тем, оправдывает собственноручное искажение пушкинской цитаты необходимостью неукоснительно следовать выбранному стилю. И подколол и руки умыл. Красота!

Загадкой остаются неоднократные трактовки на новый лад Довлатовым одних и тех же сюжетов. Например, как минимум, трижды прозаиком интерпретируется история знакомства с женой: то ее забыл Гуревич после вечеринки дома у автора, то встреча состоялась на именинах хомяка в квартире живописца Лобанова, то будущая супруга явилась к Довлатову в роли агитатора в день выборов. Воистину, тема семьи – неисчерпаема. Полагаю, что все три версии отличаются от реальной истории  этой семейной пары. Дважды с изменением фамилии персонажа в книгах Довлатова упоминается система предупреждений о приходе на дом наряда милиции. В первом случае известные кодовые слова в телефонную трубку чеканит спившийся журналист Гена Сахно, во втором – опустившийся журналист Гена Смирнов.

Разница между ними заключается лишь в том, что первый пьет портвейн, а второй употребляет шартрез. Примеры можно продолжать. Анекдоты из жизни писателей Довлатов первоначально вкрапляет в канву повести «Невидимая книга», а позже издает их отдельным произведением «Записные книжки». Хорошо, что в собрании сочинений Довлатова, вышедшем в издательстве «Лимбус-Пресс» в 1993 году с рисунками Александра Флоренского, эти вещи разнесены по разным томам. Иначе повторы смущали бы читателей.

Некоторые словесные конструкции Довлатова кочуют из книги в книгу. Например, фраза «дальнейшие события излагаю бегло, пунктиром», повторяется трижды: в романе «Наши», в повести «Марш одиноких» и в рассказе «Старый петух, запеченный в глине». А что, хорошее, проверенное соединение слов. То же происходит с метафорами. Придумав однажды наиболее точное сравнение собаки Глаши с березовой чурочкой, Довлатов не раз к нему возвращается («Соло на ундервуде», «Наши», «Ремесло»). Также не отрекается автор от еще одной устойчивой метафоры, уподобляющей нос фокстерьерши «крошечной боксерской перчатке». Раз уж созданы близкие к идеалу метафоры, так чего от них отступать? От добра добра не ищут. Фраза: «подцепил ускользающий маринованный гриб» у Довлатова дважды фигурирует в одном произведении – в шестой и двенадцатой главах «Компромисса». Щепетильно вглядывающийся в буквы, с целью не допустить их повторения в словах, Довлатов на удивление легко мирится с повторениями одних и тех же фраз в разных произведениях. Почему? Загадка. Невольно вспоминается Владимир Высоцкий, который, комментируя наличие одной и той же мелодии в песнях «Корабли» и «Прощание с горами», просто заявил, мол, к чему претензии, моя мелодия — как хочу, так и использую! Тоже верно.

Кстати, еще одной загадкой является личное знакомство Довлатова и Высоцкого. Вернее, отсутствие такового. Это непостижимо странно. Оба – талантливые люди, почти ровесники, в 60-70-х годы напряженно работавшие над словом. Оба имели общие знакомства в мире искусства, в творческой среде: Олег Даль – театр и кино, Иосиф Бродский – поэзия, Михаил Шемякин – живопись и скульптура, да мало ли еще. Оба испытывали одни и те же проблемы с официальным признанием их литературных способностей в СССР. Оба не печатались. Наконец, оба в одно и то же время находились в США. Но тут надо сделать небольшое пояснение: Высоцкий в период с 1976 по 1979 годы посетил США пять раз. Довлатов, как мы знаем, эмигрировал в августе 1978 года. К моменту четвертого визита Высоцкого, который пришелся на январь 1979 года, Довлатов временно жил в Австрии. В Америку же прибыл только в феврале. Таким образом, гипотетически их встреча могла бы состояться лишь в начале декабря 1979 года, во время последнего короткого американского вояжа Высоцкого. Но – не случилось. Высоцкий был уже тогда знаменит, а имя Довлатова пока еще не было широко известно. Возможно, они знали друг друга заочно, со слов общих знакомых. А может и нет. Сейчас популярность обоих в России почти равнозначна. А мы, кажется, потеряли от того, что у нас нет их совместных фотографий, взаимных отзывов, живых словесных портретов.

Немало белых пятен имеется в биографии семьи писателя. Вот допустим, его маму все называли Нора Сергеевна, так указано во всех воспоминаниях. Но ведь ее отцом был Степан. Тот самый, что выкрикивал загадочное и грозное заклинание «Абанамат». Так почему же она – Сергеевна? Непонятно. Или это отчество принято ею в честь сына?

По отцу у Сергея Донатовича была фамилия Мечик. До окончания школы он пользовался двойной фамилией Довлатов-Мечик. Еврейская семья Мечиков жила в Харбине и Владивостоке, где советская власть установилась позже всего. Там же в 1919-1921 годах на стороне красных воевал Александр Фадеев. Впоследствии он написал об этих событиях роман «Разгром». В романе назвал одного из персонажей Павлом Мечиком. Герой этот – отрицательный. Проявляет себя не слишком мужественным, слабым человеком. Всхлипывает, заикается. В конце концов, в минуту опасности предает отряд и трусливо сбегает, спасая свою жизнь. Есть мнение, что Фадеев, зная по дальнему востоку семью Мечиков, использовал их фамилию в своем романе. Так ли это? – загадка. В любом случае, честь довольно сомнительная, оставляющая неприятный осадок. Недаром Донат, решивший направить стопы по творческой стезе, взял себе псевдоним «Весенний». Под которым в декабре 1928 года отправил довольно забавное письмо Михаилу Зощенко. Последний приводит текст послания в книге «Письма к писателю», сохранив стилистику и орфографию юного провинциала.

«Будучи незнакомым, посылаю мою пародию на Ваши юмористические рассказы. С 1925 года (с начала студийной работы) я рассказывал Ваши рассказы с эстрады. Как и у большинства остальных рассказчиков, они проходили с должным успехом. На последнем курсе нашего драматического отделения рассказывают Ваши рассказы половина мужского состава. Вас любят читать. Я лично еще молод – мне 19 лет. Кроме студийной работы я отдаю время литературе – пишу стихи, новеллы. В Союзе писателей состою недавно; печатаюсь с пионерского возраста.

Я много думаю о том, почему Вы не поедете в гастроль: успех моральный и материальный обеспечен. Вас любят, даже больше – Ваши рассказы причина здорового смеха.

С товарищеским приветом Донат Весенний.

Я забыл – если понравится компиляция-пародия, то передайте для напечатания по своему усмотрению. Отвечайте! Это представит мне исключительное удовольствие».

В ответ Зощенко посоветовал юноше «в срочном порядке переменить весенний псевдоним на более посредственный. В 19 лет это, может быть, звучит гордо, но в 35 лет будет чертовски неловко перед уважаемой публикой». Донат воспользовался советом и слава богу, а то, чего доброго, знали бы читатели Сергея Довлатова, как Сергея Весеннего. Этого только не хватало. А вообще понятно, почему Довлатов отзывался о творчестве отца с изрядной долей снисходительности, как бы дистанцируясь от родителя. И одновременно становится ясно – откуда у него проявилась тяга к литературе. Явно по наследству. Интересно, что когда книга Зощенко переиздавалась в августе 1990-года, редактор сборника дал в примечаниях небольшую биографическую справку на Доната Мечика, как лицо довольно известное в артистических кругах, не удостоив вниманием его сына. Тогда имя Сергея Довлатова широкому российскому читателю ни о чем не говорило. Спустя год все кардинально переменилось.

Загадочна смерть писателя 24 августа 1990 года, последовавшая в тот самый день, в который он ровно за дюжину лет до этого покинул родину. За границей родился Довлатов-писатель и умер Довлатов-человек. Загадочна природа невероятной славы, обрушившейся на Сергея Довлатова после смерти. Что это – случай? Судьба? Невероятно удачная конъюнктура на литературном рынке новой России? Или плоды работы русских журналистов-друзей Сергея Донатовича, популяризировавших его имя и творческое наследие? В итоге, тот, кто последним стартовал в забеге, триумфально финишировал первым, намного обогнав остальных, навсегда их опередив.

Ну и еще одной загадкой является таинственное исчезновение из стен СПбГМТУ пишущей машинки Сергея Довлатова, которой он пользовался, работая в редакции университетской газеты «За кадры верфям». Пропажа раритета пришлась на период смены редакторов многотиражки в декабре 2014 года. Где сейчас этот ценный артефакт – одному богу известно. Да еще может бывший редактор ЗКВ в курсе. Не сомневаемся, рано или поздно и эта загадка тоже разрешится. 

Александр Бутенин
[email protected]
+7 921 634 07 08


Предыдущие публикации:

Материал о годах работы Сергея Довлатова в СПбГМТУ 

Памяти Сергея Довлатова


 

Преодоление реальности – Наука – Коммерсантъ

3 сентября 2021 годa Сергею Довлатову исполнилось бы 80 лет, но он умер за неделю до своего 49-летия, в 1990 году, когда уже почти начала сбываться его мечта о всенародной писательской славе.

Бог дал мне то, о чем я всю жизнь просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят.

«Соло на IBM»

Причем о славе не в Соединенных Штатах Америки, где были написаны и опубликованы все его главные произведения и где у него уже было достойное реноме как прозаика и журналиста, а в Советском Союзе, который через полтора года будет называться иначе и по факту станет другой страной.

Скрупулезно и долго составляемая самим Сергеем Довлатовым книга прозы выйдет на родине совсем скоро, к 50-летию автора, и положит начало тому, что он станет одним из самых востребованных авторов своего поколения, а любовь к его текстам и героям объединит самых разных читателей.

За прошедшие 30 лет вышло несколько собраний сочинений Сергея Довлатова, а о нем самом написали множество мемуарных книг и разнообразных исследований. Некоторые из них, например филологический роман Александра Гениса «Довлатов и окрестности», приобрели самостоятельное значение и стали современной литературной классикой.

И все-таки, как насчет идеалов? — [спросил редактор.] — Ты же служишь на политической радиостанции. Идеалы бы тебе не помешали.
— Это необходимо?
— Для штатных работников — необходимо. Для внештатных — желательно.
— Ну, хорошо,— говорю,— тогда слушай. Я думаю, через пятьдесят лет мир будет единым. Хорошим или плохим — это уже другой вопрос. Но мир будет единым. С общим хозяйством. Без всяких политических границ. Все империи рухнут, образовав единую экономическую систему…
— Знаешь что,— сказал редактор,— лучше уж держи такие идеалы при себе. Какие-то они чересчур прогрессивные.

«Филиал»

В городах, где Сергей Довлатов жил, установлены мемориальные доски и даже памятники, его именем названы многочисленные улицы и разнообразные литературные фестивали. Кроме того, несколько самых известных его произведений экранизированы, а о жизни самого Довлатова в унылом и бесперспективном Ленинграде начала 1970-х годов снял фильм Алексей Герман-младший. Кажется, ни один русский писатель второй половины XX века (кроме, конечно, Иосифа Бродского, который дружил с Довлатовым и поддерживал его) не был так же известен читателям из самых разных социальных и культурных страт.

[Капитан Токарь] повернулся ко мне:
— Вы принесли команде несколько ЧП. Вы срываете политзанятия. Задаете провокационные вопросы лейтенанту Хуриеву. Вчера учинили побоище с нехорошим, шовинистическим душком. Вот медицинское заключение, подписанное доктором Явшицом…
Капитан достал из папки желтоватый бланк.
— Товарищ капитан,— вставил Богословский,— написать можно что угодно.
Токарь отмахнулся и прочел:
— «…Сержанту Годеридзе нанесено телесное повреждение в количестве шести зубов…»
Он выругался и добавил:
— «…От клыка до клыка — включительно…» Что вы на это скажете?
— Авитаминоз,— сказал я.
— Что?!
— Авитаминоз,— говорю,— кормят паршиво. Зубы у всех шатаются. Чуть заденешь, и привет…

«Зона»

Думал ли Сергей Довлатов о таком будущем в 1978 году, когда в срочном порядке уезжал через Вену в Соединенные Штаты от назойливого преследования КГБ и милиции?

За его плечами было детство в послеблокадном, похожем на огромный бесхозный музей Ленинграде, богемная юность, не особенно прилежная учеба на филологическом факультете, тяжелые будни семейной жизни, годы непечатания и неуверенности в своих силах, служба в военизированной охране лагеря строгого режима, таллинский журналистский период. Он мог бы стать профессиональным печатающимся автором, но обнаруженная в квартире одного из его приятелей черновая рукопись повести «Зона» сделала Довлатова персоной нон грата в эстонских писательских организациях… Короче говоря, за первые 35 лет жизни Довлатов накопил огромный багаж негативного опыта, который надо было сделать литературой.

[Разговор с женой]
— Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь,— фальшива. Это — лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок… С твоими пороками нужно быть как минимум Хемингуэем…
— Ты действительно считаешь его хорошим писателем? Может быть, и Джек Лондон хороший писатель?
— Боже мой! Причем тут Джек Лондон?! У меня единственные сапоги в ломбарде…

«Заповедник»

Поздний шестидесятник, Довлатов был поклонником прозы Эрнеста Хемингуэя и стремился подражать ему в жизни и литературе: вел жизнь ироничного мачо, профессионально занимался боксом, использовал знаменитый «принцип айсберга», предполагающий, что самое главное в произведении не высказывается, а подразумевается, оставаясь в подтексте, подо льдом сурового мужского стиля. Конечно, равнение на Хемингуэя, успевшего поучаствовать в нескольких войнах и любившего жестокие развлечения вроде корриды или сафари, ничем, кроме личной и творческой фрустрации, закончиться не могли.

Позднесоветская реальность не предполагала геройства или энтузиазма, что хорошо показано в фильме Германа-младшего, который можно считать своеобразной одиссеей яркой, но задавленной обстоятельствами личности в сонном, погруженном в эмоциональный туман Ленинграде.

Стремясь изменить жизнь, Довлатов погружается в разнообразные экзистенциальные авантюры, которые приводят его сначала на работу охранником в лагерь в Республике Коми, а потом и в редакции газет «Советская Эстония» и «Вечерний Таллин». Но подлинный писательский прорыв случается у Довлатова тогда, когда он уходит от черно-белого взгляда американского классика и оказывается на территории смешного и жестокого театра абсурда, персонажи которого имели реальные прототипы.

Стоит ли подробно рассказывать о том, что было дальше? Как мой спутник вышел на эстраду и заорал: «Продали Россию!. .» А потом ударил швейцара так, что фуражка закатилась в кладовую… И как потом нас забрали в милицию… И как освободили благодаря моему удостоверению… И как я потерял блокнот с записями… А затем и самого Кузина…
Проснулся я у Марины, среди ночи. Бледный сумрак заливал комнату. Невыносимо гулко стучал будильник. Пахло нашатырным спиртом и мокрой одеждой.
Я потрогал набухающую царапину у виска.
Марина сидела рядом, грустная и немного осунувшаяся. Она ласково гладила меня по волосам. Гладила и повторяла:
— Бедный мальчик… Бедный мальчик… Бедный мальчик…
С кем это она, думаю, с кем?

«Компромисс пятый»

Довлатов обнаруживает в программной доверительности своих старших товарищей, писателей-шестидесятников, «второе дно»: бессильные сетования запутавшегося в жизни человека, вынужденного защищаться от давления среды обаятельным цинизмом, горькой иронией, асоциальным игнором всех и всяческих обстоятельств. В прозе Довлатова (поздне-) советский мир описывается как безнадежно раздвоенный на официальную, реалистическую и неофициальную, абсурдную части — буквально это реализовано в одном из лучших его произведений, цикле рассказов с характерным названием «Компромисс». Каждый рассказ (с одинаковым названием «Компромисс», но с разным номером — от одного до 12) поделен на две неравные части: протокольный репортаж из таллинской жизни и очерк, в котором описывается подлинная история героев репортажа. Самый известный рассказ из этого цикла — «Компромисс пятый», в котором на контрасте с халтурным репортажем о «человеке, обреченном на счастье», новорожденном 400-тысячном жителе Таллина по имени Лембит, дается несколько сценок из жизни журналиста, которому нужно оправдаться перед начальником и сочинить более или менее осмысленный пропагандистский материал.

Автор не скрывает автобиографической и почти документальной природы «Компромисса»: как и главный герой, чья фамилия сходна с фамилией автора, все персонажи цикла действуют под своими настоящими именами, что в дальнейшем породило среди коллег Довлатова немало обид. Конечно, наибольший интерес для читателей и самого Довлатова представляет вторая часть рассказов цикла, гораздо более нелицеприятная, но и позволяющая рассказать о повседневной жизни журналиста и его героев более выразительно и рельефно. В начале 1990-х годов, уже после смерти Довлатова, прозаик и критик Виктор Ерофеев включил пятый «Компромисс» в свою антологию «Русские цветы зла», подчеркнув, что Довлатов не стремится изменить отталкивающую реальность (как это было свойственно, например, шестидесятникам), но только лишь способен ее описать, «и описание становится преодолением реальности, превращением гадости в чистый предмет стиля». Именно это сделало Довлатова столь популярным в 1990-e годы, сопряженные с кардинальной сменой этических координат и потребовавшие от вчерашних советских жителей серьезных навыков экономической адаптивности. «Цинизм приносит облегчение, смягчает психологические трудности перехода от тоталитаризма к рынку; читатель получает долгожданную индульгенцию; его больше не приглашают к подвигам»,— подытоживает Виктор Ерофеев.

Лагерный монолог — это законченный театральный спектакль. Это — балаган, яркая, вызывающая и свободная творческая акция.
Речь бывалого лагерника заменяет ему все привычные гражданские украшения. А именно — прическу, заграничный костюм, ботинки, галстук и очки. Более того — деньги, положение в обществе, награды и регалии.
Хорошо поставленная речь часто бывает единственным оружием лагерного старожила. Единственным для него рычагом общественного влияния. Незыблемым и устойчивым фундаментом его репутации.
Добротная лагерная речь вызывает уважение к мастеру. Трудовые заслуги в лагере не котируются. Скорее — наоборот. Вольные достижения забыты. Остается — слово.
Изысканная речь является в лагере преимуществом такого же масштаба, как физическая сила.
Хороший рассказчик на лесоповале значит гораздо больше, чем хороший писатель в Москве.
Можно копировать Бабеля, Платонова и Зощенко. Этим не без успеха занимаются десятки молодых писателей. Лагерную речь подделать невозможно. Поскольку главное ее условие — органичность.

«Зона»

Программное отсутствие моральных выводов и серьезных обобщений позволяет предположить, что Довлатов неосознанно развивал идеи «новой прозы» Варлама Шаламова, с безжалостным литературным манифестом которого резонируют строки, открывающие повесть «Зона» — первое по-настоящему довлатовское произведение, написанное по частям еще в Советском Союзе, но собранное в единый текст уже в США: «Это своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов. Мне казалось, что в этом беспорядке прослеживается общий художественный сюжет. Там действует один лирический герой. Соблюдено некоторое единство места и времени. Декларируется в общем-то единственная банальная идея, что мир абсурден…». Как и Варлам Шаламов, скептически относившийся к русской литературной традиции и считавший, что накопленный ею опыт ничем не может пригодиться прошедшему войны и лагеря человеку ХХ века, Довлатов по-настоящему не совпадает почти ни с какой линией русской литературы, в том числе условно «сатирической». Разделяя с Гоголем и Салтыковым-Щедриным скепсис по отношению к возможностям человека быть лучше, чем он есть, Довлатов все-таки никогда не доходил до мрачности и ригоричности классиков, оставляя возможность отделаться двусмысленной шуткой или спустить обсуждение «человеческого удела» на тормозах. Кажется, некоторая дистанция по отношению к своим персонажам роднит произведения Довлатова с рассказами и повестями Михаила Зощенко, с которым был близко дружен его отец, Донат Мечик; в то же время, проза Довлатова не подразумевает столь обширного мрачного подтекста, образующего зощенковскую «поэтику недоверия» (Александр Жолковский), и столь сосредоточенной интроспекции, без которой трудно представить поздние, автобиографические повести Зощенко (например, «Перед восходом солнца»).

Затем появилась некрасивая женщина лет тридцати — методист. Звали ее Марианна Петровна. У Марианны было запущенное лицо без дефектов и неуловимо плохая фигура.
Я объяснил цель моего приезда. Скептически улыбаясь, она пригласила меня в отдельный кабинет.
— Вы любите Пушкина?
Я испытал глухое раздражение.
— Люблю.
Так, думаю, и разлюбить недолго.
— А можно спросить — за что?
Я поймал на себе иронический взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была здесь самой ходовой валютой. А вдруг, мол, я — фальшивомонетчик…
— То есть как? — спрашиваю.
— За что вы любите Пушкина?
— Давайте,— не выдержал я,— прекратим этот идиотский экзамен. Я окончил среднюю школу. Потом — университет. (Тут я немного преувеличил. Меня выгнали с третьего курса.) Кое-что прочел. В общем, разбираюсь… Да и претендую всего лишь на роль экскурсовода…
К счастью, мой резкий тон остался незамеченным. Как я позднее убедился, элементарная грубость здесь сходила легче, чем воображаемый апломб…

«Заповедник»

Получается, что самым близким из русских писателей для Довлатова был Александр Сергеевич Пушкин, в чьей прозе практически нет стремления занять однозначную авторскую позицию, но есть холодноватый интерес дистанцированного повествователя к мотивам больших и малых человеческих поступков. Недаром лучшая повесть Довлатова «Заповедник» (1983) посвящена именно Пушкину, вернее разворачивающемуся в Псковской области пушкинскому мифу, под тень которого проходит жизнь сотрудников музейного комплекса его имени, а также дикая жизнь обитателей близлежащих поселков и деревень. По словам Александра Гениса, «Довлатов изображает Заповедник русским Диснейлендом. …Главный продукт Заповедника, естественно, сам Пушкин. Уже на первой странице появляется «официант с громадными войлочными бакенбардами». …Бесчисленные Пушкины, наводняющие Заповедник, суть копии без оригинала, другими словами — симулякры…» Вылепленный, по мнению Гениса, по пушкинскому образу и подобию, совсем небольшой по объему «Заповедник» оказывается одним из самых точных и лишенных иллюзий свидетельств о жизни народа и интеллигенции в позднесоветское время, которое сегодня тоже становится предметом множества взаимоисключающих мифов.

Но в центре «Заповедника» — история не могущего добиться единства жизни, но продолжающего получать от нее удовольствие лирического героя, за которым угадывается сам Довлатов.

Заключенные рыли траншею под Иоссером. Среди них был домушник по фамилии Енин.
Дело шло к обеду. Енин отбросил лопатой последний ком земли. Мелко раздробил его, затем склонился над горстью праха.
Его окружили притихшие зеки.
Он поднял с земли микроскопическую вещь и долго тер ее рукавом. Это был осколок чашки величиной с трехкопеечную монету. Там сохранился фрагмент рисунка — девочка в голубом платьице. Уцелело только плечико и голубой рукав.
На глазах у зека появились слезы. Он прижал стекло к губам и тихо выговорил:
— Сеанс!..
Лагерное «сеанс» означает всякое переживание эротического характера. Даже шире — всякого рода положительное чувственное ощущение. Женщина в зоне — сеанс. Порнографическая фотография — сеанс. Но и кусочек рыбы в баланде — это тоже сеанс.
— Сеанс! — повторил Енин.
И окружавшие его зеки дружно подтвердили:
— Сеанс!..
Мир, в который я попал, был ужасен. И все-таки улыбался я не реже, чем сейчас. Грустил — не чаще.

«Зона»

Но вернемся к повести «Зона». Как и во многих других лагерных произведениях тех лет, в ней присутствует полемика с Александром Солженицыным — не такая суровая, как у Шаламова, но все равно достаточно определенная и много что в прозе Довлатова объясняющая: «Солженицын был заключенным. Я — надзирателем. По Солженицыну, лагерь — это ад. Я же думаю, что ад — это мы сами…». Абсурдный мир, в котором рефлексия сведена к прожиточному минимуму, а любое действие совершается через силу или под принуждением, не нуждается в цельном повествовании. Вернувшись к литературе после 17-летнего заключения, Варлам Шаламов находит адекватную его опыту форму письма: собрание рассказов и очерков, в которых нет и не может быть никакого вывода, нет вымысла, но нет и документальности. Несмотря на то что к концу 1970-х годов Довлатов уже написал множество рассказов и даже роман «Пять углов» (который планировал издать в Таллине), именно фрагментарная композиция «Зоны», в которой зарисовки из жизни заключенных и вохровцев перемежаются тревожными письмами в редакцию самого Довлатова, становится для него прорывной.

Я раскрыл последнюю страницу. И вдруг у меня перехватило дыхание. Даже не знаю, чему я так удивился. Но почувствовал, как у меня багровеют щеки.
Я увидел квадратную фотографию, размером чуть больше почтовой марки. Узкий лоб, запущенная борода, наружность матадора, потерявшего квалификацию.
Это была моя фотография. Если не ошибаюсь — с прошлогоднего удостоверения. На белом уголке виднелись следы заводской печати.
Минуты три я просидел не двигаясь. В прихожей тикали часы. За окном шумел компрессор. Слышалось позвякивание лифта. А я все сидел.
Хотя, если разобраться, что произошло? Да ничего особенного. Жена поместила в альбом фотографию мужа. Это нормально.
Но я почему-то испытывал болезненное волнение. Мне было трудно сосредоточиться, чтобы уяснить его причины. Значит, все, что происходит,— серьезно. Если я впервые это чувствую, то сколько же любви потеряно за долгие годы?..
У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь может достигать такой силы и остроты.

«Чемодан»

Разговор с ученым человеком:
— Существуют внеземные цивилизации?
— Существуют.
— Разумные?
— Очень даже разумные.
— Почему же они молчат? Почему контактов не устанавливают?
— Вот потому и не устанавливают, что разумные. На хрена мы им сдались?!

«Соло на ундервуде»

Все последующие произведения Довлатова более конвенциональны с жанровой точки зрения, но и в них также присутствует след «дневника, хаотических записок, комплекта неорганизованных материалов», которые организуются не только по смысловому или хронологическому принципам, но главным образом интонационно. Довлатов считал себя не столько писателем с большой буквы, сколько призванным увлечь и заинтересовать читателя рассказчиком, поэтому интонация играет в его прозе едва ли не определяющую роль, подчеркивая горько-иронический настрой отношения к окружающей действительности. Как и Шаламову, именно четко выверенная интонация позволяет Довлатову соединять, не меняя регистра, нелепые, трагические и чудовищные вещи. Но в отличие от Шаламова, навсегда распрощавшегося со всеми иллюзиями о человеке и мире, Довлатов все-таки надеется на коммуникативную функцию интонации, способную соединить разбросанных по миру читателей в объединенное общими ценностями и установками фантомное сообщество.

Денис Ларионов, исследователь литературы, преподаватель РГГУ

Темрюк | «Неизвестный Довлатов» — БезФормата

«Сергей Довлатов выработал свой почерк, который никогда не спутаешь ни с чьим. Он пишет просто и целомудренно. Кажется, нельзя придумать фразы, которая была бы проще той, что создает он. Только движение души достойно слова, только это стоит делать искусством». (Фазиль Искандер)
Сергей Донатович Довлатов родился в Уфе 3 сентября 1941 года в семье еврейского театрального режиссера Доната Исааковича Мечика и его жены Норы Сергеевны Довлатовой (Довлатян), армянки по происхождению, эвакуированных с началом войны из Ленинграда. После прорыва блокады семья вернулась в Северную столицу.

В 1959 году он поступил на финское отделение филологического факультета Ленинградского университета, но со второго курса был отчислен за неуспеваемость и призван в армию. Службу он проходил в лагерях Коми. Именно там, под впечатлением лагерного быта, Довлатовым были написаны первые «взрослые» рассказы. И  уже в них проявилось основное качество его таланта – во всем, даже в печальном, остро видеть смешное и абсурдное.

В 1982 году был опубликован первый сборник рассказов и новелл писателя «Зона. Записки надзирателя» . «Зона» Довлатова стала для него своеобразной визитной карточкой.

  • В числе тех, кто повлиял на писательское становление Сергея Довлатова, называют Хемингуэя, Фолкнера, Куприна, Ремарка и Сэлинджера, однако наиболее непосредственное воздействие на него оказал Чехов. Сам писатель весьма вспоминал о нем. Однажды, в беседе с американским славистом и переводчиком Джоном Глэдом он ссылается на Чехова, когда говорит, что «по письмам Чехова можно понять, что у него был комплекс беллетриста, то есть беллетрист ближе к понятию рассказчик . По русским понятиям он был не писателем, а рассказчиком. Какой смысл я в это вкладываю? Опять-таки, без всякого кокетства и без ложной скромности. Деятельность писателя в традиционном русском понимании связана с постановкой каких-то исторических, психологических, духовных, нравственных задач. А я рассказываю истории. Я когда-то делал это устно, а потом начал эти истории записывать. Я чувствую себя естественно и нормально, когда я что-то рассказываю или записываю. Это органически естественное для меня состояние. Ничем другим я не занимаюсь с легкостью и с удовольствием, всякая другая деятельность связана с какими-то сложностями, мучениями, напряжением сил. Поэтому всю свою жизнь я рассказываю истории, которые я либо где-то слышал, либо выдумал, либо преобразил…» .
  • После возвращения из армии в 1965 году Сергей Донатович вторично поступает в ЛГУ, на этот раз на журфак, и продолжает писать свои рассказы. Его постигла популярность, вполне характерная для будущих писателей третьей волны эмиграция, – самиздатовская. От упреков и обвинений в антисоциальном образе жизни его спасла писательница Вера Панова , оформившая Довлатова своим литературным секретарем.

  • Во время учебы на филологическом факультете в 1959–1961 годах Довлатов познакомился с Иосифом Бродским . Бродский стал первым, кому Сергей Донатович показал свои литературные опыты: «Читать его легко. Он как бы не требует к себе внимания, не настаивает на своих умозаключениях или наблюдениях над человеческой природой, не навязывает себя читателю. Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения: потому что именно от этой ненавязчивости его тона трудно было оторваться. Неизменная реакция на его рассказы и повести – признательность за отсутствие претензии, за трезвость взгляда на вещи, за эту негромкую музыку здравого смысла, звучащую в любом его абзаце. Тон его речи воспитывает в читателе сдержанность и действует отрезвляюще: вы становитесь им, и это лучшая терапия, которая может быть предложена современнику, не говоря – потомку…» .
  • Рисунок Иосифа Бродского на писательской конференции в Лиссабоне: «Сережа Довлатов в Лиссабоне. 7-е мая 1988 г. Рисовал Иосиф Бродский» .

    Ленинград 1970-х – прежде всего, довлатовский Ленинград. Однако в те годы Довлатова-писателя знали единицы – его близкий круг друзей. В сборнике «Малоизвестный Довлатов» можно прочесть его письма к друзьям, а также воспоминания о нем приятелей.

    •              В 2011 году, в год 70-летия Сергея Довлатова, петербургский краевед Лев Лурье снял о нем передачу «У Бога добавки не просят…» . В передаче приняли участие друзья Сергея Донатовича, например, петербургский писатель Валерий Попов , который в 2010 году издал первую биографию Довлатова в серии «Жизнь замечательных людей» (переиздана в 2018 году).

    Довлатов, изображенный Поповым, – не икона. Это живой человек, не лишенный недостатков, совершающий ошибки, но неизменно вызывающий сочувствие и глубокую симпатию автора.

  • В 2012 году режиссер Роман Либеров снял документально-анимационную киноновеллу о жизни и творчестве писателя « Написано Сергеем Довлатовым» : от советского детства до эмиграции. Это живой рассказ от первого лица, основанный на цитатах писателя. Текст за кадром читает актер Сергей Пускепалис .
  • В поисках более либеральной атмосферы в сентябре 1972 года Довлатов переезжает в Таллин, столицу Эстонской Советской Социалистической Республики, где устраивается на работу внештатным корреспондентом в партийную газету «Ээсти Раамат» («Советская Эстония») . В 1975 году издательство «Советская Эстония» подготовила к выходу в свет его первую книгу «Пять углов» , но связи Довлатова с известными в Таллине диссидентами привлекли внимание местного КГБ, и верстка его книги была рассыпана по приказу этого спецотдела. Эстонская писательница Елена Скульская так описывает этот эпизод в жизни Довлатова: «В 1975 году незаметно, будто отлучились врачи с праздника к больному, перегрызли в редакции газеты “Советская Эстония” горло писателю Довлатову» .

    Жизнь в Таллине была описана Сергеем Донатовичем в сборнике рассказов «Компромисс» , с искрометным «довлатовским» юмором живописующий закулисную жизнь советской газеты.

    В 2015 году Станислав Говорухин экранизировал несколько рассказов Сергея Довлатова из сборника. Фильм «Конец прекрасной эпохи» , стилизованный под черно-белое оттепельное кино, стал последней режиссерской работой Станислава Сергеевича.

    Вы, наверное, думаете, что нет ничего общего между «солнцем русской поэзии» Александром Пушкиным и писателем ХХ века Сергеем Довлатовым? А вот и есть! В 1976–1977 годах он отработал летний сезон экскурсоводом в Пушкинском заповеднике в «Михайловском» . Об этом, ярчайшая, по мнению поклонников, повесть «Заповедник» . Стилистика Довлатова, намеченная еще в его ранних произведениях, определилась окончательно: это занятный «анекдот из жизни», не имеющей ничего общего с официальной реальностью, грустный и смешной одновременно, написанный энергичным, почти журналистским слогом, изобилующим афоризмами и шутками.

    Сергей Довлатов во время экскурсии, 1977 год

  • В 2018 году состоялась премьера драмы режиссера Анны Матисон «Заповедник» . Фильм снят по мотивам одноименной   повести Сергея Довлатова. По замыслу авторов сценария действие перенесено в наше время, а главный герой, в исполнении Сергея Безрукова , –   не писатель, а рок-музыкант.
  • В 1978 году в разгар антидиссидентских акций со стороны властей, Довлатов вынужден был покинуть Советский Союз. Осенью он переехал в США. Лирический герой его цикла «Чемодан» вспоминал потом, что в ОВИРе ему разрешили взять только три чемодана, и это его ужасно огорчило. Но еще больше он огорчился, когда обнаружил, что все его вещи умещаются в один-единственный чемодан, оставшийся еще с пионерского лагеря

    «Чемодан» – один из самых характерных довлатовских сборников, посвященный, по словам автора, «содержимому эмигрантского чемодана» . Вот как сам Довлатов описывал свою книгу: «В центре новой книги Довлатова – чемодан, обыкновенный потрепанный чемодан, с которым эмигрант Довлатов покинул свою родину. Распаковав его после нескольких месяцев скитаний, герой убеждается, что за каждой вещью, находящейся в чемодане, стоит драматическая, смешная или нелепая история» .

    Поселился Сергей Донатович в Нью-Йорке. На 14-й улице Манхэттена

    В эмиграции женщина – главная опора для героя. Сначала устраиваются женщины, затем с обломовского дивана слезают и нехотя бредут за заработком их мужья. Женская наивность оказывается ненужной там, где решает напор и предприимчивость – на этой идее построена повесть «Иностранка» . Главная героиня повести Маруся Татарович неожиданно обнаруживает, что все ее подруги – уже замужем. У них есть семейный очаг…

    Популярность в США в момент приезда Сергея Довлатова литературы « Non fiction » была для него весьма кстати: «Я этим спекулятивно пользуюсь, пытаясь сделать свои рассказы документальноподобными, но они по существу “фикшн”, выдумки, замаскированные по документальные события» .

    С февраля 1980 года Довлатов – главный редактор русского еженедельника «Новый американец» . Газета просуществовала два года, в пик популярности ее тираж доходил до 11 тысяч.

    В фонде Межпоселенческой библиотеки есть книга Сергея Довлатова «Речь без повода… или Колонки редактора» , в которой опубликованы произведения, созданные в период, который сам Довлатов называл «лучшими днями моей жизни» .

    В 2020 году петербургский журналист Илья Верхоглядов снял документально-игровой фильм «Демарш энтузиаста» который рассказывает о Сергее Довлатове как о советском и американском журналисте.

    В отличие от многих других эмигрантов, талант Сергея Донатовича позволил ему состояться в иноязычной среде – уже через несколько лет после начала жизни в США его печатал престижнейший журнал «New Yorker» . Он стал вторым русскоязычным писателем после Владимира Набокова , текст которого опубликовали на страницах издания. Это событие было большим достижением для иностранного автора. Писатель Курт Воннегут шутил в письме Довлатову: «Я тоже люблю вас, но вы разбили мое сердце. Я родился в этой стране, бесстрашно служил ей во время войны, но так и не сумел продать рассказ в “New Yorker”. А теперь вы приезжаете сюда и – бах! – ваш рассказ сразу же печатают» .

    В 2014 году имя писателя увековечили на карте Нью-Йорк а: перекресток 108-й улицы и 63-го проезда, где жил Сергей Довлатов , «русский эмигрант с чувством юмора американца» , как говорил о нем писатель Джозеф Хеллер , переименовали в «Sergei Dovlatov Way» по инициативе местных жителей.

    В СССР имя Довлатова начало возвращаться во время «перестройки», а подлинно культовый статус приобрело в начале 1990-х годов. К сожалению, сам писатель не дожил до этого часа. 24 августа 1990 года он скончался от сердечной недостаточности, ему было всего 48 лет…

    В 1989 году Сергей Донатович отобрал пятнадцать своих лучших рассказов для юбилейного сборника – через год писателю должно было исполниться пятьдесят лет. Жизнь расположилась иначе. Довлатов не дожил до своего юбилея и не увидел составленную им книгу вышедшей из печати.

    С борник рассказов «Голос» – последняя книга Сергея Довлатова, пятнадцать произведений, которые, по мнению автора, наиболее точно отображают его стиль, и, как мы знаем теперь, подводят итог его замечательному творчеству: «Ищу человека» , «Юбилейный мальчик» , «В гору»

    Сергей Довлатов ушел из жизни неожиданно рано… Его ироническая и печальная проза нашла своего читателя…

    С ергей Довлатов. Автошарж. Нью-Йорк, 1980-е

    В завершении – замечательное стихотворение русской поэтессы Юнны Мориц , больше известной как автора детских стихов. Она дружила с Сергеем Довлатовым. Стихотворение называется «Довлатов в Нью-Йорке» . Оно было написано в 1990 году…

    Огромный Сережа в панаме

    Идет сквозь тропический зной,

    Панама сверкает над нами

    И машет своей белизной.

    Он хочет холодного пива,

    Коньяк тошнотворен в жару.

    Он праздника хочет, прорыва

    Сквозь пошлых кошмаров муру.

    Долги ему жизнь отравляют,

    И нету поместья в заклад.

    И плохо себе представляют

    Друзья его внутренний ад.

    Качаются в ритме баллады

    Улыбка его и судьба.

    Панамкою цвета прохлады

    Он пот утирает со лба.

    И всяк его шутке смеется,

    И женщины млеют при нем,

    И сердце его разорвется

    Лишь в пятницу, в августе, днем.

    А нынче суббота июля,

    Он молод, красив, знаменит.

    Нью-Йорк, как большая кастрюля,

    Под крышкой панамы звенит.

    Наталья Шерстнева, библиотекарь отдела обслуживания

    При написании публикации использованы следующие источники:

    1. Бондаренко, В. В. Сто великих русских эмигрантов [Текст] / В. В. Бондаренко. — Москва : Вече, 2012. — 400 с. : ил. — (100 великих).
    2. Довлатов, С.              Голос [Текст] : рассказы / С. Довлатов. — Санкт-Петербург : Азбука-классика, 2005. — 384 с.
    3. Довлатов, С.              Зона. Записки надзирателя [Текст] / С. Довлатов. — Санкт-Петербург : Азбука, 2017. — 221, [3] с. — (Азбука Premium).
    4. Довлатов, С. Иностранка [Текст] : [повесть] / С. Довлатов.

    Не просивший у Бога добавки: вызов и драма Сергея Довлатова | Статьи

    Последний большой русский писатель, вышедший из гоголевской шинели, доводил гротеск до художественной точности, заставляя верить, что всё описанное — правда, и что герои не вымышлены, а «пойманы, как бабочка на булавку». Довлатов-персонаж, скрывавшийся под маской анфан террибля, стал выразителем саркастического, романтичного и меркантильного поколения, которое впоследствии назовут «последним советским». Остривший и фрондировавший в Союзе, Довлатов оказался потерянным в некурящей, живущей по правилам Америке.

    Трубадур отточенной банальности

    Доживи Сергей Довлатов до своего 80-летнего юбилея (что вполне возможно, если бы не халатность заокеанской скорой), он бы мог рассчитывать на торжество в Колонном зале Дома Союзов (если бы пошел) — столь сокрушительно-масскультной стала его посмертная слава, больше похожая на воздаяние.

    Переиздания огромными тиражами, мемориальные доски в Петербурге, Уфе и «игрушечном» Таллине, изба-музей в Пушгорах. В Нью-Йорке, в Куинсе, — Sergei Dovlatov Way, перекресток в районе Форест-Хилс, который он пересекал, направляясь из дома в магазин «Моня & Миша» за свежим номером «Нового русского слова». Идолизация на уровне анекдота, сказали бы его рафинированные друзья-литкритики, однако «трубадура отточенной банальности», пользовавшегося литературой как павлиньим хвостом, до сих пор можно цитировать страницами.

    Фото: Кадр из трейлера к фильму «Довлатов»/kinopoisk.ru

    Казалось бы, какое тут величие замысла? Работал журналистом, ходил по издательствам, предлагал рукописи, не печатали. Уехал, «оставил телефон химчистки». Из всех пожитков — фанерный чемодан, перевязанный бельевой веревкой, с которым когда-то ездил в пионерлагерь. На крышке написано: «Младшая группа. Сережа Довлатов». Под крышкой — фото Иосифа Бродского и Джины Лоллобриджиды в прозрачной одежде. «Таможенник пытался оторвать Лоллобриджиду ногтями. В результате только поцарапал». Про Бродского спросил: «Кто это?» Удовлетворился ответом — «дальний родственник». Таким же родственником, только не дальним, а близким, стал Довлатов для читателя — писатель, смешивший до слез, удивлявший, удручавший.

    Чего только стоят его типажи — ради такой веселой компании хотелось устроиться на работу в «Советскую Эстонию». Свойский фотограф Жбанков, не расстававшийся с «мерзавчиком» и развлекавший номенклатурных барышень байками о перепутанных в морге покойниках. Обаятельный конформист Миша Шаблинский, которому прощали выражения «имманентный дуализм» и «спонтанная апперцепция». Легкомысленный бонвиван Митя Кленский, питавший пристрастие «к анодированным зажимам для галстука и толстым мундштукам из фальшивого янтаря». Даже глупейший диссидент и неудачливый альфонс Эрик Буш с лицом голливудского киногероя, даже редактор Турунок — «тип застенчивого негодяя», марципановый, елейный — все у Довлатова выходили колоритными, занимательными, типажными.

    Большой маленький человек

    Главным персонажем Довлатов сделал самого себя — громоздкого, искрометного, умевшего «продуманно дерзить», зачастую небритого, всегда в поношенном пальто. Именно этому непризнанному сочинителю досталась львиная доля иронии, балансирующей на грани трагифарса.

    Его гротескная, беглая, лаконичная проза, умело «монтировавшая» драматическую коллизию в любой, даже самый бытовой сюжет, искала метафизику в обыденности. Избегала панегириков и инвектив — и, конечно, не разоблачала советский строй.

    «Не то чтобы он примирялся с советскими безобразиями. Просто Довлатов не верил в возможность улучшить человеческую ситуацию. Изображая советскую власть как национальную форму абсурда, Довлатов не отдавал ей предпочтения перед остальными его разновидностями, — пишет о нем его друг, литературовед Александр Генис. — Он показал, что абсурдна не только советская, а любая жизнь. Вместе с прилагательным исчезало ощущение исключительности нашей судьбы».

    В Америке Довлатов, как вспоминают друзья, мечтал «зашибить крупную деньгу либо получить какую-нибудь не только престижную, но и денежную премию и расплеваться» с престижными эмигрантскими СМИ. Друг писателя, литературовед Владимир Соловьев, вспоминает такой довлатовский монолог:

    — Лежу иногда и мечтаю. Звонят мне из редакции, предлагают тему, а я этак вежливо: «Иди-ка ты, Юра, на…»

    Фото: РИА Новости/Иван Захарченко

    Показательно, что большим литератором Довлатов себя не считал. Владимир Соловьев продолжает: «Он был — и остался — для меня в литературе середняком, а пользуясь его собственным самоопределением — третьеэтажником. Что тоже неплохо, учитывая, что мы оба воспринимали литературу соразмерной человеку, а не как небоскреб».

    Сам Довлатов говорил о литературе: «Мне нравится Куприн, из американцев — О’Хара. Толстой, разумеется, лучше, но Куприн — дефицитнее. Нашу прозу истребляет категорическая установка на гениальность. В результате гении есть, а хорошая проза отсутствует. С поэзией всё иначе. Ее труднее истребить. Ее можно прятать в кармане и даже за щекой».

    И о себе: «Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят».

    Акакий Акакиевич в вельветовых шлепанцах

    Товарищи по цеху отмечали, что он был самым «литературным» из сотен литераторов. Конечно, это касалось не только стилистики или сюжетов. Ставший кумиром бездельников по обе стороны океана, Довлатов не исчерпывается суммой анекдотов: он — последний большой русский писатель, вышедший из гоголевской шинели, потому что именно ему пришлось закрывать одну из ключевых тем литературы XX века — тему человеческой катастрофы.

    Прошедший век породил плеяду литераторов, занятных «поисками утраченного времени» и описывающих обреченное на провал противоборство маленького, самолюбивого человека с механистичной, теряющей душу действительностью. Это, конечно, Франц Кафка с его альтруистичным Грегором Замзой, превратившимся в насекомое; Кнут Гамсун, обрекший своего героя на голод в процветающем Осло; Венедикт Ерофеев, отправивший легкомысленного Веничку на крестные муки. Довлатов — из их числа. Его тексты — не про комедию нелепых положений, они — про обреченность человека на мелочное собирательство напрасных хлопот, про иллюзии и разочарование в мире победившего конформизма.

    Фото: РИА Новости/Алексей Даничев

    Довлатов не без печали отмечал, что «когда-то человек гордился своими рысаками, а теперь. .. вельветовыми шлепанцами из Польши». Когда-то — мечтал покорить мир, а теперь надеется получить небольшую прибавку к зарплате и повышение по службе. Этой мечте не суждено сбыться в силу довлатовской драматургии — и вот купивший в кредит пиджак кофейного цвета Башмачкин поздних 70-х ловким движением ноги вышибает из рук высокопоставленной дамы мельхиоровый поднос. Или собака заглядывает в радиорубку. «Труженики села рапортуют…» — «Гав! Гав!»

    Зачисленный в диссиденты и антисоветчики, он ежился от благоговения перед иностранцами. Смеялся над американскими порядками и над тем, что США, имевшие возможность отправиться к звездам, решили ограничиться борьбой с курильщиками…

    Довлатов-персонаж стал выразителем саркастического, романтичного и меркантильного поколения, которое впоследствии назовут «последним советским». Главной своей ошибкой Довлатов считал надежду стать веселым и счастливым. Он верил в тепло и магию момента, сочетал хулиганские байки с щемящей сентиментальностью, а анекдоты эмигрантской жизни — со «сказом о неразделенной, фатальной и безответной любви».

    Как Сергей Довлатов жил в эмиграции

    24 августа 1990 года не стало писателя Сергея Довлатова. Родившийся в Советском Союзе прозаик снискал славу только за его пределами. «Газета.Ru» рассказывает о жизни и творчестве автора — в России, Эстонии и США.

    «В России писатель — это общественная фигура, это целое учреждение, на которое люди смотрят с благоговением и надеждой», — сказал Сергей Довлатов в интервью журналу «Слово» в 1991 году. Увы, но по-настоящему «советским» писателем ему так и не суждено было стать: настоящая слава пришла к нему лишь в эмиграции.

    Своего рода репетицию эмиграции Довлатов совершил в 1972 году. Переехав в Таллин, он устроился корреспондентом газеты «Советская Эстония», воспоминания о работе в которой вошли в сборник рассказов «Компромисс».

    Здесь же автор впервые столкнулся с советской властью. За две недели до того, как его книга должна была быть издана, ее запретил КГБ.

    В 1976 году Довлатов вернулся в Ленинград, где был принят в штат журнала «Костер». Он писал прозу, но по идеологическим причинам его произведения не печатали. Однако в 70-е именно эпоха застоя и цензуры привела к расцвету андеграундной культуры: в этот период писатель публиковался в самиздате, а в 1976-м некоторые его рассказы были опубликованы на Западе в журналах «Континент» и «Время и мы». За это он был исключен из Союза журналистов СССР.

    18 июля 1978 года Довлатова арестовали. Жена писателя Елена и их дочь Катя к тому моменту уже перебрались в США. В августе того же года он тоже решился на эмиграцию. Вместе со своей мамой Норой Сергеевной и собакой Глашей журналист вылетел в Вену.

    «Все это происходило на моих глазах, и для Сергея это было главное событие в его жизни. Потому что впервые начали печатать то, что он хотел, и на самом деле именно для того, чтобы стать писателем, он и уехал из Ленинграда», — рассказал в интервью радио «Свобода» близкий друг Довлатова Андрей Арьев.

    Вена становится для писателя промежуточным пунктом. Вскоре ему, Норе Сергеевне и Глаше объявили срок вылета в Америку. 26 февраля 1979 года Довлатов прибыл в Нью-Йорк.

    «Я уехал, чтобы стать писателем, и стал им, осуществив несложный выбор между тюрьмой и Нью-Йорком. Единственной целью моей эмиграции была творческая свобода. Никаких других идей у меня не было, у меня даже не было особых претензий к властям: был одет, обут, и до тех пор, пока в советских магазинах продаются макаронные изделия, я мог не думать о пропитании. Если бы меня печатали в России, я бы не уехал», — признавался он.

    Жена Довлатова Елена работала корректором в «Новом русском слове» — на тот момент главном русском СМИ Америки. Через некоторое время после приезда писатель начал издавать эмигрантскую газету «Новый американец», а в 1980 году стал ее главным редактором.

    Вскоре издание ждал большой успех. «Новый американец» стремительно распространялся за пределами Нью-Йорка, сделав журналистов настоящими «звездами».

    «Конечно, «Новый Американец» был довлатовской газетой. Он имел опыт газетной работы и в многотиражке в Ленинграде, и потом в Эстонии. Но в принципе он не был журналистом. Он и ощущал себя писателем в газете. И никогда этого чувства не терял», — рассказывал один из редакторов газеты Петр Вайль.

    Однако закат «Нового американца» был неизбежен. Экономические трудности и отсутствие рекламных предложений привели в конце концов в 1982 году к краху предприятия.

    «Новый американец» провалился, как все на свете проваливается, по разным причинам: косность читательской эмигрантской аудитории. Отсутствие делового опыта. Неумение строить личные отношения в редакции и т. д.», — пояснял сам Довлатов в интервью журналу «Огонек».

    В эмиграции произведения прозаика впервые начали печатать. «Соло на ундервуде», сборники «Компромисс», «Зона», «Заповедник», «Наши» и другие — книги выходили одна за другой. За двенадцать лет жизни там и автор опубликовал в общей сложности двенадцать произведений, которые продавались в США и Европе.

    К середине 80-х годов Довлатов добился огромного читательского успеха. Журнал «New Yorker» предложил советскому эмигранту сотрудничество — до этого единственным русским писателем, печатавшемся в престижном издании, был Набоков.

    Несмотря на славу и долгожданное признание творческих заслуг, Довлатов так и не смог ужиться с западной культурой. По воспоминаниям его друга Евгения Рейна, незадолго до кончины писатель впал в депрессию — русские и советские темы уже были исчерпаны, а про Америку автор писать так и не смог.

    «Я лично пишу для своих детей, чтобы они после моей смерти все это прочитали и поняли, какой у них был золотой папаша, и вот тогда, наконец, запоздалые слезы раскаяния хлынут из их бесстыжих американских глаз!» — говорил о своем предназначении Довлатов.

    Писатель умер в возрасте 49 лет 24 августа 1990 года в Нью-Йорке от сердечной недостаточности.

    Неизвестный Довлатов: в Нью-Йорке растерялся и хотел стать швейцаром

    Первый год в Нью-Йорке Довлатов производил впечатление оглушенного — в смуте, в тревоге, но без отчаяния. О литературе не помышлял. Не знал и не видел, с какого боку к ней здесь подступиться. Пытался трудоустроиться вне литературы. Ходил на ювелирные курсы на Манхэттене, реквизировав у жены на расплав в сырье серебряные кольца и браслет. Стоически убеждал себя и других, что способен делать бижутерию лучше мастеров, что руки его отлично приспособлены к микропредметному ремеслу, что это у него от Бога и хватит на жизнь.

    Чуть позже Сережа загорелся на сильно денежную, по его словам, работу швейцара — в мундире с галунами — в роскошном отеле Манхэттена. Говорил, что исключительно приспособлен — ростом, статью и мордой — для этой должности. Что кто-то из очень влиятельных русских обещался ее достать по блату. Что он уже освоил по-английски весь словарный запас учтивого швейцара: «Эй, такси!», «Позвольте подсадить», «Ваши чемоданы!», «Премного благодарен». И что-то еще из низменных профессий он на полном серьезе осваивал.

    Эта — на целый год — заминка в дельной ориентации случилась из-за его совковых предрассудков. Тот год он прожил в Нью-Йорке как окончательно заблудившийся человек, но с точным знанием, в какую сторону ему надо выбираться. В Союзе Сережа добивался официального признания своего писательства. Издательства, журналы, газеты, которых он вожделел так же сильно и столь же безнадежно, как землемер у Кафки свой Замок, были государственными институтами — на государственном обеспечении и режиме работы. В русском Нью-Йорке Довлатов таких учреждений не нашел и, приняв за неизбежность, смирился.

    Что печатный орган может возникнуть из частной инициативы, из личных усилий, пришло как откровение. Не всегда радостное. Долго еще, готовя в печать свои домодельные книжки-тетрадки, со своими рисунками, дизайном, набором, в бумажных обложках и ничтожным тиражом, Довлатов сокрушался по недоступным ему советским типографиям с их высоким профессионализмом, громадными тиражами и щедрыми гонорарами. Участь советских писателей на дотациях у велферного государства была ему завидна. Но постепенно — особенно в связи с американским успехом — эти сожаления ушли. Хотя все свои книги он издавал в убыток. И широко раздаривал друзьям.

    Короче, именно в эмиграции, в русской колонии Нью-Йорка, питерский американец Довлатов стал крепким писателем с хорошо различимой авторской физиономией. Он уже не называл себя «рядовым писателем». Он притязал на большее. Он был словарный пурист, он сжимал фразу до предельно выразительной энергетики, был скуп со словами, укрощал их, запугивал — ни одно не смело поменять свое место в тексте. При этом в его рассказах легко и просторно, как в хорошо начищенной паркетной зале. Это была та самая изящная и даже изысканная беллетристика, которой так стращали писателей в советские времена…

    Оглядываясь сейчас на Довлатова в Нью-Йорке, дивишься его изобретательской энергии, его экспрессивной затейности, его совершенно недоходной, но бурной предприимчивости. Он подбил здешних журналистов и литераторов на массу убыточных изданий — от «Нового американца» до «Русского плейбоя». Попутно были другие, довольно трудоемкие затеи. Вроде устного журнала «Берег».

    Памятная доска в Санкт-Петербурге. Фото: ru.wikipedia.org

    К своим литературным начинаниям Довлатов привлекал эмигрантов, живущих разобщенно — надомниками — в разных углах Нью-Йорка. Вокруг него всегда клубился народ. Он любил сталкивать и стравлять людей, высекая сильные чувства и яркие реакции. Всеми силами и приемами, не заботясь об этике, Довлатов добивался расцветить «тусклый литературный пейзаж русского Нью-Йорка». Совершенно сознательно он обеспечивал себя литературной средой, без которой — он это твердо знал — писателя не существует…

    Он также знал и часто повторял, что человек, тем паче писатель, стоит столько, во сколько сам себя ценит. И в нью-йоркские годы, когда Довлатов-писатель окончательно состоялся, он приложил немало усилий на выработку у своей прозы этой достойной, уверенной, без тени сомнения или слабости осанки. Которая есть точный знак нажитого мастерства.

    Вспоминаю, что Довлатов говорил о своем ремесле. Потому он не употребляет мата, как Юз Алешковский с избытком, к примеру, что это не функциональные слова, а декоративные, вычурные, слишком нарядные, красивые наоборот — такое словесное барокко. А у него в текстах всякое слово, междометия включая, — на строгом производственном отчете и учете. И — никакого выпендрежа, тем более — описательных пустот.    

    Говорил, что у него — как в писательстве, так и в жизни — нет совсем воображения. Ну абсолютно всегда должен держаться за землю. Оттого, возможно, что эта вот земля — все зримое, тривиальное, будничное, прямо перед глазами поставленное — ему безумно и единственно что интересно. Зачем еще выдумывать?

    Не любил в прозе — как и в стихах — высокого и умного. Говорил, что писатель не создает сознательно высокое искусство. Что если он работает с такой установкой, то результат будет художественно ущербный — не на высоте писательских претензий.

    Насчет смерти. Несмотря на грандиозные запои, из которых выползал со все большими потерями для здоровья, Сережа о смерти не помышлял. Просто не держал в уме. Смерть не входила в круг его интересов, размышлений и планов. Исключая последние три месяца жизни. Он мог говорить, что из следующего запоя не выкарабкается, он собирал и пристраивал свой литературный архив, но в глубине души и до мозга костей в смерть для себя не верил. Или запретил ее для себя даже в предположении. Часто прикидывал старость. Заботился ее обеспечить. К смерти, к мертвому у него была резкая эстетическая неприязнь. Мертвого — друга, приятеля, родственника — он сразу отметал. Как-то глумливо самоутверждался на смерти ровесников. Чужая смерть давала ему допинг на жизнь.

    Улица Довлатова появилась в Нью-Йорке. Фото: ru.wikipedia.org

    Сережа был фанатом — и в работе, и в жизни — настоящего протяженного. Отсюда — выпуклый, животрепещущий сюр его рассказов. В жизнь это вносило привкус сиюминутной вечности. Довлатов принадлежал к числу тех жизнеодержимых людей, которые, взглянув на старинную картину, гравюру или фотографию с людьми, тут же воскликнут: все — мертвецы.

    Интенсивно, в упор переживая настоящее, Сережа не интересовался будущим временем. Говорил, что будущее для него — это завтра, в крайнем случае — послезавтра. Дальше не заглядывал. Прошедшее его не угрызало — он отправлялся туда исключительно по писательской нужде. Был равнодушен к памяти — она его не жгла. Он также был не большой охотник кота назад прогуливать. В пережитое наведывался только по делу, за конкретностью, которой был фанатик.

    Раз заходит ко мне Сережа с необычным для него предложением — вместе вспомнить старое. Не из сентиментальности, а для работы. Что-то заело в его фактографе из 50-х годов. Давняя конкретность ускользала. Вот он и предложил прогуляться по словарю вспять — до вещного мира нашего детства.

    Были извлечены из 35-летней могилы чернильницы-непроливашки в школьных партах, промокашки, вставочки и лучшие номерные перья. Обдирочный хлеб, толокно, грушевый крюшон и сливовый «спотыкач» (Сережа не вспомнил), песочное кольцо, слойки и груша бере зимняя Мичурина. Среди прочего — чулки фильдекосовые и фильдеперсовые, трикотажные кальсоны с начесом и с гульфиком — в бежевых ходили по квартире и принимали гостей. Как в лагере выкладывали линейку еловыми шишками. Вечерние рыдания пионерского горна: спаать, спаать по па-лааа-там.

    И тут моя память переплюнула Сережину. Забежав по привычке в кондитерский магазин, я там уцепила — среди киевской помадки, подушечек в сахаре, всевозможных тянучек, ирисок и сосулек, в соседстве с жестянками монпансье, на самом дальнем краю детства — крохотный, сработанный под спичечный коробок. Драже «Октябрята» — белые и розовые, со сладкой водичкой и тусклой этикеткой хохочущих октябрят. Кажется, это был первый послевоенный выпуск карамели с жидким наполнением. Во всяком случае, тогда открытие этих драже было для меня сладким откровением. Как позднее — от природы, книги или музыки. Сережа «Октябрят» не помнил, да и не знал. Но был дико уязвлен — он забыл само слово «драже».

    Свой писательский эгоцентризм Довлатов постепенно — не имея долгое время печатного исхода — развил до истовости, до чистого маньячества. Он считал, например, что счастливо ограничен для своего единственного призвания. Как пчела, он обрабатывал только те цветы, с которых мог собрать продуктивный — в свои рассказы — мед. Остальные цветы на пестром лугу жизни он игнорировал. То есть поначалу он, пестуя в себе писателя, по-рахметовски давил иные, посторонние главному делу интересы и пристрастия, а затем уже и не имел их. И, освободившись от лишнего груза, счел себя идеальным инструментом писательства. На самом деле он был прикован к своей мечте, как колодник к цепям. С той разницей, что свои цепи он любил и лелеял…    Многосторонность интересов, влечений и отвлечений в писателе Довлатов осуждал как слабость или даже как профессиональный порок. В самом деле, его автогерой в прозе — тоже писатель — удивительно самодостаточен и плотно набит всякой жизнью. Сам же автор паниковал и мучился — не имея куда отступить — в моменты рабочего простоя или кризиса. Зона его уязвимости была необычайно велика…

    Литература, которой Довлатов жил, не была для него — как для очень многих писателей — отдушиной, куда сбросить тяжкое, стыдное, мучительное, непереносимое — и освободиться. Не было у него под рукой этой спасительной лазейки.

    Я помню Сережу угрюмым, мрачным, сосредоточенным на своем горе, которому не давал не то чтобы излиться, но даже выглянуть наружу. Помню типично довлатовскую хмурую улыбку — в ответ на мои неуклюжие попытки его расшевелить. Особенно тяжко ему приходилось в тот год, перед последним в его жизни 24 августа. Вернувшись из перестроечной Москвы с чудесными вестями, я первым делом отправилась к Сереже его обрадовать: в редакциях о нем спрашивают, хотят печатать, кто-то из маститых отозвался с восторгом.

    Могила Довлатова. Фото: Кадр из видео

    Сережа был безучастен. Радости не было. Его уже не радовали ни здешние, ни тамошние публикации. Он говорил: «Слишком поздно». Все, о чем он мечтал, чего так душедробительно добивался, к нему пришло. Но слишком поздно. Даже сын у него родился, которого вымечтал после двух или трех разноматочных дочерей. И на этот мой безусловный довод к радости Довлатов, Колю обожавший, сурово ответил: «Слишком поздно». Дело в том, думала я, что за долгие годы непечатания и мыканья по советским редакциям у Сережи скопилось слишком много отрицательных эмоций. И буквально ни одной положительной. Если принять во внимание его одну, но пламенную страсть на всю жизнь — к литературе. И те клетки в его организме, что ведают радостью, просто отмерли. Вот он и отравился этим негативным сплошняком.

    Причин для безрадостности в тот последний Сережин год было много: и радиохалтура, и набеги московско-питерских гостей, и, как следствие, его запои на жутком фоне необычайно знойного, даже по нью-йоркским меркам, того лета. Что скрывать — у Довлатова был затяжной творческий кризис. Ему не писалось — как он хотел. У него вообще не писалось.

    Он наконец уперся в эмигрантский тупик: ему больше не о чем было писать… Была исчерпанность материала, сюжетов — не только литературных, но и жизненных. Его страдальческий алкоголизм в эти месяцы — попытка уйти, хоть на время, из этого тупика, в котором он бился и бился. Очень тяжко ему было перед смертью. Смерть, хотя внезапная и случайная, не захватила его совсем врасплох.

    Я часто думаю: как жестоко, беспощадно, с однообразной неумолимостью распорядилась с ним судьба! И как чудовищно несправедливо. Не о его преждевременной, случайной и страшной смерти я думаю. .. Нет, я не об этом, неминуемом. Но различаю какую-то потустороннюю язвительность, издевку судьбы в его посмертной литературной невероятной славе. Довлатов мечтал, опубликовав все лучшее, что написал, произвести сенсацию в русскоязычной эмиграции. И трезво отметил: «Но сенсации не произошло и не произойдет». Если бы он знал, если бы только ему дано было узнать, какая общенародная гремучая слава уготована была ему в России! Что его заждался и возвел в культ тот самый массовый читатель, которого он когда-то провидчески себе предсказал.

    Но только через год — всего лишь год! — после смерти Довлатова в России начали одна за другой выходить его книги. Он превратился в культовую фигуру. Достиг максимальной известности, о которой даже не мечтал, даже вообразить не мог. Но так об этом и не узнал. Вся его писательская слава и звездная репутация — посмертные.

    Почему я так часто вспоминаю Довлатова? Да потому, вестимо, что мы с ним — близкие соседи. Угораздило меня поселиться в Куинсе, неподалеку от кладбища, где вот уже тридцать лет лежит под скромной мраморной стелой с высеченным его профилем неповторимый человек и писатель Сережа Довлатов. И когда я прохожу мимо кладбища, мне иногда невтерпеж донести до него дивные вести, докричаться до него.

    И я кричу:

    — Сережа! Твои мечты не просто сбылись — ты стал кумиром нации! Самый-самый популярный, знаменитый, прославленный и любимый вот уже тридцать лет! Супер-пупер-бестселлерист! Ты переведен на 36 языков! Феномен Довлатова!

    Почему-то с покойным Сережей меня тянет перейти на небывалое в наших отношениях «ты». Нет ответа. Но я продолжаю по привычке окликать Сережу, хотя знаю, что его уже нет нигде.

    Исполняется 80 лет со дня рождения советского писателя Сергея Довлатова | Новости | ОТР

    Исполняется 80 лет со дня рождения Сергея Довлатова – советского писателя, который стал знаменит рассказами о жизни в СССР. Все их сюжеты Довлатов брал из своей жизни. Одно из самых знаменитых его произведений – повесть «Заповедник». Ее он написал, когда работал экскурсоводом в Пушкинских горах. Дом, в котором жил писатель, теперь музей, там побывала корреспондент ОТР Татьяна Григорьянц.

    — Проходите! Посмотрите под ноги и наклоняйтесь! Дверные проемы в этом доме чрезвычайно низкие!

    Дом 1912 года постройки уже был обветшалым, когда в 1976 Довлатов приехал в Пушкинские горы квартироваться и подрабатывать экскурсоводом.

    «Над столом увидел цветной портрет Мао из «Огонька», рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с темными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли, утюг, подвешенный вместо гири, касался пола», — пишет он в своем «Заповеднике».

    Смотрите такжеВ рязанском селе Орехово открыли памятник участникам Великой Отечественной

    Раковины испарилась, утюг развязался с ходиками, но Мао и Гагарин по-прежнему пытливо смотрят на гостей. Как и Толик, племянник хозяина, сдававшего Довлатову комнату.

    Анатолий Федоров, племянник хозяина, сдававшего дом Довлатову в Березино в 1976-1977 годах: «Дружить мы не дружили. Дружбой это не назовешь, но тесно общались. Тесно. Выпивали, не без этого. Потому что он ходил мрачный, сам в себе. Но не брезговал нами».

    Толик, а Анатолия Викторовича тут иначе не зовут, теперь живёт в доме напротив, но за дядькиным домом ухаживает, хоть он уже и не дядькин давно.

    — Мы с вами заходим в комнату, где жил Сергей Довлатов.

    — Он здесь вообще помещался?

    — Человеку, сколько-нибудь высокому, через пять минут в этой комнате становится жутко, все время кажется, что головой заденешь потолок. Довлатов действительно очень высокий – 1 метр 96 сантиметров. И когда он сюда входил, конечно, во весь рост выпрямиться он не мог, поэтому он особо здесь и не расхаживал.

    Сам Довлатов музеев терпеть не мог. Писал: «Вот так всегда и бывает: сначала угробят человека, потом спохватятся, начнут личные вещи собирать! Так было с Достоевским, так было с Есениным, так будет с Пастернаком». Так случилось и с ним самим.

    Плащ, который носил Сергей Довлатов и в котором уехал из СССР в 1978 году. Забыл его у кого-то из друзей-поэтов в Германии, и его забрала советская корреспондентка, делавшая фильм о советских диссидентах.

    Он долгое время пролежал в шкафу у ее супруга, которому плащ не пришелся в пору. Ну а когда девушка узнала, что открылся музей Сергея Довлатова, она решила его передать в дар. Плащ вернулся на Родину, а Сергей Довлатов – нет. Он умер в Штатах, в карете скорой помощи.

    У русского писателя, писавшего об абсурдности жизни, теперь есть улица в Квинсе, названная его именем

    В этом районе Квинса, зажатом между конкурирующими аэропортами, предприятия могут заниматься тремя делами одновременно, например пицца, суши и бублик. Это почти определение американского разнообразия. И теперь 63-й проезд здесь скоро будет называться Шоссе Сергея Довлатова.

    На самом деле потребовалось всего 18 000 человек, подписавших петицию на сайте change.org, и последняя подпись мэра Нью-Йорка Билла де Блазио.

    Если вы русский американец, как и я, вы, вероятно, тихо радуетесь этому. Если нет, то скорее «Кто такой Сергей Довлатов?»

    Довлатов своего рода Буковский русской литературы. Он сражался со своими демонами на страницах своих автобиографических романов, исследуя как абсурдность повседневной жизни, так и боль отчуждения.

    У него была одна из тех эпических жизней 20-го века: он работал охранником в советских лагерях для военнопленных, боролся в безвестности, когда его работа была запрещена, и, наконец, переехал в Нью-Йорк под давлением КГБ.Но попав в США, карьера Довлатова пошла в гору. Его книги были опубликованы здесь впервые, и он прожил ровно столько, чтобы стать свидетелем взрыва своей популярности — то есть в России.

    «Я ехала в метро, ​​и люди читали книги, или я шла по улице, и люди сидели на скамейке и читали моего папу», — говорит дочь Довлатова Катерина.

    Ее перевод романа ее отца «Пушкинские горы» вышел в свет в 2013 году. Сергей Довлатов умер от сердечного приступа в 1990 году, когда ему было всего 49 лет, но его жена Елена до сих пор живет в их квартире на 63-м проезде.Сидя на диване в той квартире, я спрашиваю Елену, какова была их жизнь здесь.

    «Наша жизнь была похожа на жизнь всех новых иммигрантов», — отвечает она по-русски. «Мы пережили все, что связано с этой ситуацией: безденежье, трудности с культурой и бытовые мелочи». большой, занимал много места, всегда были телефонные звонки, он всегда с кем-то разговаривал… Он был полон жизни, таким я его запомнил — очень громкий и полон жизни».

    Катерина добавляет, что люди будут приходить — он был довольно популярен в эмигрантских и культурных кругах, — поэтому в их квартиру постоянно приходили люди.

    «Они всегда собирались на этой кухне, и ели, и пили, и разговаривали, и обсуждали литературу; насколько я помню, это всегда было о литературе», — говорит она. «После его смерти все стихло, поэтому я помню, что это был большой переход, и к этому было трудно привыкнуть.

    Мне было интересно, что бы подумал Довлатов, чье письмо вряд ли можно назвать сентиментальным, если бы он знал, что однажды его собственная улица будет носить его имя. отличный папа», — смеется Кэтрин. «Часть эмигрантского опыта заключается в том, что дети не очень понимают своих родителей. Мы начинаем говорить на разных языках, у нас разные ценности, мы просто как бы отдаляемся друг от друга. немного, потому что культурно мы также разные.Так что я думаю, что для моего отца тогда было важно, чтобы я понимал, что то, что он делал, было важно, что литература была важна, что он был кем-то. Не просто иммигрант-неудачник, у которого не было денег».

    Что касается его жены Елены, знала ли она, что когда-нибудь это произойдет?

    «Я бы, наверное, рванула в Америку раньше», — смеясь, отвечает она. — Раньше, чем мы.

    Пока она еще не привыкла к этой мысли.

    «Конечно, это неописуемое чувство, внезапно выйти из дома и оказаться на улице, названной в честь члена собственной семьи, и попытаться сделать вид, что это совершенно нормальное явление.

    Перед отъездом я спросил их, есть ли хоть одна цитата Довлатова, которая могла бы относиться к триумфу и иронии ситуации. Они отвечают комментарием, которое он однажды сделал по поводу парадоксальности своей славы. В тандеме они говорят:

    «Я одновременно удивляюсь, когда меня узнают, и удивляюсь, когда меня не узнают».

    Во славу Довлатова, писателя и фильма – Форвард

    «Сионисты потеряли всякое чувство приличия, а Голда Меир — боевой ястреб.Высокий и смуглый красивый писатель, ехавший в автобусе, слегка поворачивается к мужчине с каменным лицом, чье наблюдение явно было направлено на него. Писатель решает проигнорировать свой комментарий, пока другой мужчина не повторит его громче, чем раньше. Писатель больше не может избежать провокации. К недоумению другого пассажира, он спрашивает у того, кто еще потерял всякое чувство приличия: «А гуманисты? Импрессионисты? Абстракционисты? Декаденты?

    Это одна из самых смешных реплик Алексея Германа-младшего.»Довлатов». Фильм Германа-младшего представляет собой серию виньеток по мотивам произведений Сергея Довлатова, русского еврейского писателя, чьи яркие изображения повседневных нелепостей жизни за железным занавесом сделали его одним из самых популярных русских писателей эпохи конец 20 века. Режиссер, сам сын известного кинорежиссера, чья карьера пострадала из-за советского антисемитизма, связывает эти эпизоды вместе, чтобы составить плутовское повествование о шести вполне обычных днях из жизни писателя.

    Конец 1971 года, и Довлатов собирается уехать из Ленинграда в Таллинн, первую станцию ​​в ссылке, которая в конце концов приведет его в 1979 году в Нью-Йорк, где он написал большую часть своих книг и умер 11 лет спустя, в 48 лет.

    Мы следуем за ним по разным газетным заданиям, где он последовательно отвергает требования редакции написать что-нибудь в честь советского человека. Он также слушает джаз и напивается с артистами, в том числе с поэтом Иосифом Бродским, его более известным другом, пробившимся в Штаты с помощью В.Г. Оден, среди прочих, на шесть лет раньше Довлатова.

    «Писательская картина» — любопытный жанр, поскольку письмо — это по своей сути недраматическая и уединенная деятельность. Что касается писательских биографий, то «Довлатов» гораздо ближе к произведению, подобному «Голому завтраку» Кроненберга, чем, скажем, к «Капоте», поскольку его основной интерес состоит в том, чтобы исследовать пересечение между художником и его вымыслом, а не драматизировать. «невероятная правдивая история», стоящая за таким произведением, как «Хладнокровно». Но в отличие от «Бартона Финка» или «Адаптации» — если назвать два самых лучших и уникальных фильма о писательстве — «Довлатов» мало нуждается в вторжениях в сюрреализм и фантастику.Странность Ленинграда начала 70-х, торжество институциональной посредственности (все писатели и редакторы, которым вообще удается публиковаться, — официальные писаки и сводники) и культурная враждебность к художникам, жаждавшим свободы недавно закончившейся хрущевской «оттепели». дают Герману-младшему достаточно материала для исторически подробного, но абсурдистского изображения эпохи.

    Режиссер сказал мне, что одной из самых больших проблем в фильме был выбор главной роли: «Довлатов был красив, как кинозвезда, но у него был невероятно сложный внутренний мир», — сказал он.«Наша команда пришла к выводу, что внешнее сходство должно быть чрезвычайно важно для нашей истории, так как Довлатов, с его еврейскими и армянскими корнями, имел очень характерную внешность».

    В исполнении сербского актера Милана Марича Довлатов — взволнованная, глубоко циничная и бескомпромиссная фигура, скорее обаятельная, чем привлекательная. Он явно популярный парень, но он, кажется, никогда не уделяет людям своего внимания, кроме как высмеивать или принижать их. В какой-то момент он представляется как Франц Кафка.В другом он говорит группе необразованных корабелов назвать их новое судно в честь Осипа Мандельштама. В парке он встречает контрабандиста, торгующего контрабандной литературой. Довлатов выдает себя за сотрудника КГБ и требует список всех, кто проявлял интерес к «Лолите». Хотя он предполагает, что быть евреем, возможно, связано с тем, что ему снова и снова отказывают в союзе писателей, контролируемом Советским Союзом (членство в нем является необходимым условием профессионального успеха), он вряд ли из тех, кто жалеет себя. На самом деле, он кажется удивительно удобным и уверенным в себе как персона нон грата.В какой-то момент друг предлагает ему турецкий шнапс. «Моя еврейская часть уважает мою армянскую часть. Они естественные союзники, — объясняет он, отмахиваясь от напитка.

    Игра Марича напоминает Марчелло Мастроянни в роли альтер-эго Феллини в «8 1/2», за исключением того, что вместо того, чтобы бороться со своими невротическими и эротическими комплексами, Довлатов ведет войну против мягкого конформизма, который вознаграждается на каждом шагу. Несмотря на это принципиальное отличие, дух Феллини витает над элегантно поставленными, не говоря уже о многословных сегментах и ​​тщательно выстроенных кадрах.

    Тема художественных репрессий в «Довлатове» имеет для режиссера особое личное звучание. «Я помню, как мой отец прятал копии своих фильмов под кроватью, чтобы их не уничтожили», — сказал Герман-младший на пресс-конференции на премьере фильма в Берлине. «Я восхищаюсь тем периодом. Я восхищаюсь этими людьми. Я восхищаюсь ими, потому что они не гнутся. Они не будут искажены. Они шли высоко. Затем с неожиданной степенью откровенности он предположил, что, столкнувшись с такой степенью подавления, он не нашел бы в себе такой же степени мужества.«Я другой человек, — сказал он. — Думаю, я бы испугался.

    «Довлатов» — это явно защита свободы творчества, но Герман-младший предположил, что его фильм — это еще и защита другого рода. «Наш фильм не запрещен. Ни за что. У нас была вся свобода, необходимая для создания фильма. У нас не было цензуры. Это правда. И я думаю, что есть представления о России; как-то это как вторая Северная Корея. Нет, это не так», — сказал он.

    «Бродский и Довлатов были , а не диссидентами», — добавил он, отметив, что Россия в 1971 и 2018 годах — две совершенно разные страны.«Тогда их выгнали из страны. Сегодня у нас есть их статуи».

    А.Дж. Гольдманн — независимый журналист из Мюнхена.

    Рисунок на Довлатова — Журнал БОМБА

    рисунка к довлатову 1993/2008г. S1, 42 × 29,8 см, 1-49/49. С любезного разрешения Frants Gallery (Нью-Йорк).

    Из советских писателей, эмигрировавших в Соединенные Штаты в период с конца 1970-х до конца 1980-х годов, российский юморист и писатель Сергей Довлатов, вероятно, оказал наибольшее влияние на американскую читающую публику за пределами эмигрантских сообществ.Примечательно, что хотя несколько его книг были переведены на английский язык, восемь его рассказов появились в The New Yorker . Действительно, поэт Иосиф Бродский, получивший Нобелевскую премию по литературе в 1987 году, назвал это почти правильным, когда сказал, что популярность Довлатова в Соединенных Штатах была «естественной», и предсказал, что однажды он будет так же популярен в России.

    Довлатов, родившийся в Советской Республике Башкирия в 1941 году, учился в Ленинградском государственном университете, служил в Советской армии лагерным надзирателем, работал журналистом в газетах Ленинграда и Таллина.Он начал писать художественную литературу в начале 1970-х, но ничего не опубликовал в Советском Союзе — его первый сборник рассказов был запрещен КГБ. В 1979 году после исключения из Союза советских журналистов (за публикацию материалов за границей) и призыва на военную службу Довлатов уехал из России в США.

    В Нью-Йорке его карьера изменилась к лучшему. Он основал популярную русскоязычную газету Новый Американец ( The New American ) и вел программу на Радио Свобода/Радио Свободная Европа.Он также начал публиковать свои сочинения. Среди его самых известных работ — « Зона », повесть о его опыте работы лагерным охранником, и « Компромисс », сборник его советских газетных статей, сопровождаемых не прошедшими цензуру «реальными историями». Какое-то время, по словам Довлатова, «продажи были вялыми. Дома не было свободы, но были читатели. Здесь было достаточно свободы, но не хватало читателей». Но уже к середине 80-х Довлатов добился значительного признания в Америке.

    Действительно, в письме русскому писателю, датированном 80-ми годами, писатель Курт Воннегут выразил свое любовное разочарование успехом Довлатова в Америке: «Дорогой Сергей Довлатов! Я тоже люблю тебя, но ты разбил мне сердце. Я родился в этой стране и бесстрашно служил ей во время войны, но до сих пор не смог продать ни одного своего рассказа в журнал The New Yorker . А теперь вы приходите, и — бац! — ваш рассказ тотчас опубликован…»

    Но его фанатская база не ограничивалась американцами.Довлатов умер — слишком рано в возрасте 49 лет — от сердечной недостаточности в 1990 году, но в следующем году, с распадом Советского Союза, его книги начали выходить в России и стали хитами. Достаточно скоро он станет одним из самых любимых русских писателей последних десятилетий. По иронии судьбы, в то же время его книги начали издаваться в Штатах.

    Довлатов, которого писатель Дэвид Безмозгис назвал «русским Дэвидом Седарисом», писал откровенные, но удивительные, часто печально веселые рассказы, основанные на его собственном повседневном опыте, чтобы показать разницу между жизнью в России и жизнью в Соединенных Штатах. .Не знаешь, смеяться или плакать, читая рассказ Довлатова, его лаконичные фразы обладают удивительной силой. По выражению Бродского, «решающим является его тон, который может признать каждый член демократического общества: личность, которая не позволяет себе быть брошенной в роль жертвы, которая не зациклена на том, что отличает его от других. ”

    Яркие изображения Довлатовым проблем адаптации к новой среде вдохновили художника Александра Флоренского, которому в 1993 году было поручено проиллюстрировать русскоязычное трехтомное собрание романов писателя, отдать дань уважения переезду писателя в Нью-Йорк и его преданность свободной мысли и творческому самовыражению.Результат, который сейчас выставлен в нью-йоркской галерее Frants Gallery в Сохо под названием «Рисунки Довлатова», демонстрирует общее остроумие Флоренского и Довлатова и их глубокую связь с поколением русских художников, находившихся в авангарде политических и культурных потрясений конца 80-х и начала 1980-х годов. 90-е.

    Флоренский, один из основателей «Митьки», петербургского андерграундного художественного коллектива, печально известного тем, что бросил вызов советскому истеблишменту в годы, предшествовавшие перестройке, был естественным выбором для иллюстрации творчества Довлатова.Он начал свою карьеру в начале 1980-х годов как художник и книжный иллюстратор, обычно работая над традиционными предметами, такими как пейзажи и натюрморты. Однако в начале 1990-х он обратился к концептуальному искусству и начал вместе со своей женой Ольгой Флоренской создавать инсталляции и объекты.

    В отличие от рассказов Довлатова, общим для творчества митьковцев является подчеркнутая ясность языка и изображение «обычного парня» или простого человека. Их работы, зачастую о разочарованиях и абсурдности советской городской жизни, обращаются непосредственно к горожанам.Из революционного периода на ум приходят сатирические рассказы Михаила Зощенко, а также веселые рассказы Ильфа и Петрова 30-х годов.

    Как свидетельствуют черно-белые рисунки тушью Рисунки для Довлатова , переход Флоренского к концептуализму был обусловлен его традиционным опытом в изобразительном искусстве, создав портфолио рисунков под названием «Русский альбом», в котором он представлял русский язык. такие шедевры, как «Одинокий гитарист», «Старые родители на могиле сына» и «Приезд гувернантки у купца».В то время Довлатов был «любимым писателем» Флоренского, но когда издательство попросило его проиллюстрировать массивный сборник, он поначалу отказался от этой работы. К счастью, он обдумал это.

    «Позже, когда я проанализировал эту ситуацию, — сказал Флоренский в недавнем электронном письме, которое читается как история Довлатова, — я обнаружил, что она похожа на такую ​​ситуацию: представьте, что вы в метро наблюдаете за красивой женщиной напротив вас. Вы думаете, о, какая красивая женщина, наверное, лучшая женщина, которую я когда-либо встречал.А теперь представьте, вдруг эта женщина говорит вам: «Хорошо, я хочу стать твоей женой!». Какая у тебя нормальная реакция? Для меня нормальная реакция — сказать «НЕТ». Так нельзя, надо сначала узнать друг друга, много раз встретиться и так далее… Так что я сказал «НЕТ» издателю. Но издатель был умным парнем и давил на меня, пока я, наконец, не сказал «ДА»».

    Выставка в галерее Франца открылась 20 апреля приемом и чтениями Лары Вапняр и Барри Юрграу и включала фотографии Нины Аловерт, Леонида Лубианицкого, Марка Шермана и Наташи Шарымовой.Он работал до 6 мая.

    Сергей Довлатов и его повествовательные маски

    Компания Northwestern сталкивается с задержками доставки, связанными с нарушением цепочки поставок. Для внутренних заказов, пожалуйста, подождите не менее пятнадцати рабочих дней, чтобы получить вашу покупку.
    Спасибо за понимание.

    Исследования по русской литературе и теории

    Екатерина Янг

    Выходные данные: Northwestern University Press

    290 страниц, 6.12 х 9,25 дюйма

    • Мягкая обложка
    • 9780810128705
    • Опубликовано: март 2012 г.

    34,95 $

    КУПИТЬ
    • Твердый переплет
    • 9780810125971
    • Опубликовано: июль 2009 г.

    69 долларов.95

    КУПИТЬ
    • электронная книга
    • 9780810163843
    • Опубликовано: июль 2009 г.

    69,95 $

    КУПИТЬ

    Эта книга представляет собой знакомство с Сергеем Довлатовым (1941–1990), в котором подробно рассматриваются подробности его жизни и творчества, их место в истории советского общества и литературы, а также зарубежной культуры в этот неспокойный период.Журналист, редактор газеты и прозаик, Довлатов высоко ценится за свои короткие рассказы, которые в значительной степени основаны на его опыте в России до 1979 года, когда он был вынужден покинуть страну. Во время обязательной военной службы, прежде чем стать журналистом, он некоторое время работал охранником лагеря для военнопленных — опыт, который дал ему уникальный взгляд на операции советского государства. Переехав в Нью-Йорк, Довлатов публиковал работы (в New Yorker и др.), которые принесли ему значительную известность в Америке и в России.Книга Янга представляет собой ценный критический обзор прозы мастера конца двадцатого века в контексте преобладающей русской и более широкой литературной культуры.

    ЕКАТЕРИНА ЯНГ — почетный старший научный сотрудник Манчестерского университета.

    «Исследование Янга дает многочисленные сведения о работе Довлатова. Его дополнение к стипендии Довлатова и прекрасная библиография будут полезны для будущих ученых». — «Славянское обозрение»

    «Монография Янга, особенно по глубине предыстории, является солидным дополнением к довлатовской науке.»— Славянское и восточноевропейское обозрение

    Довлатов рецензия на фильм и краткое содержание фильма (2018)

    Погружая зрителей в туманный и заснеженный транс, этюд Германа рассказывает о неделе из жизни одного такого обремененного оккупанта.Это Сергей Довлатов (Милан Марич, выдающийся в легко забываемой упаковке), культовый и широко прославленный (хотя и слишком поздно) русский писатель армянского и еврейского происхождения, который не совсем обрел известность и признание, которых он заслуживал во времена его короткая жизнь 48 лет. В проблемном браке со своей женой Леной (Хелена Суецка) и хорошим отцом дочери Кати (Ева Герр) молодой Довлатов живет со своей матерью, в то время как он регулярно получает серию отказов от своих рукописей от литературных чиновников.

    Имея соответствующие эпохе общественно-политические интересы в раскрытии правды в общественных структурах, Довлатов бьет стену за стеной в стране, готовящейся к празднованию приближающейся годовщины Революции, но не способной инвестировать в ее величайшие интеллектуальные умы. Его мать рано напоминает ему, что он никто, если его не опубликуют. Однако Довлатов не проявляет желания поступиться своими принципами только ради того, чтобы получить место в Союзе писателей. Следовательно, он застревает в бессмысленных репортажах для фабричной газеты, которая служит только пропагандистским целям; работу, которую он со временем теряет из-за своего достойного идеализма.Его ближайшие товарищи, похоже, чувствуют себя не лучше. Среди его товарищей по несчастью — писатели Иосиф Бродский (Артур Бесчастный) и Анатолий Кузнецов (Антон Шагин), оба жаждущие свободы слова, которую, как они знают, им не предоставят.

    Хотел бы я вам сказать, что «Довлатов» иногда оживляется вспышками энергии и остроумия. (Это не так.) Несмотря на историю, в которой присутствуют оживленные джаз-клубы, огненные литературные сцены и концептуально текстурированные улицы, фильм Германа не совсем знает, как впустить аудиторию, с настойчивым голосом за кадром (более тяжелым в первые моменты), подавляющим. картины.Самый нелепо запоминающийся фрагмент «Довлатова» наступает в самом начале, когда наш расстроенный герой по заданию беседует с актерами на верфи — они изображают таких легенд, как Николай Гоголь, Лев Толстой и Федор Достоевский, и покорно комментируют текущее положение дел. положительный образ. По пути, к нашему огорчению, происходит трагическое самоубийство из ниоткуда (писателя, который не может столкнуться с еще одним отказом), и особенно душераздирающее открытие детских останков времен Второй мировой войны привносит более глубокий исторический контекст в историю. история.Тем не менее, эти весомые моменты не могут раскрыть свой драматический потенциал из-за общего эмоционального холода фильма.

    Сергей Довлатов: Гугл дудл к 80-летию российского журналиста и автора

    С Днем Рождения Сергея Довлатова!

    Google посвящает 80-летию российского журналиста и писателя Сергея Довлатова дудл. И дома, и за границей Довлатов отразил современный опыт советских граждан и диссидентов в своих мастерских, но непочтительных произведениях, которые считаются одними из самых влиятельных и широко читаемых произведений русской литературы конца 20-го века.

    Сергей Довлатов родился 3 сентября 1941 года в Уфе, Республика Башкирия в составе РСФСР в Советском Союзе, куда его семья была эвакуирована в начале Великой Отечественной войны из Ленинграда (ныне Санкт-Петербург) и проживала с сотрудник Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) в течение трех лет. Его мать, Нора Довлатова, была армянкой и работала корректором, а отец, Донат Мечик, был евреем и театральным режиссером.

    Он рано зарабатывал на жизнь журналистикой и писал вымышленные короткие рассказы, отражающие мелочи повседневной советской жизни.Из-за государственной цензуры его проза была впервые опубликована в конце 1970-х годов через самиздат, подпольную сеть публикаций.

    Сергей Довлатов эмигрировал в Нью-Йорк в 1979 году с одиноким чемоданом надежды на литературную свободу. Вскоре он зарекомендовал себя в писательских кругах США как соредактор успешной эмигрантской газеты «Новый американец».

    Его первые рассказы были опубликованы в 1980 году в журнале The New Yorker, который познакомил массовую читательскую аудиторию с фирменным брендом Довлатова — русским юмором.Он добился огромного успеха, а затем почти ежегодно писал новую книгу. Эта часть работ включает в себя «Чемодан», на который есть ссылка в дудл-арте. Этот любимый сборник остроумных автобиографических рассказов 1986 года был вдохновлен содержимым чемодана, который он взял с собой в США

    .

    Хотя его произведения не публиковались на родине до 1989 года, сегодня в России имя Довлатова на слуху. Его наследие конкретизировано на улице Сергея Довлатова, углу улицы Нью-Йорка, где Довлатов написал многие из своих самых известных произведений.

    Читайте также: Рудольф Вайгль: Google Doodle отмечает 138 лет со дня рождения польского биолога, врача

    Довлатов Сергей | Его тщетные заботы…..

    – И вот так, – сказал я, – всегда бывает. Сначала мужчину закапывают в землю, а потом начинают искать его личные вещи. Так было с Достоевским, так было с Есениным, так будет с Пастернаком. Когда одумаются, начнут искать личные вещи Солженицына.

    Прочитал и получил огромное удовольствие Чемодан от Сергея Довлатова, и когда я увидел новый выпуск того же автора, Пушкинские горы , в переводе дочери автора, Катерины Довлатовой, я понял, что должен прочитайте это. Предпосылка звучала превосходно — это история разведенного писателя-алкоголика Бориса Алиханова, который устраивается экскурсоводом в усадьбу Михайловское, пушкинский «заповедник », хотя его бывшая жена подумывает об эмиграции за границу.Возможности такого сценария были интригующими. На 116 страницах это тонкая книга, которая временами кажется скорее анекдотической, чем прямым повествованием, или, возможно, просто персонажи появляются и исчезают, и мне часто хотелось, чтобы они вернулись.

    Пушкинские горы впервые была опубликована в России в 1983 году, и в повести проскальзывают наблюдения и критика советской жизни, поэтому, когда наш рассказчик прибывает к месту назначения, он замечает, что стены городской площади оштукатурены «». рекламные щиты из деформированной фанеры.Рисунки обещали горы мяса, шерсти, яиц и всякой всячины, о которой не говорят, в недалеком будущем. Эти наблюдения распространены в позднесоветской литературе, да, они появляются и в ранней советской литературе, и в постсоветской литературе, но что-то в этом позднесоветском периоде есть. Я не историк и не знаток русской литературы — я читатель, так что мысленно метну стрелу в 20 век и скажу пост Сталин. Да, советских писателей по-прежнему высылали, но советская культура очищалась без Сталина, а то, что, кажется, осталось, в позднесоветской культуре (60-е, 70-е и 80-е годы), о чем свидетельствует соответствие по-прежнему ценится.Мы слышим на каждом шагу медленные, скрипучие колеса равнодушной, некомпетентной бюрократии, и здесь, в Михайловском, ничем не отличаются, разве что экскурсоводов засыпают вопросом: « любишь ли ты Пушкина?» , который должен вызывать восторженный и восторженный отклик. Вот Бориса допрашивают в интервью методиста о его преданности Пушкину:

    Я объяснил, почему я здесь. Со скептической улыбкой она пригласила меня следовать за ней в офис.

    «Вы любите Пушкина?»

    Я почувствовал приглушенное раздражение.

    «Да».

    Такими темпами, подумал я, скоро я сдохну.

    «А можно спросить, почему?»

    Я поймал ее ироничный взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была самой ходовой валютой в этих краях. Что, если бы я был фальшивомонетчиком, не дай бог.

    «Что вы имеете в виду?» Я попросил.

    «За что вы любите Пушкина?»

    — Давай прекратим этот идиотский тест, — выпалил я. «Я закончил школу. И из университета. (Здесь я немного преувеличил, меня отчислили на третьем курсе.) «Я прочитал несколько книг. Короче говоря, у меня есть базовое понимание… Кроме того, я ищу работу всего лишь экскурсоводом».

    Но Борис не дал правильного ответа: « Пушкин — наша гордость и радость » и « Он не только великий поэт, но и величайший гражданин России ».Несмотря на то, что он не может дать стандартный ответ, Борис получает работу одного из многих гидов. Снимает комнату у Михаила Иваныча:

    Наклонная антенна сияла черным на фоне белых облаков. Секции крыши обвалились, обнажив черные неровные балки. Стены были небрежно обшиты фанерой. Треснувшие оконные стекла были скреплены газетами. Грязная пакля торчала из бесчисленных щелей. В комнате хозяина висел смрад тухлой еды. Над столом я заметил цветной портрет генерала Мао, вырванный из журнала.

    Михаил Иваныч живет один в нищете с тех пор, как ушла жена. Кровати покрыты « гнилыми овчинами, », и новый домовладелец Бориса взимает арендную плату в зависимости от того, сколько бутылок выпивки он может купить.

    Честно говоря, я немного растерялся. Если бы я мог просто сказать: «Боюсь, это не сработает…» Но, оказывается, я все-таки благородный. И вот я сказал что-то лирическое:

    «Окна выходят на юг?»

    — Самый-самый юг, — подтвердил Толик.

    В окна виднелась ветхая баня.

    — Главное, — сказал я, — чтобы был отдельный вход.

    — Вход частный, — согласился Михаил Иваныч, — только заколочен.

    «О, это очень плохо», — сказал я.

    «Ein moment», — сказал хозяин, отступил на несколько шагов и ворвался в дверь.

    Михаил Иваныч, один из самых причудливых персонажей книги, вечно пьян и имеет некоторые крайние, неприятные взгляды на немецкую оккупацию и на то, что они « не причинили вреда ».Видимо к Михаилу Иванычу, который в один момент подвешивает на леске двух котов, немцы «исправили жидов и цыган ». Этот персонаж, каким бы отталкивающим он ни был, кажется этюдом по контрасту с возвышенным преклонением перед Пушкиным, культивируемым всего в нескольких милях отсюда.

    Жизнь Бориса как экскурсовода в Михайловском — лучшая часть книги. Мы видим, как выгружаются автобусы с туристами, и Борис узнает, какие национальности ведут себя лучше всего, а также какие вопросы они будут задавать.Борис иногда фабрикует факты, но большинство людей этого не замечают. Экскурсоводы, по сути, кучка неудачников: писатель-неудачник Стасик Потоцкий и гениальный Митрофанов, страдающий « редким клиническим состоянием… полной атрофией воли ». Потоцкий, который предается недельным запоям, развивает прибыльный побочный бизнес, показывая туристам тайну Пушкина « настоящая могила ».

    Для этого читателя лучшие моменты книги заключаются в подробностях жизни в Михайловском и сопоставлении поклонения всему сущему Пушкина с реальностью того, как экскурсоводы от души устали от манипулирования предметом.Рассказчик книги находит параллели между своей жизнью и жизнью Пушкина. В конце концов, у них обоих были « непростые отношения с правительством, », и Борис признает, что у них обоих были «проблемы» с женами. Под мрачными сардоническими шутками и превращением абсурда в юмор в книге поднимаются вопросы о жизни писателя, цензуре, писателе и государстве, роли писателя-эмигранта.

    Пушкинские горы содержит разговорный язык и иногда ругательство, и это поднимает вопрос, как именно переводить такой язык? Очевидно, Alma Classics некоторое время искала переводчика, и я могу предположить, что эту книгу было нелегко перевести.Перевод разговорной речи — та сторона романа, которая мне понравилась меньше всего. Добавлю, что мне утомительно читать много разговорной речи в любой книге — не то чтобы я возражал против сквернословия.

    Post A Comment

    Ваш адрес email не будет опубликован.