Пелевин виктор ананасная вода для прекрасной дамы: Ананасная вода для прекрасной дамы (сборник)

Содержание

Виктор Пелевин «Ананасная вода для прекрасной дамы»

Что бы ни говорили, что бы ни писали недруги-завистники, первое десятилетие нынешнего века российской литературы, как и последнее века двадцатого, прошло под знаком «П». За эти годы на «арену» нашей словесности вышло немало хороших авторов и несколько замечательных писателей, но о ком ещё так много писали, а когда-то и рьяно спорили? Чьи книги по-прежнему ждут читатели, чьи книги не могут пройти незамеченными даже у ярых критиков творчества Пелевина? Начав обычно с того, что писатель «пошёл по пути самопародии» и читать его – только разочаровываться, критики не спешат поставить на этом точку, а начинают доказывать своё утверждение. Да так рьяно, что вскоре понимаешь – писать тот хуже не стал и его новую книгу надо обязательно прочесть!

Пелевин и ЭКСМО строят маркетинговую политику так, что не дают возможности забыть о себе. Только отшумели споры по поводу «Т», как вышел сборник новых повестей и рассказов (только один публиковался ранее).

Основного внимания заслуживает часть первая – «Боги и механизмы» — о тайной жизни и неизвестных публике подвигах скромных героев наших спецслужб… Всевозможные «органы» Пелевин явно не любит, но пишет о них постоянно… Что делать, если «полковники» так много значат в сегодняшнем российском обществе. Автор и людей-человеков не очень жалует, но не о сусликах же писать!

История Сёмы Левитана из Одессы в повести «Операция “Burning Bush”» выписана «душевно», так что сопереживание «маленькому человеку» будет несомненным у большинства читателей пелевинской прозы. Повзрослев до «лысого еврейского лузера», Сёма – обладатель дара «говорить голосом загробного мира» да ещё и английский знающий — совсем неслучайно через много лет встречается с дружком детства, ставшим за это время генералом ФСБ. Пройдя тренинг в «камере сенсорной депривации», Семён становится «психонавтом» и начинает «работать Богом»! Устанавливает контакт с президентом Бушем, воплощая в жизнь догмат америкосов о богоизбранности Америки – так начинается операция «Палёный Буш».

«Божеские» откровения и рекомендации заставляют Буша принимать часто нелепые решения, а что делать – «другого Бога у меня для вас нет…»

По ходу повествования Пелевин даёт краткие зарисовки современной жизни, психологии евреев, замечательно описывает все эти «мистические трипы» (они же путешествия сознания в эзотерических мирах). Сёма действительно «познаёт Бога» — единственную душу в мире… Окончание повествования, как всегда у Пелевина, невесело: оказывается, америкосы управляют подобным методом российскими правителями с пятидесятых годов – причем, от имени совсем не Бога…

Скромный герой «Зенитных кодексов Аль-Эфесби» — Савелий Скотенков, дитя эпохи первоначального накопления капитала, автор «Криптодискурса»,

выявивший основное противоречие ХХI века, противоречие между углеводородными деспотиями и трубопроводными демократиями. Ну куда ему деваться при нашей-то бюрократии, способной освоить даже древнемарсианский культ? При современной экономической реальности, дающей неограниченные возможности расставания с деньгами? Только на курсы Высшей школы ФСБ!.

.

Немало узнав про БПЛА-дроны и программу F.D.O.M. с нейронной связью, Скотенков в зелёной чалме (как Саул Аль-Эфесби) появляется в Афгане и, не очень напрягаясь, уничтожает сразу девять супердронов! Интересно читать даже про производственно-технические детали, уж не говоря о том, что словами Пелевин играет мастерски. Пусть его максимы: «Верховная власть – просто самая сильная волчья стая» или «Высшее искусство лжи не в том, чтобы врать всё время» — никакие не «открытия», но ведь всё это ещё надо точно и кратко сформулировать!

Конечно, заканчивается история невесело… Уничтожив 471 «Freedom Liberator», Аль-Эфесби делает своё дело и …уходит… Оказавшись в деревеньке Улемы, философствует: «Весь двадцатый век мы, русские дураки, были генератором, вырабатывающим счастье западного мира»… А разве не так?

Вторая, меньшая часть сборника – «Механизмы и боги» — лишь «объёмная» поддержка первой. Вполне понимая, что истина недостижима, Пелевин всё равно любит писать о её поисках в «эпоху первоначального накопления, вступившей в фазу нестабильного загнивания».

Заклиная собственную тень в «Созерцателе тени», этот скромный «герой» постигает нечто: «Само его тело было мыслью, мир был тенью, бог был светом…» Принесло ли знание хоть капельку счастья? Вопрос риторический…

Короткий рассказ «Тхаги» — для тех, кто мечтает стать адептом чистого зла. И в нём немало примечательных строк, например – о «либеральном дискурсе» в России как последовательности шумовых и визуальных эффектов. Мораль рассказа простовата, зато явственна – не рой другим яму… О рассказе «Отель хороших воплощений» можно бы и не писать, если б не возникающий вопрос – а что это за «ананасная вода»? Читатель встретит упоминание о ней – на самой последней странице крайнего рассказа…

Вездесущий Дмитрий Быков уже успел написать: «Мне очень нравится “Ананасная вода…” – это точный диагноз всей литературной деятельности Пелевина последних лет». Как не согласиться, ведь и мне очень нравится социальная фантастика писателя, его сатира на философской подкладке, «жёсткая, весело-циничная» проза.

Книга Ананасная вода для прекрасной дамы (сборник) читать онлайн Виктор Пелевин

Виктор Пелевин. Ананасная вода для прекрасной дамы

 

 

Часть I

БОГИ И МЕХАНИЗМЫ

 

 

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и прочие оценки и мнения, высказываемые персонажами книги, ее лирическими героями и фигурами рассказчиков.

 

 

Операция «Burning Вush»

 

I’m the little jew who wrote the Bible.

Leonard Cohen

 

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с морем, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье из-за минутной и не вполне искренней близости к режиму.

Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо присутствовал невыразимый советский ужас, пропитавший все постройки той поры.

Однако мое детство было счастливым. Вода в море была чистой (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского языка детям надо учить украинский — поэтому отдали меня в английскую спецшколу. По странному совпадению, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» кисти одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Зато, если верить родителям, я отдаленный родственник знаменитого советского радиодиктора Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал по радио сводки информбюро. Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «таинственного серебристо-ночного тембра», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных свидетельств родства я не видел — никаких архивов у нас не сохранилось. Но семейное предание заставило маму купить целый ящик записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что эта же сень отраженного величия заразила папу-преферансиста поговоркой «я таки не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства изумлялся его силе и учился подражать ей. Я запоминал наизусть целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие от того, что становился на несколько минут рупором сражающейся империи. Постепенно я овладел интонационными ухищрениями советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея — мой неокрепший голос вдруг взрывался раскатом громоподобных слов, словно бы подкрепленных всей танковой мощью центральной Азии.

Родителей весьма впечатлял мой имитационный талант. С другими людьми обстояло чуть сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».

Этот специфический одесский parlance впитался в мои голосовые связки настолько глубоко, что все позднейшие попытки преодолеть его оказались безуспешными (забегая вперед, скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский). Поэтому, хоть изображаемый мной Левитан звучал совершенно естественно для моих родителей, приезжих из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне же их тягучий как сгущенка северный выговор казался до невозможности деревенским.

Летом меня отправляли в странный пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом — он помещался в здании интерната для глухонемых, которых на лето, надо думать, вывозили на север.

Ананасная вода для прекрасной дамы by Victor Pelevin

Виктор Пелевин — это феномен русской литературы. Литератор, которого важно читать не для того, чтобы выяснять с ним отношения, а для того, чтобы ухватывать дух времени, причём, по большей части, умонастроений русскоязычного общества. Пелевин излазил подвалы медийного, идеологического и репрессированного российского бессознательного, причём явно изнутри своего сознания и его изменённых литературных состояний, и осеменил пространство современной философской беллетристики вязью своих ассоциативных находок.

Однако ошибочно считать, что тот слепок, который он предлагает в ряде своих книг, отражает целостную картину Реальности. Это всего лишь маленькая её грань. Дело в том, что Пелевин не «отражает реальность», чтобы мы могли оправдать свою злобливость и алчность, а высвечивает всё то в наших отношениях с окружающей реальностью (в том числе и с другими людьми), от чего важно избавляться — на индивидуальном и коллективном уровне.

В данной книге (как и во многих других) Пелевин — не отражение мира, а провокация нашему бессознательному, редко поднимающаяся, как говорится, выше первых двух, в крайнем случае трёх «чакр», — то есть часто заблокированная на уровне подросткового сознания, в котором, по-видимому, в плане эмоционального интеллекта все мы значительную часть времени пребываем.

То же самое и в отношении сабжа: опыт сердечности или же раскрывающейся красоты редко присутствует в пелевинских книгах (за исключением, возможно, «Смотрителя» и кое-каких других его книг), словно бы вышедших прямиком из постперестроечного времени, впитавших в себя его цинизм и психотравмированное восприятие жизни. Для очищения необходимо выявить и разрешить в себе все эти гештальты, чтобы более не цепляться за бесконечный сансарический мусоропровод своего отделённого от реальности ума, рисующего мультики, наполненные цинизмом, жертвостью и дугами условных рефлексов, реагирующих на чипсы и порноэлементы повествования.

Интеллектуальные диалектические прозрения Пелевина в пустотность медийно-семиотического пространства выражаются в очень классных и интересных метафорах, однако не следует принимать всё за чистую монету. Понимание концепций буддизма и других традиций мистического плана, предлагаемое в пелевинских книгах, также иной раз очень далеко отстоит от того духа, который питает лучшее из буддийской махаяны и ваджраяны и др. духовных школ (часто в пелевинских книгах обыгрывается скорее манихейско-гностический мотив с прославлением нирваноподобного пресечения всего проявления).

Сочувствие, любовь, сострадание, красота явленного мира как украшений Духа — вот к чему, надеюсь, Пелевин придёт в дальнейшем в своём творчестве.
«Ананасная вода…» — это всё ещё, в каком-то смысле, творчество цинически-деконструирующего периода, мастурбирующего на нирванический нигилизм и выцепливающий в нас подростков периодическим использованием слов с корнем «-ёб-»; это магический или мистический реализм, дающий пищу для размышлений, однако всё же здесь присутствуют и эпизодические вкрапления Добра, как в совершенно замечательной повести о Семёне Левитане, открывающей сборник, в одном из эпизодов, где он испытывает мистическую экзальтацию.

Мы ответственны за ту реальность, которую соконструируем. Пелевин показывает нам пыльный мусорный мешок наполнений нашего «пылесоса» — нейтрального сознания-сокровищницы, впечатывающего и плохое, и хорошее в индивидуальном и коллективном бессознательном. Этот мешок можно хорошо выпотрошить и очистить, перестав его наполнять всяким мусором. Читать Пелевина лучше в здравом уме и доброй памяти, чтобы не цепануть токсичный вирус цинизма в своё подсознание, а наоборот — освобождаться от него через выделение этих гештальтов. В Жизни за деконструкцией обязательно должна последовать конструкция, базирующаяся на принципах Добра и Красоты, Веры и Любви.

Пока что я ни за что не отрекусь от Пелевина — просто потому, что он подставляет зеркало моему собственному неизжитому цинизму, который я могу теперь с благодарностью растворить осознаванием.

Ну и неплохой юмор местами.

Отрывок из нового романа Пелевина «Ананасная вода для прекрасной дамы»

Я удовлетворяю свои телесные надобности подобно космонавту — в пристегнутую к телу посудину. Меня кормят, как парализованного. Когда приходит время спать, стена поворачивается и становится жестким ложем. Лишь самые страшные враги нового мирового порядка удостаиваются подобного обращения. Человеку в моем положении нет смысла врать. Я, разумеется, не собираюсь и оправдываться. Мне всего лишь хочется высказать некоторые мысли, которые я раньше не давал себе труда ясно сформулировать, хотя они смутно присутствовали в моем уме всю жизнь. Теперь, наконец, я могу это сделать, потому что других забот у меня нет.

У меня нет возможности писать на бумаге. Я способен только водить согнутым указательным пальцем по стене, словно я мелом рисую букву за буквой на одном и том же месте. Палец не оставляет на пластике никаких следов, но глядящие на меня телекамеры — их не меньше пяти — фиксируют каждое мое движение. Я знаю, что аль-америки, если захотят, расшифруют все содрогания моей кисти, затем соединят буквы в слова и получат полный текст этого послания. Их компьютеры вполне на такое способны. Но даже если они это сделают, вряд ли многие прочтут мое письмо. Скорей всего, файл с ним просто канет в небытие в архивах Пентагона.

Несколько слов о себе. Меня зовут Савелий Скотенков; афганские моджахеды, среди которых прошла лучшая часть моей жизни, называли меня Саул Аль-Эфесби. Это имя я склонен считать своим настоящим.

Мои предки были волосатыми низколобыми трупоедами, которые продалбливали черепа и кости гниющей по берегам рек падали, чтобы высосать разлагающийся мозг. Они делали это миллионы лет, пользуясь одинаковыми кремниевыми рубилами, без малейшего понимания, почему и зачем с ними происходит такое — просто по велению инстинкта, примерно как птицы вьют гнезда, а бобры строят плотины. Они не брезговали есть и друг друга.

Потом в них вселился сошедший на Землю демон ума и научил их магии слов. Стадо обезьян стало человечеством и начало свое головокружительное восхождение по лестнице языка. И вот я стою на гребне истории и вижу, что пройдена ее высшая точка.

Я родился уже после того, как последняя битва за душу человечества была проиграна. Но я слышал ее эхо и видел ее прощальные зарницы. Я листал пыльные советские учебники, возвещавшие, что Советский Союз сделал человека свободным и позволил ему шагнуть в космос. Конечно, даже в детстве мне было понятно, что это вранье — но в нем присутствовала и правда, которую было так же трудно отделить от лжи, как раковые метастазы от здоровой плоти.

Если не ошибаюсь, впервые я задумался об этом, когда мне было всего десять лет. На школьные каникулы меня отправляли к бабке — в деревню недалеко от Орла. Бабка жила в старой избе, отличавшейся от жилищ пятнадцатого века только тем, что под ее потолком сверкала стоваттная колба, которую бабка ехидно называла «лампочкой Ильича». Вероятно, она имела в виду не Ленина, а Брежнева — но для меня большой разницы между двумя этими покойниками не было. Зато я хорошо понимал, чем была «лампочка Ильича» в русской деревне двадцатых годов, потому что ни лампа, ни деревня с тех пор принципиально не изменились. Надо знать, что такое русская зимняя деревня, чтобы понять, каким космическим чудом выглядит в ней сочащийся сквозь наледь на стекле электрический свет.

Я вовсе не иронизирую — это искусственное сияние действительно казалось лучом, приходящим из неведомого, и было понятно без объяснений, как русский человек променял на него и своего царя, и своего Бога, и свой кабак, и всю древнюю тьму вокруг. Этот желто-белый свет был заветом новой веры, миражом будущего, загадочно переливавшимся в замерзшем окне, когда я брел по вечернему двору в холодный нужник — и, точно так же, как мои поэтичные прадеды, я видел в узорах льда волшебные сады новой эры.

Кроме лампы, в бабкином доме было еще одно чудо.

Это был стоявший в сенях сундук со старыми советскими журналами. Бабка не разрешала в него лазить. Я делал это с ощущением греха и надвигающейся расплаты — чувствами, сопровождавшими каждый шаг моего детства. Сундук был заперт, но, приподняв угол крышки, можно было просунуть руку в пахнущую сыростью щель и вытаскивать журналы по нескольку штук. Они были в основном шестидесятых годов — времен младенчества моих родителей. Их имена звучали романтично и гордо: «Техника — Молодежи», «Знание — Сила», «Юный Техник». От них исходил странный свет, такой же загадочный и зыбкий, как сияние ленинского электричества в заледенелых окнах. Тот, кто долго листал старые журналы, знает, что у любой эпохи есть собственное будущее, подобие «future in the past» английской грамматики: люди прошлого как бы продлевают себя в бесконечность по прямой, проводя через свое время касательную к вечности.

Такое будущее никогда не наступает, потому что человечество уходит в завтра по сложной и малопонятной траектории, поворотов которой не может предсказать ни один социальный математик. Зато все сильны задним умом. Любая рыбоглазая англичанка с «CNBC» бойко объяснит, почему евро упал вчера вечером, но никогда не угадает, что с ним будет завтра днем, как бы ее ни подмывало нагадить континентальной Европе. Вот и все человеческое предвидение. Будущее советских шестидесятых было самым трогательным из всех национальных самообманов.

Люди из вчерашнего завтра, полноватые и старомодно стриженные, стоят в надувных скафандрах у своих пузатых ракет, а над ними в бледном зените скользит ослепительная стрелка стартующего звездолета — невозможно прекрасный Полдень человечества.

Рядом отсыревшие за четверть века закорючки букв — фантастические повести, такие же придурочные и чудесные, как рисунки, пронизанные непостижимой энергией, которая сочилась тогда из всех щелей. И, если разобраться, все об одном и том же — как мы поймем пространство и время, построим большую красную ракету и улетим отсюда к неведомой матери. Ведь что такое, в сущности, русский коммунизм? Шел бухой человек по заснеженному двору к выгребной яме, засмотрелся на блеск лампадки в оконной наледи, поднял голову, увидел черную пустыню неба с острыми точками звезд — и вдруг до такой боли, до такой тоски рвануло его к этим огням прямо с ежедневной ссаной тропинки, что почти долетел…

Предоставлено издательством «Эксмо»

Ананасная вода для прекрасной дамы читать онлайн Виктор Пелевин

Виктор Пелевин

Ананасная вода для прекрасной дамы

Часть I

Боги и механизмы

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и прочие оценки и мнения, высказываемые персонажами книги, ее лирическими героями и фигурами рассказчиков.

Операция «Burning Bush» [Операция «Горящий куст».]

I’m the little jew who wrote the Bible [Я маленький еврей, написавший Библию. ].

Leonard Cohen

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с морем, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье из-за минутной и не вполне искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо присутствовал невыразимый советский ужас, пропитавший все постройки той поры.

Однако мое детство было счастливым. Вода в море была чистой (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского языка детям надо учить украинский — поэтому отдали меня в английскую спецшколу. По странному совпадению, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» кисти одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Зато, если верить родителям, я отдаленный родственник знаменитого советского радиодиктора Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал по радио сводки информбюро. Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «таинственного серебристо-ночного тембра», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных свидетельств родства я не видел — никаких архивов у нас не сохранилось. Но семейное предание заставило маму купить целый ящик записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что эта же сень отраженного величия заразила папу-преферансиста поговоркой «я таки не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства изумлялся его силе и учился подражать ей. Я запоминал наизусть целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие от того, что становился на несколько минут рупором сражающейся империи. Постепенно я овладел интонационными ухищрениями советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея — мой неокрепший голос вдруг взрывался раскатом громоподобных слов, словно бы подкрепленных всей танковой мощью центральной Азии.

Родителей весьма впечатлял мой имитационный талант. С другими людьми обстояло чуть сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».

Этот специфический одесский parlance впитался в мои голосовые связки настолько глубоко, что все позднейшие попытки преодолеть его оказались безуспешными (забегая вперед, скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский). Поэтому, хоть изображаемый мной Левитан звучал совершенно естественно для моих родителей, приезжих из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне же их тягучий как сгущенка северный выговор казался до невозможности деревенским.

Летом меня отправляли в странный пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом — он помещался в здании интерната для глухонемых, которых на лето, надо думать, вывозили на север. В палате пионерлагеря я развлекал более сильных и наглых ребят своим небольшим даром.

Надо сказать, что я был слабосильным мальчиком. Сперва родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависли на какой-то небесной таможне, и я еще наверстаю свое. Но к шестому примерно классу стало окончательно ясно, что папа создал не Голиафа, а очередного Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия — это судьба. Мой имитационный талант оказался единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все-таки противовес существовал, и гопники с гегемонами били меня не слишком часто — я умел их развлечь.

Сперва я просто читал заученные наизусть военные сводки, пестрящие дикими географизмами — в темной палате они звучали непобедимыми азиатскими заклинаниями. Но постепенно это наскучило моим слушателям, и я начал импровизировать. И вот здесь выяснились удивительные особенности моей магической речи.

Любая из страшных историй, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Мало того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темный час после отбоя, вдруг наполнялись жутким многозначительным смыслом, стоило мне произнести их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что в подростковой среде соблюдаются строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато такими же последствиями, как неуважение к тюремным табу. Но моя волшебная сила ставила меня выше подобных правил. В минуты имперсонаций я мог, как тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно — и с этим смирялись, как бы почитая сошедшего на меня духа. Разумеется, я не ставил подобных экспериментов в своем обычном худосочном качестве, когда в палате становилось светло.

Была, впрочем, одна досадная проблема — о ней я уже упоминал. Некоторые ребята обладали иммунитетом к моей магии. Мало того, я их смешил. Обычно это были москвичи, занесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он казался им смешным и несовместимым с грозным смыслом произносимых слов. В такие минуты я ощущал нечто похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает обольстить свет чарами вполне гениальных строк. Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них таки падали под ударами темных крыл моего демона, так что по этому вопросу я переживал не особо.

С одним из москвичей я даже подружился. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый мрачный парень с очень внимательными глазами и вечно потным ежиком. Мне льстило, что он был одним из тех северян, кто не смеялся над моим выговором, а его, несомненно, впечатлял мой талант.

В нем было что-то военно-детдомовское — только его хотелось назвать не сыном полка, а сыном заградотряда. Его любимым эпитетом было слово «убогий», применявшееся ко всему, от погоды до кинематографа. Кроме того, у него было необычное хобби.

Он вел досье на каждого мальчика из нашей палаты — в общей тетради, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо пахучих носков. Мне он ее доверительно показал, когда мы курили сырые ростовские сигареты в кустах возле столовой. Про меня там было написано следующее:

Семен Левитан.

Обладает умением говорить голосом загробного мира, отчего ночью делается страшно. Может не только напугать до усрачки, но и утешить и вдохновить. Таким образом, имеет уникальную способность, близкую к гипнозу. Способен выражаться красиво и заумно, так что кажешься себе некультурным дураком, но, когда забывается, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз пропадает.

Я, конечно, и сам про себя все это знал — только формулировал чуть иначе. Однако я был знаком с собой вот уже двенадцать лет, а Владик выделил из меня эту смысловую суть всего за несколько дней. Мало того, за этот короткий срок он успел проделать то же самое и с остальными соседями по палате, и это, конечно, впечатляло. Наверное, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других специфически одаренных людей, и гордиться своим даром следует очень осторожно.

Мы с Владиком переписывались пару месяцев после лагеря, потом он хотел опять приехать в Одессу, но не смог — и постепенно наша дружба сошла на нет. Думаю, последнее письмо написал все-таки я, но не уверен.

После школы меня отправили учиться в московский институт Иностранных языков. Мама долго не хотела отпускать меня, ссылаясь на корни, без которых я увяну, но папа, как опытный преферансист, обыграл ее, хитро передернув козырную цитату из Бродского (тот был для мамы высшим авторитетом). Он сказал так:

— Если выпало в империи родиться, надо жить в глухой провинции у моря. Ну а если выпало родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену таки надо жить в империи!

Но империя в это время уже дышала на ладан, а пока я учился в инязе, и вовсе перестала это делать, после чего римские циклы Бродского потеряли одну из главных эстетических проекций, а мои карьерно-выездные надежды — так и вообще всякий смысл.

Об ужасе девяностых я умолчу. Скажу только, что за российский паспорт с меня содрали непорядочно много денег — это была явная несправедливость даже по тем беспредельным временам. Правда, английскому в Москве я научился весьма сносно.

В один прекрасный день на заре нового миллениума я увидел в зеркале некрасиво лысеющего худого мужчину, которого уже довольно трудно было назвать «молодым человеком». Этот потасканный низкооплачиваемый субъект жил в съемной хрущобе у метро «Авиамоторная» и преподавал английский на расположенных у Павелецкого вокзала курсах «Intermediate Advanced», куда ходили технические абитуриенты и размечтавшиеся проститутки.

Рядом со мной работало несколько преподавателей, в которых я без особого труда мог опознать себя через десять, двадцать и тридцать лет — и это зрелище было настолько унылым, что я начинал подумывать, не уйти ли мне из жизни куда-нибудь еще.

Подходящим способом казалось уснуть навсегда. Я, собственно говоря, и пытался сделать это каждый вечер, но, поскольку мне страшно было глотать таблетки или резать вены, я каждый раз просыпался опять, и с этим ничего нельзя было поделать.

По вечерам я читал французские экзистенциальные романы шестидесятых годов — целый их шкаф достался мне по наследству от командовавшего атомным ледоколом капитана, затонувшего в моей халупе в годы приватизации. От этого чтения в моей депрессии ненадолго появлялся благородный европейский налет — но достаточно было одной поездки в переполненном трамвае, чтобы мыслящий тростник снова превратился в лысого еврейского лузера.

Мое отчаяние делалось все безысходней — и в высшей его точке, когда я на полном серьезе готов был выпить настоящего яду или даже вернуться в Одессу, судьба без всякого предупреждения пересадила меня на очень крутой маршрут.

Как-то в августовское воскресенье 2002 года я шел по Новому Арбату в районе Дома Книги. На улице было необычно мало машин, и воздух был полон той нежнейшей московской тоски по незаметно прошедшему лету, которая одновременно щемит сердце и примиряет с жизнью. Мне было почти хорошо.

Вдруг слева от меня скрипнули тормоза, и рядом остановилась приземистая черная машина с тонированными стеклами — в кино на таких ездят гламурные спецагенты, которым мировое правительство доверило рекламу ноутбуков «vaio». Заднее стекло чуть опустилось, и темнота за ним позвала:

— Семен!

У меня екнуло в груди.

Голос темноты был мне незнаком, но интонации — а я таки знаю вещь или две об интонациях — были такими, словно она давно и хорошо меня знает, как и положено темноте. Отчетливо помню: в первую секунду мне показалось, будто за окном притаился какой-то забытый древний ужас — то, что мы до сих пор боимся встретить во мраке, хотя его там нет уже миллионы лет.

Видимо, испуг отразился на моем лице. Темнота довольно засмеялась, окно опустилось ниже, и я увидел человека, которого тут же узнал.

Это был Влад Шмыга, мой друг из пионерлагеря. Его внимательные глаза совсем не изменились, хоть годы и накачали хмурым жиром складки кожи вокруг них.

— Садись в машину, — сказал он. — Поедем поедим.

Я сел в прохладный темный салон.

Кроме Шмыги, в машине были водитель и человек на переднем сиденье. Шмыга ободряюще улыбнулся, и я уже начал подыскивать подходящий к случаю сентиментальный трюизм, когда человек с переднего сиденья обернулся и щелкнул чем-то возле моего плеча, уколов меня в шею.

Машина с ее обитателями сразу поплыла вверх и вправо, превратившись в подобие странной колодезной крышки, внимательно глядящей на меня тремя парами глаз. Я же занялся тем, что стал падать в колодец.

1

За ресторанным столиком обедали трое. Двое были сумрачными полными людьми с невыразительными лицами. Одеты они были скучно — в дешевый спортивно-летний ширпотреб. Третий, сидящий между ними, был, напротив, весьма ярок — бакенбарды делали его похожим на развратную итальянскую обезьяну, а клетчатый пиджак так и вообще превращал в какого-то наглого Пушкина, который вместо стихов посвятил себя мелкооптовой торговле.

Звука не было, поэтому о разговоре приходилось судить по мимике. Говорил в основном Пушкин, и сначала мне казалось, что я вижу встречу школьных друзей, один из которых пролез в президиум жизни и судьбы, а двое так и остались коллежскими ассенизаторами, и теперь добившийся успеха учит их разуму. Ассенизаторы говорили коротко и односложно, глядя в тарелки, а Пушкин витийствовал вовсю, и одним особо раздольным жестом даже опрокинул на стол бокал с вином.

Но постепенно разговор приобретал странный оборот. Ассенизаторы все чаще поднимали от тарелок тусклые злые глаза, а Пушкин все дольше держал ладонь прижатой к сердцу. И скоро мне стало понятно — он смертельно напуган, и не учит друзей жизни, а оправдывается, но ему не верят. А потом выяснилось, что никакие это не друзья, поскольку друзья себя так не ведут.

В какой-то момент Пушкин совсем потерял апломб, а двое ассенизаторов сделались окончательно похожи на гангстеров, и я вдруг догадался, что их простецкий прикид — это просто дешевая рабочая одежда, которую им не жалко испачкать. Видимо, одновременно со мной это понял и Пушкин на экране: он попытался встать с места, но ассенизаторы оказались на ногах чуть быстрее, и его рот распахнулся в неслышном крике.

Один из ассенизаторов швырнул Пушкина лицом прямо на тарелки с едой. Второй достал откуда-то молоток и гвозди, и они за несколько секунд кощунственно прибили руки недавнего члена президиума к столу — хоть я не слышал его крика, он почти физически давил мне на уши.

Все дальнейшее заняло от силы полминуты.

Оказалось, что стол стоит на колесиках — двое легко двинули его вперед. Камера переехала им за спины, двустворчатая дверь впереди раскрылась, и они быстро повлекли стол по коридору, словно санитары — каталку с больным.

Конец коридора выглядел чрезвычайно неряшливо — казалось, в его тупике шел ремонт, и стены залепили рваными лоскутами полиэтиленовой пленки. Там что-то подрагивало и блестело, и, когда стол доехал до середины коридора, я с содроганием понял, что это вращающийся диск циркулярной пилы.

Когда до нее осталось несколько метров, один из ассенизаторов потянул Пушкина за волосы, чтобы тот поднял лицо и увидел будущее. Затем стол прошел над рамой пилы (видимо, ее высота была отрегулирована заранее) и наехал на диск. Последовавшее было страшно и омерзительно. Особенно меня напугала та столярная сноровка, с которой державший Пушкина за волосы отдернул руку в последний момент.

Очумело глядя на экран, я думал, что моя догадка насчет дешевой рабочей одежды оказалась верна — убийцы, несомненно, не будут ее отстирывать, а просто выкинут. Я еще в детстве заметил, что наш ум, стараясь защитить себя от сцен запредельной жестокости, норовит вцепиться в какую-нибудь мелкую деталь и вдумчиво анализирует ее, пока все не кончится.

К этому времени я уже пришел в себя и понимал, что сижу в темном зале и смотрю фильм, который показывают через проектор. И вот экран погас.

Попытавшись встать, я понял, что не могу этого сделать — на мне была сковывающая движения упряжь, подобие смирительной рубахи, пристегнутой к креслу на колесиках, в котором я сидел. Когда зажегся свет, я увидел, что это кресло стоит в проходе между пустыми рядами. Но я наслаждался одиночеством недолго. На плечо мне легла легкая ладонь. Я вздрогнул и попытался обернуться, насколько позволяло кресло. Но человек, положивший мне руку на плечо, стоял у меня точно за спиной и был невидим.

— Вот так бывает, — сказал назидательный женский голос, — когда много говорят не по делу. Вы поняли, Семен Исакович?

— Да, — ответил я, — я все понял. Я еще в детстве все понял.

— Тогда распишитесь.

Мне на колени упал планшет с пристегнутым к нему листом бумаги. Бумагу покрывал разбитый на множество пронумерованных параграфов текст. Шрифт был очень мелким, и я разобрал только заголовок:

ПОДПИСКА О НЕРАЗГЛАШЕНИИ

Я даже не стал спрашивать, о неразглашении чего.

— Как же я распишусь, — сказал я, — когда у меня руки связаны.

— Можете поставить крестик, — отозвался женский голос, и тонкие пальцы поднесли к моему рту авторучку.

Я послушно сжал ее зубами, женщина подняла планшет, и я кое-как поставил нелепую кривую загогулину напротив слова «Подпись» — она не поместилась в графе, где были мои имя и фамилия, и залезла на печатный текст. Кажется, женщину это не смутило.

Она убрала планшет, и я почувствовал мягкое прикосновение к голове. Мои глаза закрыла плотная черная повязка. Затем кресло тронулось с места.

Судя по косвенным признакам, мы выехали из зала, довольно долго катили по коридору, потом опустились на лифте, где кроме нас ехали другие люди (я услышал негромкий разговор о футболе). Потом был еще коридор и еще лифт. Наконец, переехав через порог, мы остановились, и с моих глаз сняли повязку.

Я увидел зубоврачебный кабинет.

Но такой, в котором не стыдно было бы вставить ампулу с цианистым калием в зуб самому Генриху Гиммлеру. В его атмосфере было что-то невыразимо мрачное — словно долгие годы тут занимались пыточным промыслом, а затем, чтобы рационально объяснить пропитавшую стены ауру страдания, установили вместо дыбы зубоврачебное кресло. Такое излучение, кстати, часто пронизывает дорогую московскую и особенно питерскую недвижимость — но, к счастью для риелторов, то, что туда въезжает, бывает еще страшнее, чем то, что когда-то выехало.

Стоит ли говорить, что зубной доктор и его ассистент показались мне как две капли воды похожими на убийц из ролика.

Мне на нос нацепили резиновую прищепку с отходящим от нее шлангом, и я провалился в смутное пространство газовой анестезии, где сначала вспоминаешь великую тайну, о которой все люди договорились молчать, а затем так же неизбежно забываешь ее, когда сеанс подходит к концу. Уйдя в созерцание, я даже не заметил, как меня пересадили из передвижного кресла в зубоврачебное.

Врачи ни минуты не сомневались, что им делать. Они залезли мне в рот и стали брутально сверлить верхний шестой зуб с левой стороны. Край моего сознания бодрствовал, и я подумал, что задачей недавнего кинопросмотра могла быть просто подготовка к этой процедуре: перед лицом мучительной смерти как-то перестаешь бояться зубной боли. Это было очень тонко, и я даже начал мычать, стараясь объяснить докторам, что я понял их план и в восторге от него, но один из них погрозил мне пальцем, и я замолчал. Мне показалось, что после этого анестезиолог сильно увеличил процент закиси азота во вдыхаемой мной смеси.

Возвращение главного героя – Газета Коммерсантъ № 228 (4528) от 09.12.2010

Премьера литература

В книжных магазинах появился сборник Виктора Пелевина «Ананасная вода для прекрасной дамы», напечатанный практически небывалым сегодня стопятидесятитысячным тиражом. Одной из первых покупательниц книги стала АННА НАРИНСКАЯ.

Ежегодная новая книга Пелевина поздней осенью / ранней зимой в последние годы стала уже традицией. Когда и на этот раз в конце ноября нас предуведомили о том, что, да, грядет, а в сеть (тоже по традиции) слили один из рассказов, у меня появилось какое-то неприятное чувство. Из-за этой механистической бездушной периодичности и из-за того, что появившийся в интернете опус «Тхаги» оказался предсказуемым с первой строчки текстом, который, вероятно, смогла бы сгенерировать некая высокоинтеллектуальная компьютерная программа, получи она задание написать «рассказ Пелевина».

Так что открывала я «Ананасную воду для прекрасной дамы» с неспокойным сердцем, потому что я Пелевина люблю, и даже не просто «как писателя», а как-то вообще, и мне больно, когда он меня разочаровывает.

Не могу сказать, что теперь мое сердце успокоилось, наоборот, оно совсем сильно бьется. Потому что первый текст сборника — повесть «Операция «Burning Bush»» — один из лучших текстов, которые я читала по-русски в последнее время, и, безусловно, самый умный. И если бы восторженность не считалась в солидных СМИ дурным тоном, то я могла бы здесь написать, что горда быть современницей его автора или что-нибудь в этом роде.

Но в солидных СМИ такое запрещено, так что к делу: вообще-то «Burning Bush» являет собою разработку обычной пелевинской матрицы. Имеется заговор, правящий данным и не данным нам в ощущениях миром и замкнутый при этом сам на себе. А если более конкретно — тайные и вроде бы судьбоносные интриги спецслужб, формирующие пласты реальности и надреальности и оказывающиеся всего лишь элементом в игре других спецслужб и наоборот. Но в отличие от того, что было у Пелевина раньше, этот текст не игра в бесконечную матрешку реальностей. Потому что здесь в конце концов остается одна маленькая неполая куколка — главный герой Семен Левитан, дальний родственник известного диктора (последнее обстоятельство вполне по-пелевински немаловажно для сюжета).

И мне кажется — это головокружительное достижение. Потому что мы раньше любили Пелевина, но понимали, что раз так — раз «солидный Господь для солидных господ», раз барон Унгерн, раз гламур и дискурс,— то, да, подлинного, живого героя здесь быть не может, а только Петр Пустота и Вавилен Татарский, и тут надо не сопереживать, а соображать. Так вот в этой повести Пелевин, не поступившись ни одним из своих принципов, не подпустив ни сентиментальности, ни «характерности», не приглушив фантасмагоричности и абсурдности происходящего, заставляет нас полюбить своего героя. Нет, он не предлагает нам «живого человека» с чувствами, он предлагает живого человека с мыслями, обаянию которых практически невозможно сопротивляться.

Этот шаг не в любимую Пелевиным пустоту, а в простоту, доступность, что ли, дает поразительный эффект ореаливания написанного. До того, что знаменитые пелевинские афоризмы из блестящих, но отдельных слоганов превращаются здесь в элементы существующего слышимого разговора. И когда генерал ФСБ сообщает главному герою, что его организация «считает распятие Иисуса Христа внутренним делом еврейского народа», а тот кротко отвечает «спасибо за понимание», то это тут у нас происходит, а не во вселенной огромной летучей мыши и не в других подобных местах. И когда герой говорит (кому и при каких обстоятельствах, не скажу, потому что — прочтите), что главное доказательство бытия Бога — это зло, «ибо в мире без Бога зло было бы не злом, а корпоративным этикетом», то за этими словами вдруг встает ясность не только мысли, но страдания, раньше этому автору несвойственная и от того, может быть, еще более пронзительная.

Следом за «Операцией «Burning Bush»» в книжке напечатана повесть «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» — не такая прекрасная, но почти такая же умная. Еще там есть три текста, включая упомянутый рассказ «Тхаги», и они все гораздо хуже, но это, по-моему, совершенно не важно. А важно, что у нас опять есть текст, не описывающий жизнь, не объясняющий ее, а становящийся ее частью. Я рада, что его написал Пелевин. И даже немного чем-то горжусь.

Виктор Пелевин. Ананасная вода для прекрасной дамы. М.: Эксмо, 2010

Виктор Пелевин — Ананасная вода для прекрасной дамы

11:47 am —

Виктор Пелевин — Ананасная вода для прекрасной дамы


Вам ли, любящим баб да блюда,
Жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
Подавать ананасную воду!

Владимир Маяковский

Когда-то давно Пелевин начался для меня именно с рассказов. Они произвели на меня просто ошеломительное впечатление. Потом я читал его романы, получал огромное удовольствие, но все таки оно было немного отличного от тех восторгов в которые меня приводила малая проза Виктора Олеговича. Новые рассказы (я имею в виду более поздние по дате написания) того эффекта не производили. Сборник «Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана» и вовсе оставил «проходное» впечатление. И вот очередная книга, вполне целостная, концептуальная… я даже не могу воспринять ее, как просто сборник – это скорее роман, сотканный из новелл. И именно он воскресил во мне то чувства, которые я испытывал, когда только знакомился с ранним творчеством Виктора Пелевина. И это было здорово.

Пять рассказов, пять удивительных историй об одном и том же, но на разных языках. Сотканные из цитат, аллюзий, намеков, отсылок, обильно сдобренные насмешкой и припудренные социальщиной, с фирменным пелевинском юмором. Такие знакомые темы и под таким милым углом.

Виктор Пелевин еще в ранних своих романах вполне конкретно и четко высказал все, что мог и хотел высказать. Не думаю, что его мировоззрение поменяется. Казалось бы он обречен на самоповторы, но… его стиль и жанр позволяют ему повторять одно и то же так, что каждый раз оно воспринимается иначе. А социально-политическая обстановка в России неизменно будет подбрасывать ему новый материал.

В этот раз доминирующей стала тема Бога и божественной сущности, которая красной нитью проходит через все рассказы сборника (если не через все творчество Виктора Пелевина). Каждая новелла – это новая интерпретация извечной попытки познания человеком непознаваемого.

Книга состоит из двух частей. «Боги и механизмы» и «Механизмы и Боги». И в ней действительно повествуется и о богах и о сложных механизмах, которых человек принимает за Бога (или с помощью которых неумело и низко пытается Бога творить). Другое дело, что четко разделить где боги, а где механизмы не выходит. Божественный посыл разлит по тексту в равных соотношениях с механической стружкой и истину каждому приходится искать самому. Пелевин только выражает многообразие возможностей…

Пять рассказов, пять историй.. Они родили ассоциации с другими книгами Виктора Олеговича, особенно с Generation «П» и «Омон Ра» (с первой благодаря маркетинговому таланту героя рассказа «Зенитные кодексы Аль-Эфсби», со второй, видимо из за специфической службы во имя Родины героя рассказа «Burning Bush»). Местами даже показалось, что Пелевин сам себя слегка спародировал. Те же гебисты, буддисты, маркетологи, юноши, вещества… Такая знакомая рефлексия о потерянном симулякре СССР куда никто не хочет вернуться. То же обилие восточно индуистско-буддистских терминов. И, конечно же, много фирменного юмора, необычного и немного горького. Его у Пелевина во всех произведениях достаточно, но умолчать о нем просто неприлично. Досталось всем – русским, американцам, европейцам, буддистам, гомосексуалистам, либералам, коммунистам, согласным, несогласным… даже «Ладе Калине». Президент вот как-то обмолвился, что читал Т, так вот, видимо, Пелевин это интервью хорошо запомнил.

Читая размышления и оценки Пелевина о вполне объективной реальности и, а потом, пролистывая ленту новостей, невольно хочется бежать от нее куда подальше (и от ленты новостей и от реальности). Именно поэтому, когда в последнем рассказе появляется вполне блоковская прекрасная дама, то ей становится тошно от одного взгляда на этот мир. И она предпочитает проснуться в какой-нибудь иной реальности. И все вышло, как в сказке — прекрасным дамам лучшие миры, блядям — настойка из консервированных ананасов.

П.с.
Кому интересны аннотации рассказов (лучше все таки все прочитать самому) википедия все расскажет четко и ясно.
п.п.с.
Ну и не могу не удержаться, не отметив «находки», что сделал я на страницах романа. Такие вот «интересные факты», выражаясь языком Википедии. Их в «Ананасной воде» много, но особенно запомнилась одна.
Ну Шмыга, который мелькал в П5 и Т, а нынче вот стал одним из героев. Ну скандальные WikiLeaks, о которых, кажется, до сих пор трещат новости (оперативно)…. Ну обилие игры слов (привет Набоков), цитаты (их нынче даже как-то обособленно выделили)
Но вот история про Джорджа Буша, говорящего с Богом. Я думал, эдак Виктор Олегович загнул.. а тут вот… Перевести может и любой онлайн-переводчик.
Ну а после такого как-то реально подумаешь — а не является ли мой мир, вместе со мной и моими мыслями — фантазией Виктора Пелевина? Или мотылька, которому сниться, что он Виктор Пелевин. .

Другие посты о произведениях Виктора Пелевина

Музыка: Аквариум — Десять прекрасных дам

«Ананасовая вода для прекрасной дамы», Виктор Пелевин. Виктор Пелевин. «Ананасовая вода для прекрасной дамы». Ч2

Пелевин Виктор — Ананасовая вода для прекрасной дамы — читать онлайн бесплатно

Аннотация

Виктор Пелевин — качественный премиальный бренд на книжном рынке, безупречно зарекомендовавший себя за годы своего существования. Книги Пелевина охотно читают студенты, олигархи, политики и домохозяйки. Их цитируют на модных тусовках и в рейтинговых СМИ, их всегда читает Президент РФ!

Открывая новую книгу Пелевина, вы гарантированно получаете качественную литературу и остроактуальную философию от одного из самых оригинальных и смелых мыслящих людей современности.

В преддверии празднования Нового года, в период естественного роста спроса и поиска достойных подарков, Новая книга Виктора Пелевина «Ананасовая вода для прекрасной дамы» обещает стать одним из самых ярких и успешных мероприятий на книжный рынок!


Часть I


БОГИ И МЕХАНИЗМЫ

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, ее лирическими героями и фигурами сказителей.

Операция Неопалимая Купина


Я маленький еврей, написавший Библию.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье по наследству из-за сиюминутной и не совсем искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете явно присутствовал тот непередаваемый советский ужас, которым были пронизаны все постройки того времени.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перебоев, и никто в городе не знал, что вместо английского детям нужно учить украинский — поэтому меня отдали в английскую спецшколу. По странному стечению обстоятельств в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» одного из моих великих однофамильцев Исаака Левитана.

Я не имею никакого отношения к этому художнику. Но, по словам моих родителей, я дальний родственник известного диктора советского радио Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал на радио сводки справочного бюро.Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «загадочный серебряно-ночной тембр», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных подтверждений родства я не видел — архивов у нас не сохранилось. Но семейная традиция вынудила маму купить целую коробку записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что тот же оттенок отражённого величия заразил папу-преференциалиста с поговоркой «Я не играю, а счёт веду.

Виктор Пелевин

Ананасовая вода для прекрасной дамы

БОГИ И МЕХАНИЗМЫ

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, ее лирическими героями и фигурами сказителей.

Операция Неопалимая купина

Я маленький еврей, написавший Библию.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье по наследству из-за сиюминутной и не совсем искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете явно присутствовал тот непередаваемый советский ужас, которым были пронизаны все постройки того времени.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перебоев, и никто в городе не знал, что дети должны учить украинский язык вместо английского — поэтому меня отдали в английскую спецшколу.По странному стечению обстоятельств в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» одного из моих великих однофамильцев Исаака Левитана.

Я не имею никакого отношения к этому художнику. Но, по словам моих родителей, я дальний родственник известного диктора советского радио Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал на радио сводки справочного бюро. Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «загадочного тембра серебряной ночи», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных подтверждений родства я не видел — архивов у нас не сохранилось. Но семейная традиция вынудила маму купить целую коробку записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что тот же оттенок отражённого величия заразил папу-преференциалиста с поговоркой «Я не играю, а веду счёт».

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства поражался его силе и научился ему подражать.Я запоминал целые военные отчеты и испытывал странное, почти демоническое удовольствие от того, что на несколько минут стал рупором воюющей империи. Постепенно я освоил интонационные приемы советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик колдуна — мой хрупкий голос вдруг взорвался грохотом громоподобных слов, словно подкрепленный всем танком. могущество Средней Азии.

Мои родители были очень впечатлены моим подражательным талантом. Другим было немного сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мать, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Могу сказать, что вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скилки коштуе цей рыба».

Именно этот одесский жаргон так глубоко впитался в мои голосовые связки, что все последующие попытки его побороть были безуспешны (забегая вперед скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский).Поэтому, хотя изображаемый мною Левитан звучал для моих родителей совершенно естественно, посетителей из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне их тягучий, как сгущенка, северный акцент казался невозможно деревенским.

Летом меня отправили в странный пионерский лагерь, расположенный совсем рядом с моим домом — располагался он в здании школы-интерната для глухонемых, которых, предположительно, на лето увезли на север. В палате пионерлагеря я развлекала своим маленьким подарком ребят покрепче и наглее.

Должен сказать, что я был слабым мальчиком. Сначала родители надеялись, что мой рост и сила лишь на время подвешены в каких-то небесных обычаях, и что я все-таки наверстаю. Но примерно к шестому классу стало совершенно ясно, что папа создал не Голиафа, а другого Давида.

Мудрый Фрейд не зря сказал, что анатомия — это судьба. Мой подражательный талант был единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все же противовес был, и гопники с гегемонами меня не слишком часто били — я умел их развлекать.

Сначала я просто читал военные сводки, заученные наизусть, полные дикой географии — в темной камере они звучали как непобедимые азиатские заклинания. Но постепенно это надоело моим слушателям, и я начал импровизировать. И тут обнаружились удивительные черты моей волшебной речи.

Любая из страшилок, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении другое качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Более того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темный час после отбоя, вдруг наполняются страшным многозначительным смыслом, как только я произношу их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что подростки следуют строгим социальным протоколам, нарушение которых чревато теми же последствиями, что и неуважение к тюремным табу. Но моя магическая сила ставила меня выше таких правил. В моменты перевоплощений я мог, как тогда говорили, без всяких последствий «лепетать», говоря что угодно кому угодно, — и они с этим смирялись, как бы почитая снизошедшего на меня духа.Конечно, я не проводил такие эксперименты в моей обычной истощающей способности, когда он стал светом в палате.

Была, правда, одна досадная проблема, о которой я уже упоминал. Некоторые парни были невосприимчивы к моей магии. Более того, я рассмешил их. Обычно они были москвичами, принесенные нам течениями арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он показался им смешным и несовместимым с грозным смыслом сказанных слов. В такие минуты я чувствовал что-то вроде трагедии поэта, которому легкая картавость мешает обольстить мир чарами вполне блестящих строк.Но москвичей среди моих слушателей было немного, и некоторые из них все-таки попали под удары темных крыльев моего демона, так что я особо не переживал по этому поводу.

Я даже подружился с одним из москвичей. Его название было Владом Шмига. Это был толстый, угрюмый парень с очень внимательными глазами и вечно потным ежом. Мне было лестно, что он из тех северян, которые не смеялись над моим выговором, и несомненно был впечатлен моим талантом.

Было в нем что-то военно-сиротское — только хотел он называться не сыном полка, а сыном отряда.Его любимый эпитет был «несчастный» и относился ко всему, от погоды до кино. Кроме того, у него было необычное хобби.

На каждого мальчика из нашего подопечного он вел досье — в общей тетрадке, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо вонючих носков. Он показал мне его конфиденциально, когда мы курили сырые ростовские папиросы в кустах возле столовой. Обо мне написали следующее:

Симон Левитан.

Обладает способностью говорить о загробной жизни, что делает его страшным ночью.Это может не только напугать вас до чертиков, но и утешить и вдохновить. Таким образом, он обладает уникальной способностью, близкой к гипнозу. Умеет красиво и заумно выражаться, так что сам себе кажешься некультурным дураком, но когда забывает, то начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз исчезнет.

Конечно, я все это про себя знал — просто немного по-другому сформулировал. Впрочем, я знаю себя уже двенадцать лет, и Владик выделил у меня эту смысловую сущность всего за несколько дней.Более того, за этот короткий срок он успел сделать то же самое и с остальными сожителями, и это, конечно, впечатляло. Наверное, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других особо одаренных людей, и гордиться своим даром надо очень осторожно.

Мы с Владиком переписывались пару месяцев после лагеря, потом он хотел снова приехать в Одессу, но не смог — и постепенно наша дружба сошла на нет. Думаю, последнее письмо я все-таки написал, но я не уверен.

После школы меня отправили учиться в Московский институт иностранных языков. Мама долго не хотела меня отпускать, ссылаясь на корни, без которых я бы зачахла, но папа, как опытный преферанс, обыграл ее, хитро перекрутив козырную цитату Бродского (он был высшим авторитетом для мамы). Он сказал так:

Если вам посчастливилось родиться в империи, вам придется жить в отдаленной провинции у моря. Ну а если бы случилось родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену еще жить в империи надо!

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, ее лирическими героями и фигурами сказителей.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье по наследству из-за сиюминутной и не совсем искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете явно присутствовал тот непередаваемый советский ужас, которым были пронизаны все постройки того времени.

Однако детство мое было счастливым.Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перебоев, и никто в городе не знал, что дети должны учить украинский язык вместо английского — поэтому меня отдали в английскую спецшколу. По странному стечению обстоятельств в его вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» одного из моих великих однофамильцев Исаака Левитана.

Я не имею никакого отношения к этому художнику. Но, по словам моих родителей, я дальний родственник известного диктора советского радио Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал на радио сводки справочного бюро.Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «загадочного тембра серебряной ночи», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных подтверждений родства я не видел — архивов у нас не сохранилось. Но семейная традиция вынудила маму купить целую коробку записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что тот же оттенок отражённого величия заразил папу-преференциалиста с поговоркой «Я не играю, а счёт веду.

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства поражался его силе и научился ему подражать. Я запоминал целые военные отчеты и испытывал странное, почти демоническое удовольствие от того, что на несколько минут стал рупором воюющей империи. Постепенно я освоил интонационные приемы советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик колдуна — мой хрупкий голос вдруг взорвался грохотом громоподобных слов, словно подкрепленный всем танком. могущество Средней Азии.

Мои родители были очень впечатлены моим подражательным талантом. Другим было немного сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мать, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Могу сказать, что вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скилки коштуе цей рыба».

Этот специфический одесский жаргон настолько глубоко впитался в мои голосовые связки, что все последующие попытки его побороть были безуспешны (забегая вперед скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский). Поэтому, хотя изображаемый мною Левитан звучал для моих родителей совершенно естественно, посетителей из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне их тягучий, как сгущенка, северный акцент казался невозможно деревенским.

Летом меня отправили в странный пионерский лагерь, расположенный совсем рядом с домом — располагался он в здании школы-интерната для глухонемых, которых, предположительно, на лето увезли на север.В палате пионерлагеря я развлекала своим маленьким подарком ребят покрепче и наглее.

Должен сказать, что я был слабым мальчиком. Сначала родители надеялись, что мой рост и сила лишь на время подвешены в каких-то небесных обычаях, и что я все-таки наверстаю. Но примерно к шестому классу стало совершенно ясно, что папа создал не Голиафа, а другого Давида.

Мудрый Фрейд не зря сказал, что анатомия — это судьба. Мой подражательный талант был единственным противовесом жестокому приговору природы.Но все же противовес был, и гопники с гегемонами меня не слишком часто били — я умел их развлекать.

Сначала я просто читал заученные наизусть военные сводки, полные дикой географии — в темной камере они звучали как непобедимые азиатские заклинания. Но постепенно это надоело моим слушателям, и я начал импровизировать. И тут обнаружились удивительные черты моей волшебной речи.

Любая из страшилок, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении другое качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками.Более того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темный час после исхода дня, вдруг наполнялись страшным многозначительным смыслом, как только я произносил их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что подростки следуют строгим социальным протоколам, нарушение которых чревато теми же последствиями, что и несоблюдение тюремных табу. Но моя магическая сила ставила меня выше таких правил. В моменты перевоплощений я мог, как тогда говорили, без всяких последствий «лепетать», говоря что угодно кому угодно, — и они с этим смирялись, как бы почитая снизошедшего на меня духа.Конечно, я не производил таких опытов в своей обычной истощенной способности, когда в палате стало светло.

Была, правда, одна досадная проблема, о которой я уже упоминал. Некоторые парни были невосприимчивы к моей магии. Более того, я рассмешил их. Обычно это были москвичи, принесенные к нам течениями арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он показался им смешным и несовместимым с грозным смыслом сказанных слов. В такие минуты я чувствовал нечто похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает обольстить мир чарами вполне блестящих строк. Но москвичей среди моих слушателей было немного, и некоторые из них все-таки попали под удары темных крыльев моего демона, так что я особо не переживал по этому поводу.

Я даже подружился с одним из москвичей. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый, угрюмый парень с очень внимательными глазами и вечно потным ежом. Мне было лестно, что он из тех северян, которые не смеялись над моим выговором, и несомненно был впечатлен моим талантом.

Было в нем что-то военно-детское — только он хотел называться не сыном полка, а сыном отряда.Его любимый эпитет был «несчастный» и относился ко всему, от погоды до кино. Кроме того, у него было необычное хобби.

Он вел досье на каждого мальчика в нашей палате в общей тетради, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо вонючих носков. Он показал мне его конфиденциально, когда мы курили сырые ростовские папиросы в кустах возле столовой. Обо мне было написано следующее:

Симон Левитан.

Обладает способностью говорить голосом подземного мира, что делает его страшным ночью. Это может не только напугать вас до чертиков, но и утешить и вдохновить. Таким образом, он обладает уникальной способностью, близкой к гипнозу. Умеет красиво и заумно выражаться, так что сам себе кажешься некультурным дураком, но когда забывает, то начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз исчезнет.

Я, конечно, все это про себя знал — только немного по-другому сформулировал. Впрочем, я знаю себя уже двенадцать лет, и Владик выделил у меня эту смысловую сущность всего за несколько дней.Более того, за это короткое время он успел сделать то же самое с остальными сожителями, и это, конечно, впечатляло. Наверное, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других особо одаренных людей, и гордиться своим даром надо очень осторожно.

«Ананасовая вода для прекрасной дамы» — сборник рассказов Виктора Пелевина, который вышел в свет в 2010 году. Книга состоит из двух неравных частей, меньшая из которых называется «Механизмы и боги», а большая — «Боги и механизмы». В него входят романы и рассказы. Работа была высоко оценена литературными критиками и вошла в шорт-лист премии «Большая книга».

Авторский сборник

По мнению многих литературоведов, «Ананасовая вода для прекрасной дамы» стала лучшей книгой Виктора Пелевина за последние несколько лет. Читатели могли в полной мере оценить как перекликающиеся друг с другом истории, так и три самостоятельные истории, написанные в лучших традициях «Желтой стрелы». При этом, хотя рассказы были хороши каждый сам по себе, критики отмечали, что их автор добавил, скорее всего, для более солидного объема.

В «Ананасовой воде для прекрасной дамы» Виктор Пелевин намеренно отказывается от своих старательных, но несколько однообразных гэгов, возвращаясь к тональности, в которой его более ранние произведения относились к разряду великих творений.

Создается уверенное впечатление, что оба главных героя писателя имеют много общего с самим автором. В этой статье мы подробно рассмотрим работы, вошедшие в сборник Виктора Пелевина «Ананасовая вода для прекрасной дамы».

«Операция Неопалимая купина»

«Операция Неопалимая купина» — рассказ, вошедший в первую часть книги Пелевина «Ананасовая вода для прекрасной дамы». Главный герой в ней Семен Левитан, у которого очень необычное хобби. С детства он пытался пародировать и подражать голосу известного советского диктора, так часто выступавшего по радио, — Юрия Левитана.

Когда Семен подрастет, он начнет работать в недавно отремонтированной столице России.У Семена была невостребованная в то время профессия — учитель английского языка, но при этом ему без особых проблем удается найти работу. Более того, его знания непосредственно применимы. Он участвует в секретной операции, организованной госбезопасностью. Задача Семена — изобразить голос Божий, с которым он должен сначала спутать, а затем заставить себя подчиняться американскому президенту тех лет — Джорджу Бушу-младшему.

Для Семена оперативно организуют ускоренный курс богословия, так как он вырос в Советском Союзе, не очень разбирается в религиозных вопросах. Эти курсы он проходит на секретной базе, где изучает тексты религиозного содержания, одновременно употребляя наркотики. Во время этого очень необычного для себя опыта он регулярно испытывает сильные мистические переживания.

В ходе операции выясняются неожиданные обстоятельства. Оказывается, аналогичную акцию планируют и американцы, надеясь повлиять на руководителей СССР и России, только ищут человека, который мог бы говорить от имени дьявола.В результате Семен изображает не только Бога, но и черта. Когда операция заканчивается, его талант настолько востребован, что его немедленно отправляют в Израиль. Так он опять работает на какую-то разведку, даже не до конца понимая на какую. Скорее всего, это ЦРУ, считает Семен.

Рассказ написан от лица главного героя с мрачным юмором, который присутствует во многих произведениях писателя. В то же время, в отличие от многих других книг, в этой мистический опыт главных героев укладывается в рамки европейской культуры, которая является монотеистической. В большинстве других своих книг писатель переносит мистический опыт на восточную почву.

Интересно, что Виктору Пелевину пришла в голову идея написать этот рассказ из реального выступления американского президента Джорджа Буша-младшего. Он неоднократно заявлял, что Бог говорил через него, даже утверждая, что это Бог приказал ему атаковать «Аль-Каиду» и Саддама Хусейна. Он часто заручался поддержкой Бога в своих речах, особенно когда дело доходило до начала войны.

«Противовоздушные коды Аль-Эфесби»

Это второй рассказ, вошедший в сборник Пелевина «Ананасовая вода для прекрасной дамы».Он состоит из двух частей. Первый начинается с того, что американцы в Афганистане теряют свою эффективность из-за разоблачений WikiLeaks. Из-за них мировое сообщество постоянно упрекает их в жестоких и бесчеловечных способах ведения войны. Кроме того, они решают использовать автономный искусственный интеллект на базе беспилотных летательных аппаратов.

Стоит отметить, что устройства работают очень эффективно, пока в Афганистан не прибывает агент из России Савелий Скотенков. Его обижают и на Запад, и на Россию, поэтому он начинает использовать надежную защиту от беспилотников.Он пишет на земле лозунги, на которые постоянно вынужден отвлекаться искусственный интеллект. Все это приводит к регулярным авариям этих передовых устройств.

Когда отношения между Америкой и Россией ухудшаются, Скотенкова отзывают, а затем похищают, когда он возвращается на родину. Эта часть примечательна глубокими философскими рассуждениями о возможности появления в будущем искусственного интеллекта.

Под таким названием опубликована вторая часть повести «Противовоздушные коды Аль-Эфесби».В нем Скотенков снова в центре внимания. Почти вся часть состоит из монолога главного героя, написанного в американской тюрьме ЦРУ, в котором его намерены превратить в хронического игрока на курсе валют.

В итоге оказывается, что сам монолог ненастоящий. Примечательно, что сама повесть написана по мотивам «Немецкого реквиема» Борхеса.

«Страж теней»

В книге «Ананасовая вода для прекрасной дамы» выделяются несколько историй. Небольшое произведение под названием «Созерцатель теней» рассказывает о русском проводнике Олеге, живущем в Индии. Он пытается научиться длительным медитациям у собственной тени.

В итоге из-за своих экспериментов он чуть не погибает, а из произведения не остаётся ясного, было ли всё увиденное героем иллюзией или произошло на самом деле.

В рассказе, посвященном попыткам русского человека проникнуть в индийскую культуру, много иронии. В этой части сборника «Ананасовая вода для дамы» Пелевин возвращается к восточной культуре.

«Отморозки»

В рассказе «Тагай» на первый план выходит второстепенный персонаж предыдущего произведения по имени Борис. Он ищет членов таинственной секты Тхага, которые считаются поклонниками индийской богини Кали. Они приносят ей человеческие жертвы.

Борис сам пытается внедриться в эту секту. Ему это удается, но он сам становится следующей жертвой. Этот рассказ из сборника «Ананасовая вода для прекрасной дамы» впервые был опубликован в журнале «Сноб».

«Отель добрых воплощений»

Заключительная работа из этого сборника рассказывает о душе, принадлежащей девушке, которой ее ангел предлагает превратиться в дочь олигарха.

Узнав подробности этой реинкарнации, она отказывается идти на это приключение, в результате чего теряет собственную индивидуальность. Именно в этой истории найдена баночка с ананасовой водой, которая попала в название книги.

(рейтинги: 1 , среднее: 4,00 из 5)

Название: Ананасовая вода для прекрасной дамы (сборник)

О книге «Ананасовая вода для прекрасной дамы (сборник)» Виктор Пелевин

Пожалуй, нет ничего прекраснее, чем несколько рассказов любимого автора под одной обложкой.Настоящий праздник для ума и души. Так что всеми любимый и уважаемый, безмерно талантливый автор Виктор Пелевин продолжает радовать своих читателей маленькими, но такими приятными сюрпризами. В конце 2010 года вышел его очередной сборник рассказов под названием «Ананасовая вода для прекрасной дамы». В книге пять рассказов, на первый взгляд, разной тематики, но все же тесно объединенных тонкой, тонкой философской составляющей.

Коллекция разделена на две части.Первая часть называется «Боги и механизмы». В него вошли два рассказа: «Операция «Неопалимая купина»» и «Противовоздушные коды Аль-Эфесби». Тематическая составляющая больше относится к понятию «механизмы», содержит изрядную долю юмора и иронии. Здесь читатель также получает возможность увидеть нового неожиданного Пелевина и как следует поразмыслить над многими темами.

Вторая часть называется «Механизмы и Боги». В него вошли три рассказа — это: «Тень созерцателя», «Туги» и «Отель добрых воплощений».Его тематическая составляющая больше тяготеет к понятию «Боги». В рассказах львиную долю занимает настоящая метафизика, личный, авторский взгляд Пелевина на проблемы. Стоит отметить, что неподготовленному читателю или тому, кто ранее не был знаком с творчеством автора, эта часть может показаться слишком сложной для понимания.

Однако, несмотря на отсутствие общего сюжета как такового, сборник «Ананасовая вода для прекрасной дамы» сочетает в себе удивительный контраст противоположностей и в то же время необычайную оригинальность столь разноплановых повествований.Каждая история – это маленький, но очень реалистичный, глубокий и цельный мир. Герои, как обычно у Пелевина, все оригинальные, многогранные, являющиеся настоящим воплощением добродетели или истинными коварными злодеями.

Книга «Ананасовая вода для прекрасной дамы» — это не только сборник увлекательных рассказов, это еще и невероятная познавательная литература. Кроме того, действительно мыслящий и чуткий читатель найдет в них невероятное количество поистине богатой пищи для размышлений. А это в современной литературе одно из самых ценных качеств.

Читайте оригинальный и увлекательный сборник рассказов Виктора Пелевина «Ананасовая вода для прекрасной дамы» и наслаждайтесь интересными историями. Наслаждайся чтением.

На нашем сайте о книгах вы можете скачать сайт бесплатно без регистрации или читать онлайн книгу «Ананасовая вода для прекрасной дамы (сборник)» Виктора Пелевина в форматах epub, fb2, txt, rtf, pdf для iPad, iPhone, Android и Киндл. Книга подарит вам массу приятных моментов и истинное удовольствие от чтения.Купить полную версию вы можете у нашего партнера. Также здесь вы найдете последние новости литературного мира, узнаете биографии любимых авторов. Для начинающих писателей есть отдельный раздел с полезными советами и рекомендациями, интересными статьями, благодаря которым вы сами сможете попробовать свои силы в писательстве.

Цитаты из книги «Ананасовая вода для прекрасной дамы (сборник)» Виктор Пелевин

Он сказал, — ответил ангел, — что настоящая Силиконовая долина а-ля русс построена давно — это Рублевка, потому что там у наложниц силиконовая грудь.И производит весьма востребованный продукт — схемы, но не микро, а немного другие. Поэтому возможна значительная экономия средств.

Кто-то сказал, что его ликвидировала ФСБ, потому что он слишком много знал — но это неправдоподобно. В России все и так все знают, и что?

Спать вечно казалось правильным. На самом деле, я пытался делать это каждую ночь, но из-за того, что боялся глотать таблетки или резать себе вены, каждый раз просыпался снова, и с этим ничего нельзя было поделать.

Малобюджетный театр кукол: как будто кто-то взял две перезревшие груши и потрогал под ними распухшими пальцами, изображая ноги.

«Любое место, где эти дерьмоеды проводят более десяти минут, превращается в свалку истории. У этих правителей слова не хватает яиц даже для того, чтобы честно описать наблюдаемую реальность, где и осмысливать. Все, что они могут сделать, это скопировать-вставить чужой тухлый умник, на который давно уже забили даже те французские педики, которые когда-то его придумали… Нет, я вру. Они также могут посчитать, сколько раз слово «который» встречается в предложении…

.

– Если вы родились в империи, вам придется жить в отдаленной провинции у моря. Ну а если бы случилось родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену еще жить в империи надо!

Лист пластика с изображением березового леса, где Абрамович задумчиво прислонился к березе. Кадыров стоит у ближайшей березы, тоже задумчивый и тихий.Фигуры повторяются через каждые несколько деревьев, создавая ощущение целой толпы Абрамовичей и Кадыровых, слушающих пение соловья в весеннем лесу.

Автор утверждает, что российская «распределенная власть» представляет собой нестабильное энергетическое наполнение социального пространства, суть которого заключается в том, что множество разных волков неспешно охотятся на овец, которым законодательно запрещена самооборона.

По словам Шмыги, в те годы, когда Гайдар спасал страну от голода, а Чубайс от холода, Добросвет несколько раз спасал Россию от вторжений из кетаминового космоса и чудовищным усилием сумел удержать зону конфликта в границах собственная психика, которая в результате сильно пострадала.

Ананасовая вода Пелевин. Виктор Пелевин

Виктор Олегович Пелевин

Ананасовая вода для прекрасной дамы (сборник)

Ананасовая вода для прекрасной дамы (сборник)
Виктор Олегович Пелевин

«Война и мир» эпохи, в которой нет «ни мира, ни войны».

Виктор Пелевин

Ананасовая вода для прекрасной дамы

Боги и механизмы

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, его лирические герои и фигуры сказителей.

Операция Неопалимая Купина

Я маленький еврей, написавший Библию.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье по наследству из-за минутной и не совсем искренней близости к власти.Это было просторное и светлое жилище, но в просторе и свете его было отчетливо непередаваемый советский ужас, пронизывающий все постройки того времени.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перебоев, и никто в городе не знал, что дети должны учить украинский язык вместо английского — поэтому меня отдали в английскую спецшколу. По странному стечению обстоятельств в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею никакого отношения к этому художнику. Но, по словам моих родителей, я дальний родственник известного советского радиоведущего Юрия Левитана, который в сороковые годы звучал в выпуске радионовостей.Очень может быть, что именно гены дали мне сильный и красивый голос «загадочного серебряно-ночного тембра», как выразилась безуспешно учившая меня петь школьная учительница музыки.

Документальных подтверждений родства я не видел — архивов у нас не сохранилось. Но семейная традиция заставила маму купить целую коробку пластинок Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что тот же балдахин отраженного величия заразил папу преференсиста пословицей «не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо-ликующий, голос Левитана, я с детства поражался его силе и научился ей подражать. Я запоминал целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие стать на несколько минут рупором воюющей империи. Постепенно я овладел интонационными приемами советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея, — мой хрупкий голос вдруг взорвался раскатом громоподобных слов, словно усиленный всеми танковая мощь Средней Азии.

Родители были очень впечатлены моим талантом подражателя. С другими людьми было немного сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мать, и отец говорили на уже почти вымершем русифицированном идише, который так глупо изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Могу сказать, что я вырос внутри бородатого и не очень смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «навыки стоят этой рыбы».

Этот конкретный одесский жаргон так глубоко впитался в мои голосовые связки, что все мои последующие попытки побороть его оказались безуспешными (забегая вперед скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский) .Поэтому, хотя образ Левитана, которого я изображал, звучал для моих родителей совершенно естественно, он развеселил его до коликов, когда приехал из Ма-а-Асквы. Мне, вязкому, как сгущенка, северный выговор показался до невозможности простоватым.

Летом меня отправили в странный пионерский лагерь, расположенный совсем рядом с домом — его поместили в интернат для глухонемых, который, летом, кажется, увезли на север. В палате пионерлагеря я своим маленьким подарком развлекала более сильных и наглых ребят.

Должен сказать, что я был слабым мальчиком. Сначала родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависели от каких-то небесных обычаев, а свои я еще восполню. Но примерно к шестому классу стало совершенно ясно, что папа создал не Голиафа, а очередного Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия — это судьба. Мой талант к подражанию был единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все же противовес существовал, и гопники с гегемонами меня не слишком часто били — я умел их развлекать.

Сначала я просто читал заученные военные отчеты, полные диких географов — в темной камере звучали непобедимые азиатские заклинания. Но постепенно это надоело моим слушателям, и я начал импровизировать. И тут стали ясны удивительные черты моей волшебной речи.

Любая из страшных историй, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Более того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темные часы после отбоя, вдруг наполнялись жутким многозначительным смыслом, как только я произносил их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что за строгим отрочеством следуют строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато теми же последствиями, что и несоблюдение тюремных табу. Но моя магическая сила ставила меня выше таких правил. В моменты перевоплощения я мог, как они тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно, — и они смирялись с этим, как бы почитая снизошедшего на меня духа.Я, конечно, не стал ставить такие эксперименты в своем обычном худощавом качестве, когда в комнате стало светло.

Была, правда, одна досадная проблема, о которой я уже упоминал. Некоторые парни были невосприимчивы к моей магии. Мало того, я их смешал. Обычно это были москвичи, принесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он показался им смешным и несовместимым с грозным смыслом сказанных слов. В такие моменты я чувствовал что-то похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает соблазнить свет прелестями совершенно блестящих строк.Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них все-таки попали под удары темных крыльев моего демона, так что я особо не переживал по этому поводу.

Я даже подружился с одним из москвичей. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый угрюмый парень с очень внимательными глазами и всегда потным ежом. Мне было лестно, что он был из тех северян, которые не смеялись над моим выговором, и его талант, несомненно, произвел на меня впечатление.

Было в нем что-то военно-детское — только он хотел называться не сыном полка, а сыном отряда.Его любимым эпитетом было слово «жалкий», которое относилось ко всему, от погоды до кино. Кроме того, у него было необычное хобби.

Он вел досье на каждого мальчика из нашей комнаты — в общей тетради, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо пахнущих носков. Он конфиденциально показал мне его, когда мы курили сырые ростовские папиросы в кустах возле столовой. Там обо мне было написано следующее:

Семен Левитан.

У него есть способность говорить голосом загробного мира, из-за чего он пугается по ночам.Это может не только напугать до усрачки, но и утешить, и воодушевить. Таким образом, он обладает уникальной способностью, близкой к гипнозу. Он умеет красиво и заумно выражаться, так что кажешься некультурным дураком, но когда забываешься, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Затем гипноз исчезает.

Я, конечно, и сам все это про себя знал — только немного по-другому сформулировал. Однако я знала себя двенадцать лет, и Владик выделил у меня эту смысловую сущность всего за несколько дней.Более того, за это короткое время он успел сделать то же самое и с другими соседями по комнате, и это, конечно, впечатляло. Возможно, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других особо одаренных людей, и гордиться своим даром надо очень осторожно.

Мы с Владиком переписывались через пару месяцев после лагеря, потом он снова хотел приехать в Одессу, но не смог — и постепенно наша дружба сошла на нет. Я думаю, что последнее письмо было написано мной, тем не менее, но я не уверен.

После школы меня отправили учиться в Московский институт иностранных языков. Мама долго не хотела меня отпускать, ссылаясь на корни, без которых я бы зачахла, но папа, как опытный игрок в преферанс, обыграл ее, ловко выкрутив козырь от Бродского (он был для мамы высшим авторитетом ). Он сказал так:

 — Если ты попал в империю, чтобы родиться, ты должен жить в глухой провинции у моря. Ну а если бы случилось родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену еще жить в империи надо!

Но империя в то время уже дышала ладаном, и пока я учился на иностранных языках, я вообще перестал этим заниматься, после чего циклы Романа Бродского потеряли одну из главных эстетических проекций, а мои карьерные надежды сделали любые смысл.

Про ужас девяностых промолчу. Могу только сказать, что с меня содрали кучу денег за российский паспорт — это была явная несправедливость даже в те бескрайние времена. Правда, в Москве я неплохо выучил английский.

В один прекрасный день, на заре нового тысячелетия, я увидел в зеркале некрасивого лысеющего худощавого мужчину, которого уже довольно сложно было назвать «молодым человеком». Этот убогий низкооплачиваемый субъект жил в съемной избе на станции метро «Авиамоторная» и преподавал английский язык на средних продвинутых курсах, расположенных на Павелецком вокзале, куда ходили технические абитуриенты и мечтательные проститутки.

Рядом со мной работали несколько учителей, в которых я легко мог себя идентифицировать и через десять, и двадцать, и тридцать лет — и это зрелище было настолько унылым, что я начал задумываться, не мог бы я умереть где-нибудь еще.

Подходящий способ, казалось, уснул навсегда. Собственно, я пытался делать это каждую ночь, но так как мне было страшно глотать таблетки или резать вены, я каждый раз просыпался снова, и ничего не мог с этим поделать.

По вечерам читаю французские экзистенциальные романы шестидесятых — целый кабинет достался мне в наследство от капитана, командовавшего атомным ледоколом, утонувшим в моей хате за годы приватизации.От этого чтения у меня в депрессии ненадолго появился благородный европейский налет — но хватило одной поездки в переполненном трамвае, чтобы мыслящий тростник снова превратился в лысого еврея-неудачника.

Мое отчаяние стало все безнадежным — и в высшей точке, когда я всерьез был готов выпить настоящий яд или даже вернуться в Одессу, судьба без всякого предупреждения направила меня на очень крутой маршрут.

Однажды, в августовское воскресенье 2002 года, я шел по Новому Арбату в районе Дома Книги.Машин на улице было необычно мало, а воздух был полон той нежнейшей московской тоски по незаметно ушедшему лету, которая в то же время щемит сердце и примиряет с жизнью. Я был почти в порядке.

Внезапно слева от меня скрипнули тормоза, а рядом остановилась приземистая черная машина с тонированными стеклами — в кино едут гламурные спецагенты, которым мировое правительство доверило рекламу ноутбуков vaio. Заднее стекло слегка скользнуло, и темнота за его спиной позвала:

 — Семен!

У меня сжалось сердце.

Голос тьмы был мне незнаком, но интонации — а я еще кое-что знаю об интонациях — были так, как будто она давно меня хорошо знала, как и положено в темноте. Я отчетливо помню: в первую секунду мне показалось, что за окном таится какой-то забытый древний ужас — то, что мы до сих пор боимся встретить во мраке, хотя его не было миллионы лет.

Видимо, на моем лице отразился испуг.Темнота скорее засмеялась, окно опустилось ниже, и я увидел человека, которого тут же узнал.

Это был Влад Шмыга, мой друг по пионерлагерю. Его внимательные глаза ничуть не изменились, хоть и годами накачивали складки кожи вокруг себя мрачным жиром.

Часть I

БОГИ И МЕХАНИЗМЫ

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, ее лирическими героями и фигурами сказителей.

Операция Неопалимая Купина

Я маленький еврей, написавший Библию.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье по наследству из-за минутной и не совсем искренней близости к власти. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо чувствовался невыразимый советский ужас, пронизывающий все постройки того времени.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перебоев, и никто в городе не знал, что дети должны учить украинский язык вместо английского — поэтому меня отдали в английскую спецшколу. По странному стечению обстоятельств в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею никакого отношения к этому художнику. Но, по словам моих родителей, я дальний родственник известного советского радиоведущего Юрия Левитана, который в сороковые годы звучал в выпуске радионовостей.Очень может быть, что именно гены дали мне сильный и красивый голос «загадочного серебряно-ночного тембра», как выразилась безуспешно учившая меня петь школьная учительница музыки.

Документальных подтверждений родства я не видел — архивов у нас не сохранилось. Но семейная традиция заставила маму купить целую коробку пластинок Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что тот же балдахин отраженного величия заразил папу преференсиста пословицей «не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо-ликующий, голос Левитана, я с детства поражался его силе и научился ей подражать. Я запоминал целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие стать на несколько минут рупором воюющей империи. Постепенно я овладел интонационными приемами советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея, — мой хрупкий голос вдруг взорвался раскатом громоподобных слов, словно усиленный всеми танковая мощь Средней Азии.

Родители были очень впечатлены моим талантом подражания. С другими людьми было немного сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мать, и отец говорили на уже почти вымершем русифицированном идише, который так глупо изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Могу сказать, что я вырос внутри бородатого и не очень смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «навыки стоят этой рыбы».

Именно этот одесский жаргон так глубоко впитался в мои голосовые связки, что все мои последующие попытки побороть его оказались безуспешными (забегая вперед скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский).Поэтому, хотя образ Левитана, которого я изображал, звучал для моих родителей совершенно естественно, он развеселил его до коликов, когда приехал из Ма-а-Асквы. Мне, вязкому, как сгущенка, северный выговор показался до невозможности простоватым.

Летом меня отправили в чужой пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом — его поместили в интернат для глухонемых, который летом, кажется, увезли на север.

Виктор Пелевин

Ананасовая вода для прекрасной дамы

БОГИ И МЕХАНИЗМЫ

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, ее лирическими героями и фигурами сказителей.

Операция Неопалимая купина

Я маленький еврей, написавший Библию.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье по наследству из-за минутной и не совсем искренней близости к власти. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо чувствовался невыразимый советский ужас, пронизывающий все постройки того времени.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перебоев, и никто в городе не знал, что дети должны учить украинский язык вместо английского — поэтому меня отдали в английскую спецшколу. По странному стечению обстоятельств в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею никакого отношения к этому художнику. Но, по словам моих родителей, я дальний родственник известного советского радиоведущего Юрия Левитана, который в сороковые годы звучал в выпуске радионовостей.Очень может быть, что именно гены дали мне сильный и красивый голос «загадочного серебряно-ночного тембра», как выразилась безуспешно учившая меня петь школьная учительница музыки.

Документальных подтверждений родства я не видел — архивов у нас не сохранилось. Но семейная традиция заставила маму купить целую коробку пластинок Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что тот же балдахин отраженного величия заразил папу преференсиста пословицей «не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо-ликующий, голос Левитана, я с детства поражался его силе и научился ей подражать. Я запоминал целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие стать на несколько минут рупором воюющей империи. Постепенно я овладел интонационными приемами советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея — мой хрупкий голос вдруг взорвался раскатом гремящих слов, словно подкрепленный всей танковая мощь Средней Азии.

Родители были очень впечатлены моим талантом подражания. С другими людьми было немного сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мать, и отец говорили на уже почти вымершем русифицированном идише, который так глупо изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Могу сказать, что я вырос внутри бородатого и не очень смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «навыки стоят этой рыбы».

Именно этот одесский жаргон так глубоко впитался в мои голосовые связки, что все мои последующие попытки побороть его оказались безуспешными (забегая вперед скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский).Поэтому, хотя образ Левитана, которого я изображал, звучал для моих родителей совершенно естественно, он развеселил его до коликов, когда приехал из Ма-а-Асквы. Мне, вязкому, как сгущенка, северный выговор показался до невозможности простоватым.

Летом меня отправили в чужой пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом — его поместили в интернат для глухонемых, который летом, кажется, увезли на север. В палате пионерлагеря я своим маленьким подарком развлекала более сильных и наглых ребят.

Должен сказать, что я был слабым мальчиком. Сначала родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависели от каких-то небесных обычаев, а свои я еще восполню. Но примерно к шестому классу стало совершенно ясно, что папа создал не Голиафа, а очередного Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия — это судьба. Мой талант к подражанию был единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все же противовес существовал, и гопники с гегемонами меня не слишком часто били — я умел их развлекать.

Сначала я просто читал заученные военные отчеты, полные диких географов — в темной камере звучали непобедимые азиатские заклинания. Но постепенно это надоело моим слушателям, и я начал импровизировать. И тут стали ясны удивительные черты моей волшебной речи.

Любая из страшных историй, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Более того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темные часы после отбоя, вдруг наполнялись жутким многозначительным смыслом, как только я произносил их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что за строгим отрочеством следуют строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато теми же последствиями, что и неуважение к тюремным табу. Но моя магическая сила ставила меня выше таких правил. В моменты перевоплощения я мог, как они тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно, — и они смирялись с этим, как бы почитая снизошедшего на меня духа.Я, конечно, не стал ставить такие эксперименты в своем обычном худощавом качестве, когда в комнате стало светло.

Была, правда, одна досадная проблема, о которой я уже упоминал. Некоторые парни были невосприимчивы к моей магии. Мало того, я их смешал. Обычно это были москвичи, принесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он показался им смешным и несовместимым с грозным смыслом сказанных слов. В такие моменты я чувствовал что-то похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает соблазнить свет прелестями совершенно блестящих строк.Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них все-таки попали под удары темных крыльев моего демона, так что я особо не переживал по этому поводу.

Я даже подружился с одним из москвичей. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый угрюмый парень с очень внимательными глазами и всегда потным ежом. Мне было лестно, что он был из тех северян, которые не смеялись над моим выговором, и его талант, несомненно, произвел на меня впечатление.

Было в нем что-то военно-сиротское — только хотел он называться не сыном полка, а сыном отряда.Его любимым эпитетом было слово «жалкий», которое относилось ко всему, от погоды до кино. Кроме того, у него было необычное хобби.

На каждого мальчика из нашей комнаты он вел досье — в общей тетрадке, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо пахучих носков. Он конфиденциально показал мне его, когда мы курили сырые ростовские папиросы в кустах возле столовой. Там обо мне было написано следующее:

Семен Левитан.

У него есть способность говорить голосом загробного мира, поэтому он пугается ночью.Это может не только напугать до усрачки, но и утешить, и воодушевить. Таким образом, он обладает уникальной способностью, близкой к гипнозу. Он умеет красиво и заумно выражаться, так что кажешься некультурным дураком, но когда забываешься, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Затем гипноз исчезает.

Я, конечно, и сам про себя все это знал — только немного по-другому сформулировал. Однако я знала себя двенадцать лет, и Владик выделил у меня эту смысловую сущность всего за несколько дней.Более того, за это короткое время он успел сделать то же самое и с другими соседями по комнате, и это, конечно, впечатляло. Возможно, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других особо одаренных людей, и гордиться своим даром надо очень осторожно.

Мы с Владиком переписывались через пару месяцев после лагеря, потом он снова хотел приехать в Одессу, но не смог — и постепенно наша дружба сошла на нет. Я думаю, что последнее письмо было написано мной, тем не менее, но я не уверен.

После школы меня отправили учиться в Московский институт иностранных языков. Мама долго не хотела меня отпускать, ссылаясь на корни, без которых я бы зачахла, но папа, как опытный игрок в преферанс, обыграл ее, ловко выкрутив козырь от Бродского (он был для мамы высшим авторитетом ). Он сказал так:

Если рождается империя, нужно жить в отдаленной провинции у моря. Ну а если бы случилось родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену еще жить в империи надо!

Виктор Пелевин

Ананасовая вода для прекрасной дамы

БОГИ И МЕХАНИЗМЫ

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, ее лирическими героями и фигурами сказителей.

Операция Неопалимая купина

Я маленький еврей, написавший Библию.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье по наследству из-за минутной и не совсем искренней близости к власти. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо чувствовался невыразимый советский ужас, пронизывающий все постройки того времени.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перебоев, и никто в городе не знал, что дети должны учить украинский язык вместо английского — поэтому меня отдали в английскую спецшколу. По странному стечению обстоятельств в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею никакого отношения к этому художнику. Но, по словам моих родителей, я дальний родственник известного советского радиоведущего Юрия Левитана, который в сороковые годы звучал в выпуске радионовостей.Очень может быть, что именно гены дали мне сильный и красивый голос «загадочного серебряно-ночного тембра», как выразилась безуспешно учившая меня петь школьная учительница музыки.

Документальных подтверждений родства я не видел — архивов у нас не сохранилось. Но семейная традиция заставила маму купить целую коробку пластинок Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что тот же балдахин отраженного величия заразил папу преференсиста пословицей «не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо-ликующий, голос Левитана, я с детства поражался его силе и научился ей подражать. Я запоминал целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие стать на несколько минут рупором воюющей империи. Постепенно я овладел интонационными приемами советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея — мой хрупкий голос вдруг взорвался раскатом гремящих слов, словно подкрепленный всей танковая мощь Средней Азии.

Родители были очень впечатлены моим талантом подражания. С другими людьми было немного сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мать, и отец говорили на уже почти вымершем русифицированном идише, который так глупо изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Могу сказать, что я вырос внутри бородатого и не очень смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «навыки стоят этой рыбы».

Именно этот одесский жаргон так глубоко впитался в мои голосовые связки, что все мои последующие попытки побороть его оказались безуспешными (забегая вперед скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский).Поэтому, хотя образ Левитана, которого я изображал, звучал для моих родителей совершенно естественно, он развеселил его до коликов, когда приехал из Ма-а-Асквы. Мне, вязкому, как сгущенка, северный выговор показался до невозможности простоватым.

Летом меня отправили в чужой пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом — его поместили в интернат для глухонемых, который летом, кажется, увезли на север. В палате пионерлагеря я своим маленьким подарком развлекала более сильных и наглых ребят.

Должен сказать, что я был слабым мальчиком. Сначала родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависели от каких-то небесных обычаев, а свои я еще восполню. Но примерно к шестому классу стало совершенно ясно, что папа создал не Голиафа, а очередного Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия — это судьба. Мой талант к подражанию был единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все же противовес существовал, и гопники с гегемонами меня не слишком часто били — я умел их развлекать.

Сначала я просто читал заученные военные отчеты, полные диких географов — в темной камере звучали непобедимые азиатские заклинания. Но постепенно это надоело моим слушателям, и я начал импровизировать. И тут стали ясны удивительные черты моей волшебной речи.

Любая из страшных историй, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Более того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темные часы после отбоя, вдруг наполнялись жутким многозначительным смыслом, как только я произносил их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что за строгим отрочеством следуют строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато теми же последствиями, что и неуважение к тюремным табу. Но моя магическая сила ставила меня выше таких правил. В моменты перевоплощения я мог, как они тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно, — и они смирялись с этим, как бы почитая снизошедшего на меня духа.Я, конечно, не стал ставить такие эксперименты в своем обычном худощавом качестве, когда в комнате стало светло.

Была, правда, одна досадная проблема, о которой я уже упоминал. Некоторые парни были невосприимчивы к моей магии. Мало того, я их смешал. Обычно это были москвичи, принесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он показался им смешным и несовместимым с грозным смыслом сказанных слов. В такие моменты я чувствовал что-то похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает соблазнить свет прелестями совершенно блестящих строк.Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них все-таки попали под удары темных крыльев моего демона, так что я особо не переживал по этому поводу.

Я даже подружился с одним из москвичей. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый угрюмый парень с очень внимательными глазами и всегда потным ежом. Мне было лестно, что он был из тех северян, которые не смеялись над моим выговором, и его талант, несомненно, произвел на меня впечатление.

Тематическое оглавление (Обзоры и критика: литература)
  предыдущая тема ………………………………… следующая тема
  предыдущая по другим темам …………… следующая по другим темам

7 декабря , в продаже появилась новая книга Пелевина.Название не имеет ничего общего с содержанием. Книга состоит из 3 частей. Один рассказ, что-то вроде рассказа, три рассказа.

Пелевин выработал свой стиль: смесь сарказма и иронии по поводу российской и мировой политики, экономики, социального положения и эзотерики. В самом общем виде у автора одна мысль — все, что происходит в мире, ужасно, но не хуже того, что человек смертен. Единственная реальность — это ничто, из которого произошли мир и каждый человек и куда все уйдет.Промежуток, который мы считаем своей жизнью или даже жизнью Вселенной, мал по сравнению с вечностью, поэтому нет смысла ни о ком беспокоиться.

В каждой его работе эти компоненты перемещаются в разных пропорциях. Иногда лучше, иногда хуже. Мне кажется, у него лучше получается, когда на 90 процентов преобладает один компонент. Например, рассказы в этой книге почти полностью посвящены мистике или эзотерике.

Первая история называется Operation Burning Bush (Горящий куст).

Главный герой — Семен Левитан. Он из Одессы. Он с детства подражал диктору Левитану и научился говорить загробным голосом, вводя слушателей в легкий транс. Единственное, что портило впечатление, так это неистребимый еврейский акцент, который смешил детей из Москвы. Одним из таких мальчиков был Владик Шмыга. Он любил следить за всеми и писать в блокноте. Они с Семеном даже немного подружились. Потом Семен окончил Московский институт иностранных языков, стал преподавателем на платных курсах, не женился, дожил до 40 лет.Он считал свою жизнь пустой, себя неудачником. Однажды на улице он встретил Шмыгу. Он предложил ему сесть в машину. Выяснилось, что мальчишка Владик не зря всех записывал в блокнот — к 40 годам он стал генералом ФСБ. В машине Семену вкололи в шею. Так Левитан оказался на секретной базе ФСБ. С тех пор его жизнь изменилась необратимо.

В зуб вживлен радиоприемник. Второй такой же был в зубе президента США Джорджа Буша-младшего.Куст. Он был установлен дантистом на невидимом фронте. Дело в том, что Буш искренне верил, что может общаться с Богом. Имплантационная методика дала такую ​​возможность. Но надо было сделать так, чтобы Буш ничего не заподозрил: ведь он только притворяется перед публикой дураком, а на самом деле — умный и тонкий человек. Но американцы любят обычных парней — вот его команда и постаралась. Все «бушизмы», например, придумали в специальном отделе.

Нужно было, чтобы тот, кто будет изображать Бога для Буша, сам верил, что он Бог.Семен хорошо говорил по-английски, у него был особенный голос, приветствовался даже еврейский акцент. Оставалось только внушить ему доверие.

Для этого Левитан должен был найти Бога. Разработана специальная методика обучения. Семен пил специальный состав из разных наркотиков, но обязательно на квасе для патриотизма и погружая в закрытый сосуд с соленой водой для сенсорной депривации. Через короткое время он перестал чувствовать свое тело, начались галлюцинации, при этом ему через зубоприемник читали всевозможные богословские и религиозные тексты, стихи.Наконец, к нему пришло ощущение Бога. Он испытал экстаз, шок, переосмыслил всю свою жизнь. При этом Семен до сих пор не знает, было ли обретение Бога результатом психоделических манипуляций или так оно и было на самом деле: ведь Бог может выбрать любой способ явиться человеку.
После этого Левитана связали с Бушем, и Буш поверил, что разговаривает с Богом. Семен должен был разговаривать с ним на общие темы, а инструкции Бушу давали «ангелы», которым нужно было подчиняться.Так Буш начал войну в Ираке, Афганистане и других. Но ближе к концу своего второго срока Буш признался и рассказал историю о комнате Гагтунгра (демона из андреевской «Розы мира») в Кремле. Оказывается, не только нам удалось повлиять на поведение американского президента с помощью фальшивых потусторонних сил, но и американцы уже давно делают то же самое с нашими правителями! Началось со Сталина, который в конце жизни, начитавшись после Андреева, захотел поговорить с Сатаной.Для этого в Грановитой палате оборудовали специальное помещение, куда и поставили трон. Хитрый Берия обратил прихоть Мастера в свою пользу. Как только кто-то садился на трон, загорался свет и по установившейся динамике шла «динамика сатаны», давая советы Сталину. Когда Берия пал, человек, выступавший от имени Сатаны, сбежал за границу и все рассказал американцам. Они нашли канал и стали ждать, пока Хрущев захочет сесть на трон и узнать, что слышал Сталин.И вот все наши правители сидели на этом троне, а «сатана» говорил им, что делать. Так что и Карибский кризис, и Афганистан, и перестройка — все это пошло оттуда.

Когда Шмыга узнал об этой истории, он был невероятно взволнован. Он объяснил, что не может так просто говорить о том, что всю нашу политику продиктовал лжесатана, но если президент России услышит самого Сатану, а потом ему дадут запись, то он поверит. Сатане снова пришлось работать Семену. Для этого ему пришлось вжиться в образ Нечистого.

Немало страниц посвящено тому, что он пережил и испытал. Он понимал связь между Богом, человеком и сатаной, а сам не помнил, как произнес текст, предложенный Шмыгой.

Но зло задумал Шмыга. Он не собирался никому говорить, что Сатана не существует. Шмыга устроил нападение чеченцев на свою секретную базу, чтобы замести следы. Они там всех победили, других сотрудников убили, а Семена передали американцам.

Шмыга приватизировал канал связи с президентом.За большие деньги «Сатана» теперь давал указания, нужные олигархам, бандитам и т. д. Голос Семена записывали на пленку и использовали для приведения президента в нужное состояние.

Семена сейчас держат в Израиле, на Мертвом море, на случай повторного избрания религиозного президента в США. Он продолжает ежедневно общаться в своей бане с Богом, и больше ему ничего не нужно.

Пелевин Ананасовая вода для прекрасной дамы. «Ананасовая вода для прекрасной дамы», Виктор Пелевин

«Ананасовая вода для прекрасной дамы» — Сборник рассказов Виктора Пелевина, увидевших свет в 2010 году.Книга состоит из двух неравных частей, меньшая из которых называется «Механизмы и боги», а большая — «Боги и механизмы». Он включает в себя рассказ и рассказы. Произведение получило высокую оценку литературоведов и вошло в шорт-лист премии «Большая книга».

Авторский сборник

По мнению многих литературоведов, «Ананасовая вода для отличной дамы» стала лучшей книгой Виктора Пелевина за последние несколько лет. Читатели могли в полной мере оценить как перекликавшиеся между собой истории, так и три самостоятельные истории, написанные в лучших традициях «Желтой стрелы.В то же время, хоть и были хорошие рассказы, критики отмечали, что автор добавил их, скорее всего, для более солидного тома. но несколько монотонных гэгов, возвращающих к тональности, в которой его более ранние произведения относились к разряду великих творений.

Создается уверенное впечатление, что оба главных героя писателя имеют много общего с самим автором.В данной статье рассмотрим произведения, вошедшие в сборник Виктора Пелевина «Ананасовая вода для отличной дамы».

«Операция Неопалимая купина»

«Операция Неопалимая купина» — рассказ, вошедший в первую часть книги Пелевина «Ананасовая вода для превосходной дамы». Главный герой в ней Семен Левитан, у которого очень необычное хобби. Он с детства пытается пародировать и имитировать голосование известного советского оратора, который так часто выступал по радио, — Юрия Левитана.

Когда Семен подрастет, он начнет работать в столице России, недавно пережившей перестройку. Семена маловостребованная профессия — учитель английского языка, но работать в этом случае без проблем сложно. Более того, его знания непосредственно применяются. Он участвует в секретной операции, организующей государственную безопасность. Задачей семени становится образ голоса Божия, которого он должен сначала запутать, а потом заставить подчиняться американскому президенту тех лет — Джорджу Бушу.

Для семени оперативно организовать ускоренный курс обучения богословию, так как оно выросло в СССР, это не один из религиозных вопросов. Эти курсы он проходит на секретной базе, изучает тексты религиозного содержания, параллельно употребляя наркотики. При этом он регулярно испытывает сильные мистические переживания.

В ходе операции обнаруживаются непредвиденные обстоятельства. Оказывается, аналогичную кампанию планируют и американцы, рассчитывая повлиять на руководителей СССР и России, только ищут человека, который мог бы вещаться от имени дьявола.В результате Семен изображает не только Бога, но и черта. Когда операция заканчивается, его талант оказывается настолько востребованным, что его тут же переправляют в Израиль. Вот он и работает опять на какой-то разведке, даже не понимая какой. Скорее всего, это ЦРУ, — говорит Семен.

Рассказ написан от лица главного героя с мрачным юмором, который присутствует во многих произведениях писателя. В то же время, в отличие от многих других книг, в этой мистические переживания главных героев укладываются в рамки европейской культуры, которая является монотеистической.В большинстве других книг писатель переносит свой мистический опыт на восточную почву.

Интересно, что идею написания этой истории Виктор Пелиевин почерпнул из реального выступления американского президента Джорджа Буша. Тот неоднократно заявлял, что через него говорит Бог, даже утверждая, что именно Бог приказал ему атаковать «Аль-Каиду» и Саддама Хусейна. Он часто получал поддержку Бога в своих речах, особенно когда речь шла о начале войны.

«Аль-Эуфессби Знит Коды»

Это второй рассказ, который входит в сборник Пелевина «Ананасовая вода для прекрасной дамы».В нем две части. Первая начинается с того, что американцы в Афганистане лишены своей эффективности из-за разоблачения WikiLeaks. Из-за них мировое сообщество постоянно упрекает их в жестоких и бесчеловечных способах ведения войны. кроме того, они решают использовать автономный искусственный интеллект на базе беспилотных летательных аппаратов.

Стоит отметить, что устройства работают очень эффективно, пока в Афганистан не прибудет Совелий Скотенков.Он обижен и на запад и на Россию, поэтому начинает использовать надежную защиту от дронов.Он пишет лозунги на земле, которую искусственному интеллекту постоянно приходится отвлекать. Все это приводит к регулярным авариям этих передовых устройств.

Когда отношения между Америкой и Россией ухудшаются, Скотенков откликается, а после похищения возвращается на родину. Эта часть примечательна глубокими философскими рассуждениями о возможности появления в будущем искусственного интеллекта.

Под этим названием выходит вторая часть рассказа «Зенитные коды Аль-Эуфессби».Получается оказаться в центре внимания. Почти вся часть состоит из монолога главного героя, написанного в американской тюрьме ЦРУ, в котором он намерен превратить его в хронического игрока в ходе валют.

В итоге оказывается, что сам монолог ненастоящий. Примечательно, что сама повесть написана по мотивам «Немецкого реквиема» Борхеса.

«Имеющая значение тень»

Особняк в книге «Ананасовая вода для прекрасной дамы» стоит несколько этажей.В небольшом произведении под названием «Зрелость тени» рассказывается о русском проводнике Олеге, живущем в Индии. Он пытается научиться длительным медитациям в собственной тени.

В итоге из-за своих экспериментов он чуть не погибает, а из произведения не остаётся ясного, всё ли увиденное героем, иллюзия или произошло на самом деле.

В рассказе много иронии посвящено попыткам русского человека проникнуть в индийскую культуру. В этой части сборника «Ананасовая вода для барыни» Пелевин возвращается к восточной культуре.

«Тага»

В повести «Тага» на первый план выходит второстепенный персонаж предыдущей Работы по имени Борис. Он ищет членов таинственной секты Таге, которые считаются поклонниками индийской богини Кали. Они приносят ей человеческие жертвы.

Борис сам пытается проникнуть в эту секту. Ему это удается, но он сам становится следующей жертвой. Этот рассказ из сборника «Ананасовая вода для прекрасной дамы» впервые увидел свет в журнале «Сноб».

«Отель добрых воплощений»

В финальном произведении этого сборника рассказывается о душе, принадлежащей девушке, которую ее ангел предлагает превратить в дочь олигарха.

После того, как она узнает подробности этого перевоплощения, отказывается идти на это приключение и в конце концов теряет собственную личность. Именно в этом рассказе в названии книг встречается банка с ананасовой водой.

Виктор Пелевин

Ананасовая вода для прекрасной дамы

Боги и механизмы

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, высказанные героями книги, ее лирическими героями и фигурами повествователя.

Горящая Операция стирки

Я Маленький Еврей, Написавший Библию.

Итак, вы знаете, что меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, которую отдали моей семье из-за минутной и не совсем искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете явно присутствовал непередаваемый советский ужас, пропитавший всю конструкцию порами.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского детям надо учить украинский — вот и отдали в английскую спецшколу. По странному стечению обстоятельств, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным Краем» кисти одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Но если верить родителям, я дальний родственник известного советского радиоведущего Юрия Левитана, который в сороковых годах озвучивал на радио сводку Информбюро.Очень может быть, что гены подарили мне сильный и красивый голос «Таинственный серебряно-ночной тембр», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно обучавшая меня пению.

Документальных свидетельств не видел — архивов не сохранилось. Но семейная легенда заставила маму купить целую коробку пластинок Левитана на гибких пластинах, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что та же самая модель отраженного величия заразила Папу Преферансиста высказыванием «Я не играю, а счет ведет.»

Слушая объемную, как бы неторопливую, неторопливую левитана, я нацелился на его силу и научился ей подражать. Я вспомнил полные военные сводки и получил странное, почти демоническое удовольствие от того, что стал на несколько минут рулевой силой фирмы Empire. Постепенно я освоил интонационные приемы советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик Коррекции — мой быстрый голос вдруг взрывал раскат громоподобных слов, словно поддерживаемый всей танковой мощью. Средней Азии.

Родители очень впечатлены моим талантом моделирования. С другими людьми было немного сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И Мама, и Отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, на котором так многозначительно изображают всех сказочников еврейских анекдотов. У меня, можно сказать, и вырос внутри бородатый и не слишком смешной анекдот, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «Skilki Catus Tsei Fish».

Этот специфический одесский Парланс настолько глубоко впитался в мои голосовые связки, что все последующие попытки побороть его оказались безуспешными (забегая вперед скажу, что густая тень Идиши легла не только на мой русский, но и на мой английский ).Поэтому, по крайней мере, Левитан-изображенный мной звучал для моих родителей совершенно естественно, он был смикширован от Маа-Асквы до Колика. Мне их вредный, как сгущенка, северный выговор показался неспособностью к простоватости.

Летом меня отправили в странный пионерский инлаер, расположенный совсем рядом с домом — его разместили в интернате для глухонемых, который на лето, надо подумать, отвезли в север. В палате пионерлагеря я своим маленьким подарком развлекала более сильных и наглых ребят.

Должен сказать, что я был слабым мальчиком. Сначала родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависят от каких-то небесных обычаев, и я тоже приду своим. Но примерно к шестому классу стало совершенно ясно, что папа создал не Голиафа, а другого Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия — это судьба. Мой талант моделирования оказался единственным угнетением жестокого приговора природы. Но все же противовесы существовали, и гопники с Гегемонией били меня не слишком часто — я мог их развлекать.

Сначала я просто читал надоевшие наизусть, Военный призыв, Перебирая дикую геограмму — в Темной палате звучали непобедимые азиатские заклинания. Но постепенно моим слушателям это надоело, и я начал импровизировать. И тут обнаружились удивительные черты моей волшебной речи.

Любая из страшилок, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Тем более, что самые простые слова, стоящие перед моими товарищами по палате в темный час После копейки, вдруг наполнившиеся страшным осмысленным смыслом, стоили того, чтобы произнести их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что в подростковой среде действуют строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато теми же последствиями, что и неуважение к тюремной табл. Но моя магическая сила ставила меня выше таких правил. В моменты олицетворения я мог, как тогда выражался, «кабинетить» без всяких последствий, говоря кого угодно, — и при этом выветривался, как бы чтил Дух, спустившийся на меня. Я, конечно, не стал ставить такие эксперименты в своем обычном стройном качестве, когда в палате стало светло.

Была, правда, одна досадная проблема — я об этом упоминал. У некоторых парней был иммунитет к моей магии. Более того, я их смешал. Обычно это были москвичи, переносившиеся за нами потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он казался смешным и несовместимым с Грозным смыслом произносимых слов. В такие моменты я чувствовал нечто похожее на трагедию поэта, которому легкая лепка мешает сиянию света гениальных строк. Но москвичей среди моих слушателей было немного, и некоторые из них пали под ударами темного крыла моего демона, так что я особо не беспокоился по этому поводу.

Я даже подружился с одним из москвичей. Его звали Влад Смыга. Это был толстый угрюмый парень с очень внимательными глазами и вечно потным ежом. Меня украли, что он был из тех северян, которые не смеялись над моим выговором, и несомненно впечатлял мой талант.

В нем было что-то военно-сиротское — только хотел назвать не сыном полка, а сыном прогр. Любимым его эпитетом было слово «бедный», применявшееся ко всему, от погоды до кино.Кроме того, у него было необычное хобби.

Он вел свое дело на каждого мальчика из нашей палаты — в общей тетради, которую хранил в сумке с грязным мочком Под защитой нескольких особо хрупких носков. Я признался в этом конфиденциально, когда мы курили сырые ростовские папиросы в кустах возле столовой. Обо мне там было написано как:

Семен Левитан.

Обладает способностью говорить голосом морбонского мира Почему по ночам ужасно делается. Может не только напугать, но и утешить, и вдохновить.Таким образом, он обладает уникальной способностью, близкой к гипнозу. Он способен красиво и буднично выражаться, так что видишь себя непредельным дураком, но когда его забывают, он начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Затем гипноз исчезает.

Я, конечно, и сам все это знал — только немного по-другому сформулировал. Однако я была знакома с собой двенадцать лет, и эту смысловую сущность Владик выделил у меня всего за несколько дней. Более того, за этот короткий срок он успел сделать то же самое с остальными соседями по палате, и это, конечно, впечатлило.Наверное, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других конкретных людей, и гордиться своим даром надо очень осторожно.

Мы с Владимиром переписывались через пару месяцев после лагеря, потом он хотел снова приехать в Одессу, но не смог — и постепенно наша дружба сошла на нет. Кажется, последнее письмо я все-таки написал, но не уверен.

После школы меня отправили учиться в Московский институт иностранных языков. Мама долго не хотела меня отпускать, ссылаясь на корни, без которых я блек, но папа, как опытный игрок в преферанс, обыграл ее, перехитрив козырную цитату из Бродского (он был для мамы старшим власть).Он так и сказал:

Если выпало в империю родиться, нужно жить в глухой провинции у моря. Ну а если выпало родиться в глухой провинции у моря? Значит, семя должно жить в империи!

Виктор Пелевин «Ананасовая вода для прекрасной дамы» — М.: Эксмо, 2011. — 352 с. Тираж 15 000 экземпляров.

Каждая встреча с новой книгой Виктора Пелевина — радость для читателя.
Ожидание новых историй от талантливого рассказчика уже дорого стоит.А читатели-почитатели знают, чего можно ожидать от новых текстов Пелевина.
В первую очередь речь пойдет о фундаментальных вопросах бытия. Восприятие мира и проверка истинности этого восприятия. Совершенствуйте невероятные механизмы, скрытые за общепринятыми декорациями реальности. Существование души, другой день ее пути (даже если это наркотический трип), пересечение различных восточных верований. Сила человеческой мысли, сила звучащего слова…
И в новой книге все это есть.

В то же время работа Пелевина вызывает массу нареканий.
В чем его только не обвиняют: в богохульстве и пропаганде восточных религий, в упрощении сложнейших богословских вопросов и в излишней насыщенности текста малоизвестными терминами, требующими от читателя широкой эрудиции.
Упрекают и в пропаганде наркотиков, забывая о суфийской поэме-мансави «Выдуманное тащиние» великого персидского поэта тринадцатого века (родившегося в Афганистане) Джалаладдина Руми.В исламской мистической поэзии опьянение было метафорой духовного экстаза, и никому не приходило в голову обвинять Руми в пропаганде запрещенных шариатом веществ, ибо в традиционных обществах Чиновник был поэтом и воином.
Конечно, эти книги не для «ленивого ума».
Каждая история, рассказанная Пелевиным, требует осмысления.

В первой части («Боги и механизмы») читатель знакомится с Семеном Левитаном, единственный талант которого — дар имитации торжественного диктата своего диктатора.А обычный учитель английского вступает в секретную спецоперацию по манипулированию президентом США. Он должен вещать от имени Бога. Но чтобы быть убедительным в своей роли, нужно познать (пережить) Бога в себе. С помощью сложных технологий и наркотических веществ Семён изо дня в день пытается приблизиться к Богу. Фоном служат цитаты из Бердяева («Низкодолгое человеческое состояние господства неприменимо к Богу. Бог не господин и не властвует. Богу не присуща никакая власть.Ему не свойственна воля к власти. Он не требует рабского поклонения бойне. Бог есть свобода. Он освободитель, а не господин. Бог дает ощущение свободы, а не подчинения…») и Даниила Андреева (одна из важных составляющих сюжета — представление Андреевой о сатане, которого он назвал в «Розе мира» по имени «Гагтунгр «).
Правители самых могущественных стран мира, по мысли Пелевина, получают прямые указания от Бога или Сатаны (со спецслужбами противника).
И Семен начинает размышлять о Троице Люцифера или о новейшем Визроаре Отечества. Оказывается витроар — это демон воинствующей государственности. И имя ему: Джумулякре Первый — Русский Волшебник Эпохи Информационных Войн. Он, конечно, не такой миверсарий, как грузин или эстонец, но обещает вырасти настоящим монстром, потому что в нынешней Москве у него много талантливых кадров…
И чинуш из разного рода российских присутствий, ссылается Семён к термину Даниила Андреева из «Розы Мира» — «великие демоны макрографов».
Разве читатель не может не восхищаться таким едким пальто?

Второй рассказ — «Зенитные коды Аль-Эуфессби» возвышается до гениальной символики.
Российский сотрудник внешней разведки Совелиус Скотенков введен в ряды афганских талибов. Ранее он читал в дипломатической академии курс лекций под названием «Основы криптодискурса». В этом курсе говорилось, что любой дипломатический или журналистский дискурс всегда имеет два уровня:

один). Внешний, формально-фактический (геополитический).
2). «Сущностное» — это реальное энергетическое наполнение дискурса, метатекст.

Манипуляции фактами служат просто внешним оформлением энергетической сути каждого высказывания. Представьте, к примеру, что прибалтийский дипломат (которого Пелевин относит к «прибалтийскому пратоу») говорит вам в приемной посольства:

Сталин, в широкой исторической перспективе, такой же, как Гитлер, и СССР такой же как фашистская Германия, только с азиатским оттенком. А Россия, как правопреемница СССР, сегодня — это фашистская Германия.На эссенциальном и энергетическом уровне эта фраза имеет примерно такую ​​проекцию:

«Ванька, стой раком. Я на тебе катаюсь по Европе, а ты будешь чистить мне ботинки по десять евро сцен в день.»

На этом уровне ответ, конечно:

«Отстой, Чимо Болотная, тогда Наля тебе масло — а если хорошо отсосешь, может быть, я куплю маленькую кильку. А ведь у тебя был свой легион СС, еврей все равно будет у тебя в жопе, а так тебе надо.»

Но на геополитическом уровне сущностный ответ переводится так:

Извините, но это предпочтительная концепция.Советский Союз Во время Второй мировой войны он сделал большую тяжесть борьбы с нацизмом, и в настоящее время Россия является важнейшим экономическим партнером объединенной Европы. И любая попытка поставить под сомнение освободительную миссию Красной Армии есть преступное бесстыдство, такое же отвратительное, как и отрицание Холокоста.

Традиционная беда российской дипломатии — смешение уровней дискурса.
Итак, Савелий Скотенков нашел свой метод борьбы с БПЛА (беспилотными летательными аппаратами).И умело уничтожал эти дроны, вооруженные ракетами и высокоточными бомбами. Полностью компьютеризированное управление БПЛА неизбежно терпело неудачу, когда оптика этого аппарата появлялась в поле «зрения» оптики на английском языке. И вот эти квазиэтические отрывки (повстанцы называли их сурами) были составлены аль-Эуфесеби прямо в полевых условиях и без участия третьих лиц. Тексты очень близки к основному языку Савелии Скотенкова. От этих текстов компьютеры, управляющие БПЛА, зависли.Таким образом, Аль-Эуфесеби лично уничтожил 471 дрон, после чего Совелиус стал называть «землю асом» и сравнивать то с Гансом-Ульрихом Руделем, то с Буби Хартманом.

Пелевин в этом рассказе задает себе важный вопрос:
«Куда ушла романтическая сила, удар нашего двадцатого века?»

Ответ выглядит так:
«Если всем людям суждено вместе известная сумма Счастья и горя, тем хуже будет на душе, тем беззаботнее будет чья-то радость, только по той причине, что горе и счастье возникают только относительно друг друга.
Весь ХХ век мы, русские дураки, были генератором, производившим счастье западного мира. Мы сделали это из их горя. Мы были галерейными рабами, которые, сидя в переполненном трюме, солнечным утром двигали мир, умирая в темноте и вони. Чтобы сделать еще одну половину планеты с полюсом счастья, мы повернулись к полюсу страдания.

Во второй части книги («Механизмы и боги») текст разбит на три повествования.

В первом рассказе («Созерцатель теней») полночный русский искатель духовного просветления работает в Индия гид-переводчик в богатых туристов.В одном из таких путешествий он встречает упоминание об отшельнике, который мог говорить с собственной тенью. Он интересуется идеей и передает практику медитации.
А вот если рассказать подробнее — то слишком много места займет мой отзыв.

Очередная история «Тага». Считается, что тхаге, или фансигары, как их называли на юге Индии, — это секта воров-воров, существовавшая с седьмого по девятнадцатый век. Тагов было много тысяч. Они грабили караваны и одиноких путников, имели шпионов-осведомителей на всех базарах и покровителей среди махараджей.Каждое его убийство посвящалось богине Кали и обязательно отдавало часть носимого в ее храме. Во время Бородинского сражения погибло сорок тысяч русских воинов, но в том же 1812 году в Индии Таге без всяких насосов задушили на дорогах ровно столько же. А всего, по самым скромным подсчетам Тхаги, в жертву богине Кали было принесено более двух миллионов человек! Эта история рассказывает о русских последователях этого тайного учения.

Последний (самый короткий — менее двадцати пяти страниц) текст «Отель добрых воплощений».Этот диалог еще не осуществил души и того ангела, который привел ее к моменту зачатия тела. В этом коротком тексте читатель видит обобщение космологии Пелевина.

Надеюсь, что человек, еще не знакомый с творчеством Виктора Пелевина, после ознакомления с этим «дайджестом» захочет прочитать книгу полностью.
Это того стоит.

отзывов

Привет, Маган.

А со мной, при всем неверии и бесчестной любви к Пелевину, случилось странное: впервые (со времен его журнальных публикаций) я не мог заставить себя судить об ананасовой воде.

Очень искусственным получился у Пелевина главный герой — одесский еврей Левитан. Просто дерьмо. А почему, собственно Одесса? Ну автор знаком с Одессой, только по рассказам Бабеля, ну и написал то, что знакомо и близко — Московская еврейка. Непонятно…

Потом «Роза Мира». Ну да, освоил, что называется. Но дальше поверхностного цитирования и школьных набросков дело не пошло. Эзотерика для бедных.

Добрый день, Аманда!
Что касается Семена Левитана, то он возник из сюжетной необходимости уникального (узнаваемого читателями) голоса.Главную задачу решает Протагонист, и большего от него и не требуется.

У меня не было отношений с Даниилом Андреевым и его «Розой Мира» — пробовал читать лет в двадцать пять. Мне эта книга показалась слишком скучной и фантастической. В сорок пять лет я попытался сделать еще одну попытку освоить послание Андреева — и снова у меня ничего не вышло.
Увы — не мой писатель и не моя книга… Не каждую книгу Мой мозг способен воспринять. Особой трагедии в этом не вижу — достаточно других писателей, от которых я узнаю много нового в гораздо более приемлемой (для меня) форме.

Аманда, вы, наверное, заметили, что больше всего я получил впечатления от «зенитных комплексов Эль Эффесби». На мой взгляд — классный текст! И символика обыграна мастерски.
Да и финальная история цикла («Отель добрые перерождения») вполне достойный креатив.

Мое мнение, совсем не обязательно для остальных.

Хочу сказать тебе, Аманда, что всегда рада видеть тебя на моей страничке.

Есть авторы, книги которых мне никогда не нужны. Не бывает в жизни ничего такого, чтобы их захотелось прочитать.Тем не менее, я читаю их с завидной регулярностью. Пелевин — один из таких. Известность, чтобы не сказать культивирование писателя, в сочетании с мощной пиар-поддержкой и отзывами лидеров мнений, пробили Тарану мое нежелание читать его. Так случилось и с последним романом «Ананасовая вода для превосходной дамы».
Половина Друзей восторженно-восторженно, второй ругал Матерно. При первой же возможности решил высказать свое мнение.

«Домашнее задание.
1) Перевести с геополитического на существенное следующий диалог американских (А) и российских (Р) дипломатов:

А.: — Россия не демократия и никогда ею не была — и русская государственность с тринадцатого по двадцать первый век постоянно мимикрирует и пытается вооружить новыми технологиями татаро-монгольское иго.
Р.: — Извините, но это предпочтительная концепция. Советский Союз в годы Великой Отечественной войны сделал себе основную тяжесть борьбы с нацизмом, а затем создал ядерный щит, что было невозможно без временного ограничения прав и свобод. А про хваленую американскую демократию все знают, что это всего лишь фиговый листок, прикрывающий преступное бесстыдство мафиози Уолл-Стрит, такое же отвратительное, как отрицание Холокоста, и все об этом знают.И нельзя даже говорить об этом вслух.


Задание: Перевести на геополитический, убрав пункты НЕНАВИСТЬ. Очистите матьерскую улыбку. »

К концу книги я уже забыл, с чего все началось, и заскучал. А вот по сухому остатку впечатление, скорее, так, что нет. «Ананасовая вода для прекрасной дамы» со мной, как книга о поисках Бога. О поиске Бога там, где его нет.Герои ищут его в застенках глобальных проектов спецслужб, в афганских пустынях, в Кремле и резиденции президента США, в российской глубинке, в Интернете, у туристов Гоа, в Тибете, и в автомагазине где-то в Москве.

«Зачем ты это делаешь?»
Поняв, что с ним на самом деле говорят, Олег вздрогнул.
«Тогда, — подумал он в ответ, — я ищу истину».
«У вас есть маленькие правды?»
С человеком, конечно, Олег не стал бы вести такой разговор.Или, во всяком случае, сказал бы так, что за словами ничего не видно. Но солгать собственной тени было трудно — хотя бы потому, что ее голос возник там же, где появились все его расчеты и намерения.
«Ну… Конечно, это неправда, я плохо выразился. Я просто хочу чудесного.»

Герои ищут его совершенно безумными путями. Пытаясь его создать, выдумать, отрицать, стать равным Ему. Бог для всех разный, в зависимости от вероисповедания, политических взглядов и сочетаний наркотиков.
Каждый откроется в вере в него и в дозе этого.
Пелевин одинаково мастерски высмеивается как мирское, так и духовное. Вот, например, как выглядит современная версия ада в его трактате.

«Затолкают в крохотную камеру с компьютерным терминалом. На экране будет два графика — «USD/EUR» и «EUR/USD» — такие же как на Форексе. По бокам монитора, две банкноты, подаренные мне правительствами США и объединенной Европы — сто долларов и сто евро.Мои
денег. Я сяду за терминал («все садитесь», — сказал следователь), — и тогда начнутся мои вечные муки.

Когда доллар пойдет вверх, я посмотрю на «EUR/USD» и страшно
закричу, видя, как они падают в цене на мой евро. А когда евро пойдёт вверх, я посмотрю на «USD/EUR» и испугаюсь страшно, увидев, как мои доллары падают в цене. Я буду смотреть налево, направо и все время кричать.

Боги и механизмы, механизмы и боги — это все другой, искаженный угол зрения на духовные искания… Пелевин создал причудливый набор гротесков. Не отрицает и не поддерживает религиозные догмы. Что вы, он просто над всеми ними. Ну и конечно попутно изящно пополняет копилку теориями мировых заговоров. Помогайте им на здоровье, выбирайте сами, чему верить, если не пропадете после всего прочитанного.

Пелевин Виктор — Ананасовая вода для прекрасных дам — ​​Читать книгу онлайн бесплатно

Аннотация.

Виктор Пелевин – это качественный премиальный бренд на книжном рынке, за годы существования безупречно зарекомендовавший себя.Студенты и олигархи, политики и домохозяйки читают книги Пелевина. Их цитируют на модных тусовках и в рейтинговых СМИ, их точно читает Президент РФ!

Открывая новую Пелиевскую книгу, вы гарантированно получаете качественную литературу и актуальную философию от одного из самых оригинальных и смело мыслящих людей Модерна.

В преддверии празднования Нового года в период естественного роста спроса и поиска достойных подарков новая книга Виктора Пелевина «Ананасовая вода для отличной дамы» обещает стать одним из самых ярких и успешных событий на книжном рынке!


Часть I.


Боги и механизмы

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и иные оценки и мнения, выраженные характеристиками книги, ее лирическими персонажами и фигурами повествователя.

Горящая промывка


Я Маленький Еврей, Написавший Библию.

Итак, вы знаете, что меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана.Мы жили очень близко к морю, в сталинской квартире конца тридцатых годов, которую отдали моей семье из-за минутной и не совсем искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете явно присутствовал непередаваемый советский ужас, пропитавший всю конструкцию порами.

Однако детство мое было счастливым. Вода в море была чистая (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского детям надо учить украинский — вот и отдали в английскую спецшколу.По странному стечению обстоятельств, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным краем» кисти одного из моих великих тезок — Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Но если верить родителям, я дальний родственник известного советского радиоведущего Юрия Левитана, который в сороковых годах озвучивал на радио сводку Информбюро. Очень может быть, что гены подарили мне сильный и красивый голос «загадочного серебряно-ночного тембра», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно обучавшая меня пению.

Документальных свидетельств не видел — архивов не сохранилось. Но семейная легенда заставила маму купить целую коробку пластинок Левитана на гибких пластинах, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что та же самая модель отраженного величия заразила Папу Преферансиста поговоркой «Я не играю, а счет ведет».

Ананасная вода для прекрасной дамы Виктора Пелевина

RUS: Очередной экстравагантный сборник рассказов от Виктора Пелевина. Было действительно очень приятно читать смесь бесконечных богословских проблем и вопросов с современными постсоциалистическими сообществами, особенно с Россией.Очень интересно, как Пелевин позиционирует Россию среди развитых и старых капиталистических стран. Эти следы мы находим в каждом его творчестве, поэтому и эта книга не стала исключением. То, как он использует элементы, которые запускают динамичный сюжет и исключительные результаты, очень сокрушительно для юного читателя, такого как я. Буду и дальше читать его книги.
———————-
AZE: «Gözəl xanım üçün ananas suyu» Виктор Пелевинин ekstravaqant hekayələr toplusudur. Yenə də ədəbi həzz və zövq Пелевинин sayəsində beynimdə tüğyan etdi.Hər dəfə Pelevindən oxuduğum kitab onun növbəti kitabını vərəqləmək üçün boynuma qoyulmuş əlavə məsuliyyət yükü olur. Hekayələrdən anladığım və faydalandığım məqamlara qısaca toxunası alsam aşağıdakıları Qeyd edərdim:

«Börninq buş» əməliyyatı — hekayədə təsvir olunanlar çoxqatlı konspirasiya və absurd iddialara əsaslanır. Əhvalatlar dünyanın siyasi-iqtisadi proseslərini idarə etmək məqsədi ilə Amerika prezidentinin «beyni»nə yol tapmağa çalışan Rusiya Xüsusi Kəşfiyyyat Orqanının adi bir vənırędařndaşla.Дини əqidələrin istismar edilməsi və manipulyasiyası qabardılıb və ciddi satira elementləri əlavə edilib. Müəyyən anaxronizm elementləri də var. Sonda müasir dünyamızda hər şeyin başladığı və bitdiyi məkana — bazara olan vurğular əsas obrazın fonunda kapitalizmlə insan təbiəti arasında yaranan uçurumu Ideal təsvir edir.

«Al-Efesbinin zenit kodları» — Hekayədə rus xarakterinin və antirus partizan qüvvələrinin ruhu çox gözəl bədii dil ilə modern üslubda təsvir olunub. Bu hekayənin məğzi postsovet ölkələri üçün doğmadır və onları anlamaq çox asandır.Ortada Pelevin sehrinin oması məsələyə əsl dad-duz qatır. Hekayənin sonunda SSRİ-nin dağılmasından sonra sovet insanlarının necə transformasiyaya məruz qalmasının üzərində apardığı manipulyasiyalar möhtəşəmdir. «Al-Efesbinin zenit kodları» «»Börninq Buş» əməliyyatı» hekayəsi ilə ortaq cəhətlərə malikdir. Belə ki, hər iki hekayədə mövhumatların, xurafatların və dini görüşlərin müasir dünyamızdakı istismarına dair maraqlı gedişatlar təsvir olunub.

«Kölgə seyirçisi» — Frilanser bələdçi Oleq Hindistanda çalışarkən qəribə məşğuliyyət növü tapır.O, kölgə ilə söhbət etməyi öyrənir. Nəticədə heç vaxt işığı söndürmür və bütün günü meditasiya edir. Sonradan işlər heç də yaxşı yöndə cərəyan etmir. Düzdü, Oleq çox şeyi başa düşür, dəyişir və başqası olur, amma kənardan heç də belə görsənmir. Yoxsa, Pelevin bu dəfə də obrazlarını şizofreniyaya yoluxdurub ki, oxucuları maraqlı vaxt keçirsin?

«Txaqlar» — Arzular yerinə Yetir dostlar, amma xeyir naminəmi, yoxsa şər naminəmi? Qəribə dini fikirləri olan gənc öz ilahəsinə xidmət etmək üçün bütün dünyanı ona qurban verməyə hazırdır, lakin talenin ironiyasına bax ki, özü ona qurban olur.

«yaxşı təcəssümlər oteli» — bu hekayə isə pelevinin ortalama dəst-xəttnindən Qat-qat aşağı olan, hədəf kütləsi əsasən uşaq və yeniyetmələrdən ibarət, zəif bədii parçadır. Hekayələr toplusuna yaxşı başlanğıc vermək və yaxşı sonlandırmaq mühüm məsələdir. Eynilə romanlardakı kimi, lakin Виктор Пелевин «Yaxşı təcəssümlər oteli» hekayəsi ilə sonluğu tərtib etməkdə uğursuz oldu. Süjet və mövzu əhəmiyyətsiz, sadəcə xəfif fantaziyaya və radikal səmimiliyə əsaslanır. Təbii ki, özündən öncəki hekayələrin mövzusu — теология ilə müasir populyar cəmiyyətimizin inteqrasiyası müəyyən mənada qorunub-saxlanılıb.

«Священная книга оборотня» глазами непосвященных. Виктор Пелевин «Священная книга оборотня

»

Кто сказал, что оборотни — это непременно жуткие монстры, рыскающие по окрестностям в полнолуние в поисках очередной жертвы? Оборотень может действовать гораздо хитрее, особенно если это очаровательная лисица-кицунэ, такая как героиня романа Виктора Пелевина «Священная книга оборотня» .

Huley (что в простом переводе с китайского — «лиса А») — древний лис-оборотень.Роман Виктора Пелевина «Священная книга оборотня» рассказывает о ее непростой жизни в современном мегаполисе, запутанных отношениях с оборотнем Александром, генерал-лейтенантом ФСБ, о стремлении найти свою судьбу и единственно верный путь.

Как и в других своих текстах, Пелевин сочетает в тексте романа сатирическое изображение современной действительности, выражающее свое мнение по актуальным вопросам, и эзотерические мотивы. В результате получился фирменный коктейль Пелевина, в котором каждый найдет что-то свое.А еще «Священная книга оборотня» — это книга о любви … Непростой любви, в которой нет очевидных ответов на сложные вопросы. Любовь, которая является ключом к окончательному освобождению.

Пелевин любит «прятать» в своей лирике отсылки к другим произведениям искусства и массовой культуры — как своим, так и чужим — в надежде, что пытливый читатель их заметит и оценит. Так, в «Священной книге оборотня» он ссылается на собственные книги — «Поколение П» (Александр упоминает о своей встрече с Бабиленом Татарским) и «Проблемы оборотня в средней полосе» (в обоих произведениях фигурирует, например, полковник Лебеденко).Кроме того, в романе есть косвенные или прямые отсылки к большому количеству чужих произведений, от «Улисса» Джеймса Джойса до «Старшей Эдды».

Музыка играет в романе очень важную роль, пронизывая все повествование. Издательство даже поставило часть тиража романа аудиодиск , на котором собраны почти все музыкальные композиции, цитируемые или просто упоминаемые автором в произведении.

Многие читатели и критики считают, что «Священная книга оборотня» не дотягивает до более ранних произведений писателя, например, или .Но так это или нет — решать вам .

Цитаты из книги

«Красота не принадлежит женщине и не является ее собственностью — просто в определенный период жизни ее лицо отражает красоту, как оконное стекло — невидимое за крышами домов солнце. Поэтому нельзя сказать, что женская красота со временем тускнеет — просто солнце уходит дальше, и окна других домов начинают его отражать. Но солнце, как известно, вовсе не в тех очках, в которые мы смотрим.Это в нас. »

«Когда я притворяюсь, у меня всегда все получается само собой. Поэтому я всегда притворяюсь — выходит гораздо правдоподобнее, чем если я вдруг начну вести себя искренне. Ведь что значит быть искренним? Это значит прямо выражать свою сущность в поведении. И если моя сущность состоит в том, чтобы притворяться, то единственный путь к истинной искренности для меня лежит через притворство. Я не хочу сказать, что я никогда не действую напрямую. Напротив, я изображаю непосредственность со всей искренностью, которая есть в моем сердце.»

«Экономика, основанная на посредничестве, создает культуру, которая предпочитает перепродавать изображения, созданные другими, а не создавать новые».

Эта книга от Виктора Пелевина пошла сразу после «Ананасовой воды для прекрасной дамы» — не то чтобы я осваиваю писательское творчество вахтовым методом, а просто, попав в океан писательского воображения, быстро не получится . Или, можно сказать, увяз в философских инсинуациях Пелевина, как муха в паутине.Итак, следующей была «Священная книга оборотня» — роман небольшой и быстро читается, по сравнению с другими произведениями автора.

Мой выпуск выглядит так:


Обратите внимание, что книга продается запечатанной в целлофан, при продаже проверяется паспорт — категория 18+. Какой прогресс пришел!



Что сказать? Автор как всегда либо философствует, либо высмеивает. Почему я читаю всякую, казалось бы, фантасмагорическую чушь у Пелевина — это удивительные перлы о нашей жизни — и они присутствуют в нормальной концентрации.То есть почти на каждой странице или поперек страницы. Ну вот например два места:



А кто скажет, что есть что возразить — можете швырнуть в меня тапками. И таких мест в книге очень много.

Еще хотелось бы уточнить тему названия книги. Насколько я понимаю, книги Пелевина названы почти произвольно. Если написано «Священная книга оборотня», это вовсе не значит, что это так. Просто как только эта тема пройдет в тексте — вспыхнет и потухнет.Точно так же и предыдущая «Ананасовая вода для прекрасной дамы» называлась так вовсе не из-за какой-то ананасной воды, а просто… так надо было кстати в последней святочной истории (которая не история Якутии на все) и все. А вот и ананасовая вода. Здесь почти так же. Но место о Священной Книге в тексте действительно есть.

Вообще, читая Священную Книгу Оборотня, мне все время казалось, что вся эта романтика страсти лисы-оборотня и волка-оборотня просто шла по известному клише.Это не совсем литературная фраза «Позорные волки!» , привязали этот бизнес (то есть нефтедобычу) к старинной русской сказке — и получилась «Священная книга оборотня».

О чем книга (тщетные попытки пересказать Пелевина):

    история рассказывается с точки зрения лисы-оборотня в человеческом обличии; эта реальность позволяет сделать именно этот роман особенным, его часто называют женским; в частности, очень интересна переписка между лисами-оборотнями, живущими несколько столетий.Все остальное тоже интересно;

    про оборотня я уточнять не буду — иначе читать будет не интересно. Вы узнаете, чем он занимается на службе, что ему нравится и что не нравится, как он справляется со своим обонянием волка в человеческом теле, а его образ мыслей вовсе не зазорный, но все же подчиненный текущее положение дел в стране;

    и про многое другое — произведения Пелевина подобны калейдоскопу, листая страницу, еще не знаешь какое будет отклонение от темы.

А в целом книга грустная, как всегда философская, убежденным любителям творчества Пелевина рекомендую, остальным — нет. Мне просто это не нравится, вот и все.

А я бы хотел снять звезду за много секса в книге — но не могу. Это то же самое, что придираться к конструкции велосипеда. Пелевин очень хороший писатель, необыкновенный, иногда даже удивительный, и совершенно глупо заниматься подсчетом пятен на солнце.

Смешение реального и фантастического: Виктор Пелевин «Голубой фонарь» и другие рассказы

Виктор Пелевин — один из самых интересных писателей современной России.Хотя Пелевин малоизвестен на Западе, у себя на родине он является культурным феноменом; его работы читают, составляют антологию и анализируют все, от старшеклассников до литературных критиков. В качестве альтернативы его называли сюрреалистом, постмодернистом, абсурдистом, дзен-буддистом, контркультуристом, сторонником новой искренности — и не без оснований. Его персонажи варьируются от героя гражданской войны в России ( Чапаев и Пустота ) до лисицы, гипнотизирующей мужчин своим лисьим хвостом ( Священная книга оборотня ), женщины, превращенной в любопытного богомола ( Зал поющих кариатид). , и, совсем недавно, оператор дрона из антиутопии Big Byz ( S.Н.У.Ф.Ф. ).

Пелевин — бесспорный мастер сюрреализма, который наслаждается доведением идей до абсурда. Тем не менее по непринужденности, с которой он передает сложные мысли и эмоции, проза Пелевина может странным образом напоминать величайшего русского реалиста Льва Толстого. Как и у Толстого, самые запоминающиеся персонажи Пелевина — обычные люди, борющиеся с безжалостными волнами истории. Его волшебное зеркало, наполненное фантастическими уловками и личинами, работает до абсурда, означая, что оно искажает реальность только для того, чтобы показать жизнь такой, какая она есть. The Blue Lantern, сборник 1991 года (переведенный Эндрю Бромфилдом и опубликованный издательством New Directions в 1997 году), занимает особое место во впечатляющем творчестве писателя: на него не повлияло множество «измов», которые стали характеризовать его более поздние работы, эти истории предлагают редкую возможность изучить странности, которые завораживают, но никогда не перестают казаться реальными. Они также дают представление о посттоталитарном обществе и освещают некоторые непреходящие свойства этого неуловимого понятия, известного как «русская душа».”

* * *

Русская девушка отправляется на место крушения самолета времен Второй мировой войны, чтобы воскресить из мертвых немецкого летчика и выйти за него замуж. Курсант-офицер под кокаином мечтает о древнем демоне, летящем к городу, «увенчанному тысячами золотых церковных куполов», во время патрулирования улиц Санкт-Петербурга накануне большевистской революции. Таковы проблески вселенной, созданные Виктором Пелевиным. «Мир — странное место», — признается один из персонажей его сборника рассказов «Синий фонарь », попутно резюмируя писательское кредо Пелевина.Продолжая «фантастическую» традицию двух своих великих предшественников, Михаила Булгакова и Николая Гоголя, Пелевин заставляет нас поверить в странность повседневных вещей.

Продолжая «фантастическую» традицию двух своих великих предшественников, Михаила Булгакова и Николая Гоголя, Пелевин заставляет нас поверить в странность повседневных вещей.

Русский разум, может быть, как никто другой, устроен действовать в размытой зоне между нормальным и ненормальным: когда не принимаешь окружающий мир за нормальный, ковыряешься во всяких смежных местах.Визуальной метафорой для многих рассказов Пелевина может служить фильм Тарковского 1979 года «Сталкер », «», в котором Поэт, Ученый и Проводник (Сталкер) отправляются в «Зону», чтобы исполнить свои самые сокровенные желания и, пока они в ней находятся, , найти смысл жизни. То, что средний российский лес почти неотличим от апокалиптических «зон» Пелевина и Тарковского — с его заброшенными военными базами, старыми минами, ожидающими взрыва, траншеями, заполненными дождевой водой, и разрушающимися партизанскими убежищами, — помогает перепрыгнуть на другую сторону; на самом деле это не прыжок, а шаг.Или изменение угла.

Но с чего начать? Есть много проторенных авеню в странности. Анну Каренину Толстого мучают постоянные кошмары, предвещающие ей смерть; Булгаковский Понтий Пилат переживает серию зловещих видений, вызванных жарой и бушующей мигренью во время допроса Иешуа (Иисуса). Среди других вариантов «входа» — наркотики, кома, связанная с травмой, клиническая смерть, шаманство, начало сумасшествия или комбинация вышеперечисленного. Писатель может использовать практически любой триггер, чтобы сигнализировать о своем намерении войти в пограничное состояние, и по большей части читатель согласится, потому что наше сознание привлекает странность.Некоторые писатели, такие как Кортасар, создают странность, слегка меняя точки зрения и манипулируя объемом текста, отведенным на «странный» по сравнению с «нормальным» (как в его сборнике Blow Up). Одни, подобно Булгакову, уверенно авторскими комментируют первоначальные неровности сюжетной установки, доселе неизвестные читателю (начало Мастера и Маргариты) .

Пелевин начинает со странного — и не дает объяснений. В «Бубне Верхнего мира» самый первый персонаж, которого видит читатель, — это женщина, едущая в местном московском поезде, на рубашке которой можно заметить, между прочим, «зигзагообразные железные стрелы, два ордена Почета, оловянное лицо .. . а на ее правом плече, свисающем с георгиевской ленты, торчали два длинных ржавых гвоздя. . . и круглый циферблат будильника, пришитый к ее левой ноге, и подкова, прикрепленная к ее правой ноге туалетной цепочкой». Поезд знаком и, следовательно, реален; женщина с монгольским лицом, напоминающим «свернувшийся по краям трехдневный блин из столовой», также узнаваема в стране, веками находившейся под монгольским игом. Мы принимаем реальность женщины и поезда — как принимаем ее необычное платье.Мы готовы к тому, что все станет еще более странным.

Во втором рассказе «Хрустальный шар» начало странностей столь же непосредственное: «Всякий, кому довелось нюхать кокаин 24 октября 1917 года на пустынных и бесчеловечных проспектах Петербурга, доподлинно знает, что человек не царь творения». Начальная строка захватывает, потому что нюхание кокаина — это , а не , что обычно ассоциируется с Великой Октябрьской революцией. Но сырой мрак петербургской ночи, Шпалерная улица, ветер, свистящий в водосточных трубах, так же реальны, как и сама грядущая революция.Тема разговора офицеров-кадетов еще больше удерживает внимание рассказа: они говорят об уникальной миссии каждого человека в мире; сама по себе необычная тема для русского, но в рассказе она действует как более громкая нота в крещендо. В кратковременном обмороке одному из офицеров, Юрию, снится «бесформенная кружащаяся масса пустоты, излучающая ледяной холод», которая смыкается с городом, «увенчанным золотыми церковными куполами, которые как бы висят внутри хрустального шара». Наши сердца стоят на месте.Едва ли в русской истории найдется другая ночь, столь же важная и трагичная, как ночь 24 октября 1917 года, после которой старой России уже не будет. Неважно, что мы, читатели, знаем результат. Мы хотим знать , что могло быть. Наша помолвка достигается как безотлагательностью предпосылки, так и странностью действий офицеров.

По мере развития второй истории Пелевин продолжает смешивать обычное с необычным: демон из наркотических снов Юрия пытается проскользнуть в реальность улицы Шпалерной в разных обличьях — старухи, мужчины средних лет и раненого ветерана. в инвалидной коляске.Все трое разделяют ныне известную ленинскую картавость , или неумение перевернуть «р», , и все трое пытаются пройти через кадетские кордоны в Смольный, который вскоре станет штабом революции. (Здесь мы, читатели, умнее персонажей, но это печальная хитрость, основанная на исторической перспективе.) У трех демонов Пелевина нет козлиных копыт или хвостов, но их место в рассказе делает их мгновенно узнаваемыми. Трижды курсанты отбивают зло, но тут бдительность их ослабевает: под глухой стук бутылок, отдаленно напоминающий из картавость, «типичный сознательный пролетарий» толкает в сторону Смольного желтую тележку с надписью «Лимонад».Демон побеждает. Хрустальный шар, Россия, потерян. Остается «холодная, мокрая и грязная Шпалерная улица» с ее «домами, вырисовывавшимися стенами той глубокой темной трещины, за которой, если верить древнему поэту, лежит вход в ад». Читателю решать, что такое Шпалерная улица на самом деле . Пелевин приводит убедительные доказательства и того, и другого.

Возможно, по иронии судьбы, фантасмагории Пелевина — не что иное, как кратчайший путь к очень простым истинам: история всегда висит на волоске; любовь, если она настоящая, всегда является вопросом жизни и смерти.

Если в «Хрустальном мире» нюхание кокаина выступает формальным переключателем между двумя реальностями, то в «Бубне верхнего мира» читатель все глубже и глубже втягивается в ощущение странности неумолимой логикой повествования. Женщина с монгольским лицом в поезде, с которой начинается рассказ, не является главным героем; она проводник, шаман, нанятый главной героиней рассказа Машей. Цель Маши проста: воскресить погибшего немецкого летчика, выйти за него замуж, получить иммиграционную визу и выбраться из России.Предпосылка может показаться фантастической на уровне исполнения, но не по сути. Две опустошительные войны прошлого века оставили русских женщин перед серьезной проблемой: все хорошие мужчины мертвы. Так что, чтобы получить хорошего мужа, по логике рассказа, нужно поискать среди мертвецов. Удобно, что российские леса кишат мертвыми иноземными захватчиками, чьи паспорта и гражданства никогда не отбивались и которые могут помочь девушке в продвижении по карьерной лестнице. Это позволяет Тане, подруге Маши, начать бизнес по воскрешению умерших иностранцев за вознаграждение с помощью шамана, который, пока Таня не перевезла ее в Москву, жил где-то на Крайнем Севере.Так Маша стала клиенткой Тани. Она исследовала и определила местонахождение сбитого немецкого самолета времен Второй мировой войны. В апокалиптическом мире постсоветской России, где люди бродили, ошарашенные, среди руин империи, где зарождались всевозможные «бизнесы», происходили более странные вещи. Когда шаман исполняет танец воскрешения мертвых на месте крушения самолета, все логично в причудливой логике российской действительности начала 1990-х и в совершенной логике рассказа Пелевина.

Отличительной чертой отличного рассказчика является умение выстроить определенную логику, а затем разрушить ее. В случае «Бубна» пилот, выходящий из подбитого самолета, не немец, а русский; он был сбит по ошибке при движении трофейного немецкого самолета. Майор Звягинцев с его «широким лицом со спокойным выражением, слегка вздернутым носом и многодневной щетиной на щеках» Маше не нужен, потому что у него нет заграничного паспорта. Здесь история перестает быть «магически реалистичной» и становится волшебным : Майор Звягинцев, красивый герой, чье право быть в «Высшем мире» досталось пулей в левом виске, — мужчина, которого Маша может полюбить. , должен любить, любил бы, если бы его не застрелили.

«Верхний мир», где живет майор Звягинцев, «очень тихий, очень хороший» и имеет «что-то вроде дома и участка земли», стиральную машину, микроволновую печь; именно из этого мира он был вызван заклинанием шамана, и в который он должен вернуться. Немцы, обитающие в «Нижнем мире» — метафора Пелевина для Ада, — могут стать достойными мужьями-зомби; майору, погибшему, защищая родину, место на небе, а не с Машей на земле. Но прежде чем прострелить себе левый висок, чтобы вернуться в самолет, майор оставляет Маше, которую называет красавицей, дудку: если она на ней сыграет, он придет за ней.Чтобы обрести любовь и счастье, как булгаковская Маргарита и многие до нее, Маша должна умереть. Она уходит, «сжимая тростниковую дудочку, которую ей дал майор Звягинцев, и крепко размышляя». Читатель хочет, чтобы Маша была счастлива и поэтому играла на этой дудке.

Странность ради странности не интересует Пелевина; когда он приоткрывает дверь в другую реальность, он мельком видит вечность.

Возможно, по иронии судьбы, фантасмагории Пелевина — не что иное, как кратчайший путь к очень простым истинам: история всегда висит на волоске; любовь, если она настоящая, всегда является вопросом жизни и смерти.Его мечты и сатиры никогда не становятся небылицами. Никакие кровавые вампиры не ждут за углом, чтобы пощекотать нервы читателям, и никакие ковры-самолёты не уносят его персонажей в безопасное место. Странность ради странности не интересует Пелевина; когда он приоткрывает дверь в другую реальность, он мельком видит вечность. Дар Пелевина превращать фантазию в реальность подкрепляется его слухом к современному языку, некоторые из которых переданы в переводе недраматическими диалогами, точно прорисованными физическими деталями.Читатель никогда не сможет понять, когда именно ее попросили приостановить свое недоверие: чем страннее становятся вещи, тем более реальными они кажутся. Пелевин полностью контролирует свою вселенную, и его уверенность подкупает. Читатель верит в мир по Пелевину.

Сан-Франциско

ФП4-21.indb

%PDF-1.7 % 1 0 объект > ] >> /Страницы 6 0 R /Тип /Каталог >> эндообъект 2 0 объект > поток xeN 0+֊wTJAU(xM`$av`vf0kXldɄ,{GYfd»˄X1OӯCX*L$byW#W)ZD»TKvw_e&@=qĂ,hDD,[email protected]$oB5endstream эндообъект 4 0 объект > поток приложение/pdf

  • ФП4-21.индб
  • Пользователь
  • 2021-12-20T22:10:06+03:00PScript5.dll версии 5.2.22021-12-20T23:01:18+03:002021-12-20T23:01:18+03:00Acrobat Distiller 10.1.16 (Windows) UUID: 78317260-2d3d-4f80-8323-69102f787a91uuid: fd14f537-8600-4dde-b57d-bfb3cb2f25d7 конечный поток эндообъект 5 0 объект > поток х%1 @

    .

    Post A Comment

    Ваш адрес email не будет опубликован.