Мой лейтенант д гранин: Книга: «Мой лейтенант» — Даниил Гранин. Купить книгу, читать рецензии | ISBN 978-5-93898-530-8

Содержание

Целевое обучение — Коммерческое обучение — Даниил Гранин: «Мой лейтенант»

В Санкт-Петербургском Гуманитарном университете профсоюзов состоялась презентация новой книги Даниила Гранина «Мой лейтенант». В 1941 году ленинградец Гранин ушел в Народное ополчение, в блокаду находился на передовой. В среднем из каждых ста солдат его призыва в живых тогда остался только один. Недавно писатель, разбирая архивы, нашел записи тех времен и не узнал в них себя самого. Во внутренних диалогах сегодняшнего Гранина с лейтенантом Д. военных лет и родилась эта книга. В канун годовщины снятия блокады Ленинграда мы публикуем фрагменты ее обсуждения.

А. С. ЗАПЕСОЦКИЙ, профессор, ректор СПбГУП:

— Прочел книгу «Мой лейтенант» на одном дыхании. Создавать яркие произведения получается у тех, с кем Бог, в ком горит творческий огонь. Даниил Александрович на раннем этапе писательской биографии создал выдающиеся произведения, стал знаменитым.

Даже если бы автор больше не написал ничего значительного, он все равно оставался бы великим, любимым Граниным, классиком русской литературы.

Но Гранин продолжает писать. И очередная книга не уступает прославившим его ранним произведениям. Эта книга — как глоток родниковой воды. Удивительная чистота слога, потрясающий русский язык, от которого мы стали уже отвыкать благодаря нашему государственному телевидению. «Мой лейтенант» продолжает традиции русской классической литературы. Большая литература России не умерла и продолжает жить в творчестве Даниила Александровича.

Удивляет многое. С одной стороны, автор поразительно точно передает мироощущение юности, с другой — ощущается мудрость писателя. Чего нет в книге, так это старости. То же мы видели и у академика Лихачева. После 80 лет Дмитрий Сергеевич передвигался, казалось, с большим трудом, но сохранял поразительную ясность мыслей и свежесть идей. Погружаясь вместе с главным героем в событийный ряд, начинаешь переживать за людей.

Это чувство порождает только большое искусство. Искусство Гранина пробуждает в наших, иногда уже покрытых панцирем, душах боль за происходящее. Я хочу пожелать Даниилу Гранину хороших читателей. И я уверен, что он их получит.

Д. А. ГРАНИН:

— Однажды этот лейтенант спросил меня: «Зачем сейчас писать о войне? Уже написано много замечательных книг. Что ты спустя 60 лет вдруг встрепенулся?». Я попытался ответить, что хочу написать про свою войну. Моя война не похожа ни на какую другую. Она у каждого своя. Моя была очень тяжелой — это есть в литературе. Но она была еще и непонятной. Я воевал с первых дней до конца 1944 года, и почти все время на переднем крае, где средняя продолжительность жизни пехотинца была неделя. НЕДЕЛЯ. Я долго не мог найти ответ: почему я выжил? Но потом нашел, тот единственный, который меня устроил. Я выжил, потому что меня любили.

Война создает много неясного и странного. У нас была жажда иметь героев, но за все годы войны я таковых не встречал. Война выиграна не героями — солдатами. Я хотел бы видеть героев рядом, но, возможно, одна из особенностей войны в том и заключается, что воюют солдаты.

В каждом из нас живет много людей. Вы знаете, что, когда дерево спиливают, на пне видны годовые кольца — это летопись жизни дерева. Ствол прирастает крайними кольцами, а те, что остаются внутри, продолжают жить. Так и внутри нас сохраняются все эти круги. Иногда мы их чувствуем, иногда нет. Мы перестаем заходить в свое детство, в юность, но однажды они просыпаются. Вот и лейтенант, которым я был, стал возникать во мне все чаще — и именно в настоящее время. У того юноши были идеалы, он верил в социализм и коммунизм, в лозунги и призывы, которыми изобиловала наша жизнь. Он начал меня упрекать: «Ты перестал быть тем человеком, который имел большую цель. Разуверился в идеалах, во многом стал циником. Ты нынешний мне не нравишься». Но и он, наивный и легковерный, к сожалению, был смешон мне.

И чем дальше, тем труднее нам было поладить. Вот о чем я хотел написать.

Была и еще причина для написания книги. Писатель, как правило, начинает новую книгу от безвыходности. Пишу, когда не могу не написать, — плохо или хорошо, но должен. И чем сильнее ощущение безвыходности, чем обязательнее книга, тем труднее она пишется.

Фрагмент из книги: «Настоящий страх, страх дичайший, настиг меня, еще совсем юнца на войне. То была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился в начале июля 41-го года на фронт. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду. Через два дня эшелон прибыл на станцию Батецкая, это километров полтораста от Ленинграда. Ополченцы стали выгружаться. И тут на нас налетела немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно загудело, задрожало, звук нарастал. Черные летящие тени покрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближний куст, лег ничком, голову сунул в заросли.

Упала первая бомба. Вздрогнула земля. Потом бомбы посыпались кучно, взрывы сливались в грохот. Все тряслось. Самолеты пикировали, один за другим заходили на цель. А целью был я. Они все старались попасть в меня. Они неслись к земле на меня так, что горячий воздух пропеллеров шевелил мои волосы».

А. М. МЕЛИХОВ, заместитель главного редактора журнала «Нева», член Союза писателей Санкт-Петербурга:


— Нам посчастливилось стать свидетелями появления на свет классического произведения. Мы воспитаны на книгах писателя Гранина. На вступительных экзаменах в университет я писал сочинение по его произведению «Иду на грозу». Даниил Александрович всегда был эпическим писателем, который сверху смотрит на своих героев. К эпическому автору можно испытывать уважение, можно преклоняться перед ним, как перед Львом Толстым, но любить его сложно. «Мой лейтенант» — лирическое произведение, необыкновенно смелое, откровенное, горькое.

После прочтения этой книги мое преклонение перед автором сменились нежностью и любовью.

Но Гранин не был бы Граниным, если бы не написал исповедь сердца и не коснулся масштабных проблем нашей страны. Где искать истоки массового героизма советского народа? Почему страна, потерпевшая вначале страшное поражение, вдруг собралась с силами и разбила мощнейшую армию? Василий Гроссман ученически повторил идеи Льва Толстого — когда чувство «я» заменяется «мы», люди становятся бесстрашными. А когда чувство «мы» распадается на «я», люди становятся робкими, запуганными, несчастными. То есть масса рождает героизм, а одиночество и индивидуализм — трусость и шкурничество.

В произведении Гранина мы видим совершенно иное явление — как нормальный парень, не герой, попадает в чудовищную мясорубку, где не могло сохраниться чувство «мы». Люди бегут без власти, без командования, без малейших надежд на победу, даже на спасение. Показан распад «мы» на маленькие испуганные «я». И вдруг каждый человек начинает испытывать ожесточение, ярость и готовность бороться.

Сегодня нам проповедуют якобы гуманистические и либеральные ценности, что нужно не ставить перед собой огромные исторические цели, а жить частной жизнью. В ответ на это Гранин говорит, что нужны новые великие горизонты.

М. М. БОБРОВ, фронтовик, почетный гражданин Санкт-Петербурга, профессор СПбГУП:

— Дорогой Даниил Александрович! Наши пути часто пересекались. Мы с Вами стали почетными гражданами Санкт-Петербурга, почетными докторами замечательного Университета. В начале Вашей книги описывается, как Вы отступаете от Пушкина, Детского Села, идете по полям в Шушарах. Вас обстреливают самолеты. Так было и у меня. Мы — молодые ребята, добровольцы-ополченцы — служили в диверсионно-разведывательном отряде. Нас забросили под Псков, из 113 человек в живых осталось только 13. Мне повезло. Возвращались в Петербург мы точно так же.

Вы приехали домой на трамвае со Средней Рогатки, а мы а мы из Новгорода пробирались через Уторгош. У нас с Вами много общих друзей. Еще больше наших друзей ушло из жизни. В моей книге «Фронт над облаками» Вы нашли имена своих знакомых — среди тех, с кем я воевал на перевалах Центрального Кавказа против горно-стрелковой дивизии «Эдельвейс». Все так «удивительно переплелось.

Даниил Александрович, Вы пишете о войне так, что все пережитое снова встает перед глазами. Вы выразили и мои чувства: «Война прошла для меня, не отпуская ни на день до конца 44-го года. Писать о ней долго не решался. Тяжелой она была, слишком много смерти вокруг. Если посмотреть как на мишени, все просвистевшие вокруг пули, осколки, все мины, бомбы, снаряды, то с какой заколдованной четкостью вырисовывалась бы в пробитом воздухе моя уцелевшая фигура. Существование свое долго еще после войны я считал чудом и доставшуюся послевоенную жизнь — бесценным подарком». Это на самом деле так. Известно, что из наших ровесников (1919—1923 годов рождения) с фронта вернулись живыми только 3%.

Здоровья Вам, счастья и процветания!

Т. ГУЗАИРОВА, студентка 3-го курса экономического факультета СПбГУП:

— Даниил Александрович, спасибо Вам за то, что Вы пишете. Невский проспект, изрытый снарядами? Нет, этого просто не может быть! Но все-таки это было. Люди, иссохшие от голода, промороженные, болеющие цингой. Не могут сражаться, не могут защищать, но все-таки защищают свой город. Люди перетерпели войну. Перетерпели то, что перетерпеть невозможно. И родившись полвека спустя под голубым небом, не получается не плакать, когда читаешь о героизме, о когда-то живых людях, которые чувствовали, верили и любили. О людях, которые в первый год войны выживали на передовой в среднем 4 дня. В сводках Информбюро, советской энциклопедии тех лет, ни слова о потерях. Нужно читать книги, которые заставляют чувствовать и воспитывать в себе человека. Нужно помнить о том мальчишке, который погиб, не отступив перед врагом. А что еще живые могут сделать для него?

Фрагмент из книги: «К тому времени я уже привык к смертям, но в эту я не поверил. Всю войну не верил. Да и до сих пор не верю».

Г. А. ПРАЗДНИКОВ, профессор СПбГУП:

— В эпиграфе к книге говорится: «Нет, того человека уже давно нет». Но это не так. Удивительная смелость автора, нравственные качества требуют от нас при чтении такой же отдачи, сопереживания. Вот такую книгу написал Даниил Александрович о войне.

По горячим следам событий написать такое произведение не получается. Поколение Пушкина было влюблено в героев войны 1812 года, но Пушкин не писал об этой войне. Лишь спустя полвека, в 1865 году, Лев Николаевич Толстой начал писать роман «Война и мир». Толстой отметил, что война не интересует его с точки зрения расположения частей: «много интереснее, с каким чувством один человек убивает другого, чем то, как были расположены войска при Бородино или под Аустерлицем». Книга Гранина об этом: о людях в разнообразных проявлениях. В 1920 году один англичанин написал книгу «Первая мировая». Ее название шокировало читателей. Значит, возможна и вторая мировая? Совершенно исключено! Но она произошла. Теперь новые поколения уже снова ничего не знают о войне. Нужно рассказывать.

Ф. НАЙДЕНЫШЕВ, 1-й курс, факультет искусств СПбГУП:

— Книга побуждает к размышлениям о способности остаться человеком в том хаосе и ужасе, коим является война, сохранить человеческое отношение к людям. Кому мы воздаем почести 9 Мая? Многие из этих людей погибли, так и не став опытными солдатами. Их судьба так сложилась. Нам повезло больше. Но судьба гранинского лейтенанта и его поколения ко многому нас обязывает.

Д. БОРИСОВ, 3-й курс, факультет культуры:

— Некоторые места книги перечитывал по нескольку раз, чтобы глубже осознать послание автора. Погружался в атмосферу сурового военного времени, а в памяти возникали кадры из кинохроники, когда-то виденной по телевидению. Такие книги нужны современному обществу, особенно молодому поколению, которое мыслит и живет по-иному. Но и для нас очень важны вечные ценности и приоритеты. У части молодежи угасает интерес к истории. Но после прочтения таких произведений у нас меняется мировоззрение, мы начинаем гордиться и дорожить нашей Родиной, соотечественниками. Теперь в моей библиотеке появилось еще одно замечательное произведение, написанное Даниилом Александровичем Граниным. Спасибо Вам большое!

Ю. Я. ИВАНОВ, учитель школы № 106 Приморского района:

— Я педагог с 50-летним стажем. Когда-то первым современным литературным произведением, с которым я познакомил учащихся старших классов, был роман «Иду на грозу». Услышал от ребят: разве такое может быть в жизни? Я отвечал, что Гранин —строгий реалист. Позднее, в год 50-летия Победы, я давал урок по «Блокадной книге», написанной Граниным совместно с белорусским писателем Алесем Адамовичем. Ребята слушали, замерев. Когда зазвучали эпизоды из «Блокадной книги», они поднялись и слушали стоя.

А. Н. БУЗУЛУКСКИИ, директор издательства СПбГУП, член Союза писателей России:

— Гранин занимает особое место в обществе, в нашей стране. Его авторитет создан не телевизионными трюками, он создан качеством многолетнего литературного труда и твердой общественной позицией. Миссия Даниила Гранина —это миссия объединителя в культуре. Он объединяет левых и правых, традиционалистов и новаторов. Он служит культуре, он ходатайствует за нее в спорах с властью. Вспоминается его миротворческая притча о диалоге наций, диалоге культур. Когда Даниилу Александровичу вручили орден Германии, он положил его в коробку, где хранятся фронтовые награды. И услышал шум: наши российские ордена и медали ополчились на немца, хотели его выбросить. Прошло время, шум утих. Видимо, они помирились…

Однажды я задал вопрос Гранину: «Какого человека можно считать хорошим?». И услышал в ответ: «Хороший человек — это добрый человек». Я решил для полноты картины уточнить: «Добрый и умный?». — «Нет, добрый». Уважаемый Даниил Александрович, разрешите пожелать Вам всего хорошего, то есть всего доброго. Спасибо Вам.

Е. С. ЧИЖОВА, писатель, лауреат премии «Русский Букер-2009»:

— Так сложилось, что мой отец тоже был ополченцем. Он рассказывал, что был пятым в пятерке, где только у первого был пистолет, а остальные бежали невооруженными. Мне было не представить, как все происходило: бегут в атаку ребята — ровесники нынешних студентов, которые не умеют ни стрелять, ни наступать, ни обороняться. Со стороны противника — вооруженная армия. И эта армия останавливается…

Лейтенант Д. через много лет после войны читает свои же записи и чувствует гигантский разрыв — только представьте: межпоколенческий разрыв внутри одного человека! Думаю, что это переданное читателю ощущение и попытка преодолеть разрыв — одно из самых поразительных достижений книги. Во всяком случае преодоление межпоколенческого разрыва в реальной истории на протяжении XX века нам ни разу не удалось. Даниил Александрович это сделал внутри себя и сам. Спасибо!

Фрагмент из книги: «Никто не узнает, что он на самом деле про геройство не думал. Скорее про свое достоинство, свое собственное, для себя. Я никогда раньше не думал, что у человека есть внутри кто-то, кто его или уважает, или не уважает».

Д. А. ГРАНИН: — Люди все время живут настоящей жизнью—плохой, хорошей, глупой… Как-то на кладбище я увидел эпитафию: «Здесь лежит купчиха второй гильдии Авдотья Николаевна, которая прожила 64 года, 2 месяца и 8 дней без перерыва». Понимаете, это не особенность купчихи — мы все живем без перерыва. Поэтому жизнь заслуживает благоговейного отношения. Жизнь — это хрупкая, удивительная субстанция, которую надо воспринимать как божественный подарок. Вы, как и я, могли и не быть. И я иногда ощущаю: боже мой, я есть! Как сказала одна молодая женщина: «Счастье — это я сейчас».

В последние десятилетия, особенно после 1991 года, мы стали относиться к советской эпохе высокомерно, пренебрежительно, даже стыдиться ее. Мы гордимся только победой якобы это действительно был подвиг, а все остальное было ошибкой. Но это по меньшей мере странно. Огромная страна и народ с такой богатой историей мог прожить 70-летний период только потому, что в нем было что-то хорошее. Грешно и некрасиво отказываться от хорошего и помнить только плохое. Это относится и к личной судьбе каждого из нас. Наша жизнь состоит из хороших и плохих дней, заслуг и ошибок, а нередко даже из преступлений. И только когда она завершается и человек уходит, возникает цельная картина — что за жизнь это была.

Передо мной возникла история советской страны, которой уже нет, поэтому теперь мы можем увидеть, что это было. А была попытка построить справедливое общество. Она привела к ошибкам, закончилась бедами и разочарованием. Но это строительство сопровождалось таким энтузиазмом, с ним было связано столько надежд, что не хочется все это перечеркивать.

А. С. ЗАПЕСОЦКИЙ:

— Один из интересных вопросов — относится ли к военной тематике то, о чем написал Гранин. На первый взгляд—конечно да, военная. Но это и нечто большее. Большая русская литература является таковой не только потому, что подает нам примеры  замечательного русского слова. Конечно, это слово зримо присутствует в гранинской книге, написанной с огромным литературным мастерством и талантом. Но здесь ест еще и высочайший дух русской литературы — дух гуманизма. Русская литература всегда взращивает в читателе гуманизм. Если бы в результате прочтения подобных произведений люди не становились лучше, литература потеряла бы высокий смысл. «Moй лейтенант» олицетворяет высокий гуманизм великой русской культуры.

В Данииле Александровиче проявляется очень важное свойство крупных писателей Людей, которые не просто пишут, а являются мыслителями. Их волнует окружающая жизнь, и они проникают в глубины, неведомые обыденному сознанию. Мыслители используют мастерство словесности для претворения своих раздумий о жизни, о человеке в такую форму, что и нам становится кое-что понятно. Но главное — мы чувствуем и воспринимаем примеры человечности. Этим и интересна большая русская литература.
 
Источник: «Санкт-Петербургские ведомости» №14 27 января 2012 г.

Даниил Гранин — Мой лейтенант читать онлайн бесплатно

Даниил Гранин

Мой лейтенант

– Вы пишете про себя?

– Что вы, этого человека уже давно нет.

Первая бомбежка

Настоящий страх, страх жутчайший, настиг меня, совсем еще юнца, на войне. То была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился в начале июля 1941 года на фронт. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду. Через два дня эшелон прибыл на станцию Батецкая, это километров полтораста от Ленинграда. Ополченцы стали выгружаться, и тут на нас налетела немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно загудело, задрожало, звук нарастал. Черные летящие тени покрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближний куст, лег ничком, голову сунул в заросли. Упала первая бомба, вздрогнула земля, потом бомбы посыпались кучно, взрывы сливались в грохот, все тряслось. Самолеты пикировали, один за другим заходили на цель. А целью был я. Они все старались попасть в меня, они неслись к земле на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мои волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, завывали еще истошнее. Их вопль ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнял все пространства, не оставляя места воплю. Вой не прерывался, он вытягивал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва звучал облегчающе. Я вжимался в землю, чтобы осколки просвистели выше. Усвоил это страхом. Когда просвистит – есть секундная передышка. Чтобы оттереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, чтобы голову приподнять к небу. Но оттуда, из солнечной безмятежной голубизны, нарождался новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета падал точно на мой куст. Я пытался сжаться, хоть как-то сократить огромность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат мои ноги в обмотках, бугор шинельной скатки на спине. Комья земли сыпались на голову. Новый заход. Звук пикирующего самолета расплющивал меня. Последний миг моей жизни близился с этим воем. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, дивными законами физики, что Бога нет, и тем не менее, я молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли помочь мне. Я остался один на один с этой летящей ко мне со всех сторон смертью. Запекшиеся губы мои шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай погибнуть, прошу тебя, чтобы мимо, чтобы не попала, Господи, помилуй! Мне вдруг открылся смысл этих двух слов, издавна известных – Господи… помилуй!. . В неведомой мне глубине что-то приоткрылось, и оттуда горячо хлынули слова, которых я никогда не знал, не произносил – Господи, защити меня, молю тебя, ради всего святого… От взрыва неподалеку кроваво взметнулось чье-то тело, кусок сочно шмякнулся рядом. Высокая, закопченного кирпича водокачка медленно, бесшумно, как во сне, накренилась, стала падать на железнодорожный состав. Взметнулся взрыв перед паровозом, и паровоз ответно окутался белым паром. Взрывы корежили пути, взлетали шпалы, опрокидывались вагоны, окна станции ало осветились изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где между травинками полз рыжий муравей, толстая бледная гусеница свешивалась с ветки. В траве шла обыкновенная летняя жизнь, медленная, прекрасная, разумная. Бог не мог находиться в небе, заполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, букашек…

Самолеты заходили вновь и вновь, не было конца этой адской карусели. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был погибнуть не в бою, а вот так, ничтожно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но не бросишь же ее в пикирующий на меня самолет. Я был раздавлен страхом. Сколько во мне было этого страха! Бомбежка извлекала все новые и новые волны страха, подлого, постыдного, всесильного, я не мог унять его.

Проходили минуты, меня не убивали, меня превращали в дрожащую слизь, я был уже не человек, я стал ничтожной, наполненной ужасом тварью.

…Тишина возвращалась медленно. Трещало, шипело пламя пожара. Стонали раненые. Обрушилась водокачка. Пахло паленым, дымы и пыль оседали в безветренном воздухе. Неповрежденное небо сияло той же безучастной красотой. Защебетали птицы. Природа возвращалась к своим делам. Ей неведом был страх. Я же долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, противен себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Бомбежка эта сделала свое дело, разом превратив меня в солдата. Да и всех остальных. Пережитый ужас что-то перестроил в организме. Следующие бомбежки воспринимались иначе. Я вдруг обнаружил, что они малоэффективны. Действовали они прежде всего на психику, на самом-то деле попасть в солдата не так-то просто. Я поверил в свою неуязвимость. То есть в то, что я могу быть неуязвим. Это особое солдатское чувство, которое позволяет спокойно выискивать укрытие, определять по звуку летящей мины или снаряда место разрыва, это не обреченное ожидание гибели, а сражение.

Мы преодолевали страх тем, что сопротивлялись, стреляли, становились опасными для противника.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в своих касках, зеленых шинелях, со своими автоматами, танками, господством в небе внушали страх. Они казались неодолимыми. Отступление во многом объяснялось этим чувством. У них было превосходство оружия, но еще и ореол воина-профессионала. Мы же, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские галифе, вместо сапог – ботинки и обмотки. Шинель не по росту, на голове пилотка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы увидели, что наши снаряды и пули тоже разят противника и что немцы раненые так же кричат, умирают. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, небольшие бои, когда они бежали. Это было открытие. От пленных мы узнали, что, оказывается, мы – ополченцы, в своих нелепых галифе, тоже внушали страх. Стойкость ополченцев, их ярость остановила стремительное наступление на Лужском рубеже. Немецкие части тут застряли. Подавленность от первых ошеломляющих ударов прошла. Мы перестали бояться.

Во время блокады военное мастерство сравнялось. Наши солдаты, голодные, плохо обеспеченные снарядами, удерживали позиции в течение всех 900 дней против сытого, хорошо вооруженного врага уже в силу превосходства духа.

Я пользуюсь своим личным опытом, думается, что примерно тот же процесс изживания страха происходил повсеместно на других наших фронтах. Страх на войне присутствует всегда. Он сопровождает и бывалых солдат, они знают, чего следует опасаться, как вести себя, знают, что страх отнимает силы.

Читать дальше

Даниил Гранин Мой лейтенант в списке 100 лучших книг всех времен


Увеличить
Автор: Даниил Гранин
Оригинальное название: Мой лейтенант
Метки: О войне, Роман
Язык оригинала: Русский
Год:
Входит в основной список: Да
Купить и скачать: Загрузка. ..
Скачать ознакомительный фрагмент: Загрузка…
Читать ознакомительный фрагмент: Загрузка…

Описание:

Кто готовится увидеть очередную глянцевую картинку войны — с победными маршами, патриотическими настроениями и громкими подвигами — может сразу отложить эту книгу. Новый роман Даниила Гранина — это взгляд на Великую Отечественную с изнанки, не с точки зрения генералов и маршалов, спокойно отправлявших в пекло и мясорубку целые армии, а изнутри, из траншей и окопов.
На фоне тягот, ужасов и неприглядности войны автор дает возможность выговориться простому лейтенанту, одному из тех, кому мы обязаны своей победой. Тех, о чьей смерти официальные сводки Информбюро сообщали как о «незначительных потерях в боях местного значения». Тех, кто вряд ли выбрал себе такую судьбу, будь на то их собственная воля.
Этот роман ни в коем случае не автобиографичен, хотя понять, кем на самом деле приходятся друг другу автор книги и лейтенант Д. — несложно. Тем не менее на страницах романа живут каждый своей жизнью два разных человека: один — молодой, импульсивный, дерзкий, романтичный, а второй — мудрый, знающий цену жизни и научившийся противостоять обстоятельствам. И у каждого из них — своя правда.
В книге использованы рисунки австрийского художника Ганса Лиски. На обложке использована иллюстрация художника Владимира Васильковского.

Цитата:

« Настоящий страх, страх жутчайший, настиг меня, совсем еще юнца, на войне. То была первая бомбёжка. Наш эшелон Народного ополчения отправился в начале июля 1941 года на фронт. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду. Через два дня эшелон прибыл на станцию Батецкая, это километров полтораста от Ленинграда. Ополченцы стали выгружаться, и тут на нас налетела немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно загудело, задрожало, звук нарастал. Черные летящие тени покрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближний куст, лег ничком, голову сунул в заросли. Упала первая бомба, вздрогнула земля, потом бомбы посыпались кучно, взрывы сливались в грохот, все тряслось. Самолеты пикировали, один за другим заходили на цель. А целью был я. Они все старались попасть в меня, они неслись к земле на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мои волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, завывали еще истошнее. Их вопль ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнял все пространства, не оставляя места воплю. Вой не прерывался, он вытягивал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва звучал облегчающе. Я вжимался в землю, чтобы осколки просвистели выше. Усвоил это страхом. Когда просвистит — есть секундная передышка. Чтобы оттереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, чтобы голову приподнять к небу. Но оттуда, из солнечной безмятежной голубизны, нарождался новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета падал точно на мой куст. Я пытался сжаться, хоть как-то сократить огромность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат мои ноги в обмотках, бугор шинельной скатки на спине. Комья земли сыпались на голову. Новый заход. Звук пикирующего самолета расплющивал меня. Последний миг моей жизни близился с этим воем. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, дивными законами физики, что Бога нет, и тем не менее, я молился.

»
Сообщить об ошибке
Место в списке: 542
Баллы: 1648
Средний балл: 2.94
Проголосовало: 559 человек
Голосов за удаление: 3

290 человек поставили 5

3 человека поставили 4

7 человек поставили 3

13 человек поставили 2

209 человек поставили 1

18 человек поставили -1

5 человек поставили -2

14 человек поставили -3

Степашин предложил бесплатно раздавать книгу Гранина «Мой лейтенант»

https://ria. ru/20190603/1555206259.html

Степашин предложил бесплатно раздавать книгу Гранина «Мой лейтенант»

Степашин предложил бесплатно раздавать книгу Гранина «Мой лейтенант» — РИА Новости, 03.03.2020

Степашин предложил бесплатно раздавать книгу Гранина «Мой лейтенант»

Президент Российского книжного союза Сергей Степашин на организационном комитете по поддержке литературы, книгоиздания и чтения в РФ в 2016–2021 годах выступил… РИА Новости, 03.03.2020

2019-06-03T12:11

2019-06-03T12:11

2020-03-03T14:27

культура

сергей степашин

даниил гранин (герман)

книги

новости культуры

россия

/html/head/meta[@name=’og:title’]/@content

/html/head/meta[@name=’og:description’]/@content

https://cdnn21.img.ria.ru/images/153225/18/1532251856_0:158:3079:1890_1920x0_80_0_0_55d1ce32ca4d90b045c4d98c5c337ac4.jpg

МОСКВА, 3 июн — РИА Новости. Президент Российского книжного союза Сергей Степашин на организационном комитете по поддержке литературы, книгоиздания и чтения в РФ в 2016–2021 годах выступил с предложением бесплатно раздавать издания книги «Мой лейтенант» Даниила Гранина. «Готовится издание полного собрания сочинений Даниила Гранина… У нас также есть задумка, чтобы одну из лучших книг Гранина, написанную, когда ему было за 90 лет, «Мой лейтенант», бесплатно раздавать гражданам. Считаю, что это самая современная книга о войне», — сказал Степашин.Даниил Гранин – ветеран Великой Отечественной войны, почетный гражданин Санкт-Петербурга. Он является автором романов «Иду на грозу», «Искатели», «Зубр», «Блокадная книга» и других. Большое внимание в своих произведениях он уделял развитию научно-технического творчества, а также теме Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда. Гранин – лауреат государственной премии СССР и государственной премии в области искусства за выдающиеся достижения в области гуманитарной деятельности (2017). Гранин скончался в Петербурге 4 июля 2017 года в возрасте 98 лет. Первого января 2019 года Гранину исполнилось бы 100 лет.

https://realty.ria.ru/20190523/1554827803.html

россия

РИА Новости

[email protected] ru

7 495 645-6601

ФГУП МИА «Россия сегодня»

https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

2019

РИА Новости

[email protected]

7 495 645-6601

ФГУП МИА «Россия сегодня»

https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

Новости

ru-RU

https://ria.ru/docs/about/copyright.html

https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/

РИА Новости

[email protected]

7 495 645-6601

ФГУП МИА «Россия сегодня»

https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

https://cdnn21.img.ria.ru/images/153225/18/1532251856_175:0:2906:2048_1920x0_80_0_0_8de37460a31e484da4d0038a9ce3048b.jpg

РИА Новости

[email protected]

7 495 645-6601

ФГУП МИА «Россия сегодня»

https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/

РИА Новости

[email protected]

7 495 645-6601

ФГУП МИА «Россия сегодня»

https://xn--c1acbl2abdlkab1og. xn--p1ai/awards/

сергей степашин, даниил гранин (герман), книги, новости культуры, россия

МОСКВА, 3 июн — РИА Новости. Президент Российского книжного союза Сергей Степашин на организационном комитете по поддержке литературы, книгоиздания и чтения в РФ в 2016–2021 годах выступил с предложением бесплатно раздавать издания книги «Мой лейтенант» Даниила Гранина.

«Готовится издание полного собрания сочинений Даниила Гранина… У нас также есть задумка, чтобы одну из лучших книг Гранина, написанную, когда ему было за 90 лет, «Мой лейтенант», бесплатно раздавать гражданам. Считаю, что это самая современная книга о войне», — сказал Степашин.

23 мая 2019, 09:04

В Петербурге выберут лучший проект памятника писателю Даниилу Гранину

Даниил Гранин – ветеран Великой Отечественной войны, почетный гражданин Санкт-Петербурга. Он является автором романов «Иду на грозу», «Искатели», «Зубр», «Блокадная книга» и других. Большое внимание в своих произведениях он уделял развитию научно-технического творчества, а также теме Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда. Гранин – лауреат государственной премии СССР и государственной премии в области искусства за выдающиеся достижения в области гуманитарной деятельности (2017). Гранин скончался в Петербурге 4 июля 2017 года в возрасте 98 лет. Первого января 2019 года Гранину исполнилось бы 100 лет.

Даниил Гранин ★ Мой лейтенант читать книгу онлайн бесплатно

— Вы пишете про себя?

— Что вы, этого человека уже давно нет.



Первая бомбежка

Настоящий страх, страх жутчайший, настиг меня, совсем еще юнца, на войне. То была первая бомбёжка. Наш эшелон Народного ополчения отправился в начале июля 1941 года на фронт. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду. Через два дня эшелон прибыл на станцию Батецкая, это километров полтораста от Ленинграда. Ополченцы стали выгружаться, и тут на нас налетела немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно загудело, задрожало, звук нарастал. Черные летящие тени покрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближний куст, лег ничком, голову сунул в заросли. Упала первая бомба, вздрогнула земля, потом бомбы посыпались кучно, взрывы сливались в грохот, все тряслось. Самолеты пикировали, один за другим заходили на цель. А целью был я. Они все старались попасть в меня, они неслись к земле на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мои волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, завывали еще истошнее. Их вопль ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнял все пространства, не оставляя места воплю. Вой не прерывался, он вытягивал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва звучал облегчающе. Я вжимался в землю, чтобы осколки просвистели выше. Усвоил это страхом. Когда просвистит — есть секундная передышка. Чтобы оттереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, чтобы голову приподнять к небу. Но оттуда, из солнечной безмятежной голубизны, нарождался новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета падал точно на мой куст. Я пытался сжаться, хоть как-то сократить огромность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат мои ноги в обмотках, бугор шинельной скатки на спине. Комья земли сыпались на голову. Новый заход. Звук пикирующего самолета расплющивал меня. Последний миг моей жизни близился с этим воем. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, дивными законами физики, что Бога нет, и тем не менее, я молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли помочь мне. Я остался один на один с этой летящей ко мне со всех сторон смертью. Запекшиеся губы мои шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай погибнуть, прошу тебя, чтобы мимо, чтобы не попала, Господи, помилуй! Мне вдруг открылся смысл этих двух слов, издавна известных — господи… помилуй!.. В неведомой мне глубине что-то приоткрылось, и оттуда горячо хлынули слова, которых я никогда не знал, не произносил — Господи, защити меня, молю тебя, ради всего святого. .. От взрыва неподалеку кроваво взметнулось чье-то тело, кусок сочно шмякнулся рядом. Высокая, закопченного кирпича водокачка медленно, бесшумно, как во сне, накренилась, стала падать на железнодорожный состав. Взметнулся взрыв перед паровозом, и паровоз ответно окутался белым паром. Взрывы корёжили пути, взлетали шпалы, опрокидывались вагоны, окна станции ало осветились изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где между травинками полз рыжий муравей, толстая бледная гусеница свешивалась с ветки. В траве шла обыкновенная летняя жизнь, медленная, прекрасная, разумная. Бог не мог находиться в небе, заполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, букашек…

Самолеты заходили вновь и вновь, не было конца этой адской карусели. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был погибнуть не в бою, а вот так, ничтожно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но не бросишь же ее в пикирующий на меня самолет. Я был раздавлен страхом. Сколько во мне было этого страха! Бомбежка извлекала все новые и новые волны страха, подлого, постыдного, всесильного, я не мог унять его.

Проходили минуты, меня не убивали, меня превращали в дрожащую слизь, я был уже не человек, я стал ничтожной, наполненной ужасом тварью.

…Тишина возвращалась медленно. Трещало, шипело пламя пожара. Стонали раненые. Обрушилась водокачка. Пахло палёным, дымы и пыль оседали в безветренном воздухе. Неповрежденное небо сияло той же безучастной красотой. Защебетали птицы. Природа возвращалась к своим делам. Ей неведом был страх. Я же долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, противен себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Читать дальше

Читаем книгу Даниила Гранина «Мой лейтенант»

21 декабря 2017 года Указом Президента Российской Федерации В.В. Путина 2019 год был объявлен годом увековечивания памяти Даниила Александровича Гранина и празднования 100-летия со дня его рождения.

«Даниил Александрович Гранин был великим мыслителем, выдающимся писателем и публицистом, человеком огромной духовной силы и внутреннего достоинства. Он преданно и подвижнически служил Отечеству» – сказал о писателе Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин.

Библиотечное сообщество Калужской области представляет областной литературный проект «Читаем книгу Даниила Гранина «Мой лейтенант». Роман «Мой лейтенант» – одно из последних произведений, написанных писателем. Эта книга о малоизвестной стороне Великой Отечественной войны – войны окопной. Она написана от лица молодого лейтенанта, прошедшего войну, видевшего блокадный Ленинград и старого человека, который, оглядываясь на свою жизнь, оценивает прошлое.

Книга «Мой лейтенант» занимает почётное место в современной литературе о Великой Отечественной войне 1941-1945 годов. Она отмечена значимыми литературными премиями:

2012 год – национальная литературная премия «Большая книга», где произведение было удостоено первой премии и специальной премии «За честь и достоинство», проявленные в литературе;

2013 год – ежегодная китайская литературная премия «Лучший роман года».

Цель проекта: популяризация творческого наследия Д.А. Гранина, воспитание у молодежи патриотического чувства и гражданского самосознания через приобщение к чтению, воспитание уважения к ветеранам Великой Отечественной войны.

Библиотекари Калужской области приняли активное участие в данном проекте. Читая небольшие отрывки из романа, каждый исполнитель пропускает через свое сердце и душу события, описанные в романе.

 

Мой лейтенант | ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ

– Вы пишете про себя?

– Что вы, этого человека уже давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая бомбежка

Настоящий страх, страх жутчайший, настиг меня, совсем еще юнца, на войне. То была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился в начале июля 1941 года на фронт. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду. Через два дня эшелон прибыл на станцию Батецкая, это километров полтораста от Ленинграда. Ополченцы стали выгружаться, и тут на нас налетела немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно загудело, задрожало, звук нарастал. Черные летящие тени покрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближний куст, лег ничком, голову сунул в заросли. Упала первая бомба, вздрогнула земля, потом бомбы посыпались кучно, взрывы сливались в грохот, все тряслось. Самолеты пикировали, один за другим заходили на цель. А целью был я. Они все старались попасть в меня, они неслись к земле на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мои волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, завывали еще истошнее. Их вопль ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнял все пространства, не оставляя места воплю. Вой не прерывался, он вытягивал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва звучал облегчающе. Я вжимался в землю, чтобы осколки просвистели выше. Усвоил это страхом. Когда просвистит – есть секундная передышка. Чтобы оттереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, чтобы голову приподнять к небу. Но оттуда, из солнечной безмятежной голубизны, нарождался новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета падал точно на мой куст. Я пытался сжаться, хоть как‑то сократить огромность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат мои ноги в обмотках, бугор шинельной скатки на спине. Комья земли сыпались на голову. Новый заход. Звук пикирующего самолета расплющивал меня. Последний миг моей жизни близился с этим воем. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, дивными законами физики, что Бога нет, и тем не менее, я молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли помочь мне. Я остался один на один с этой летящей ко мне со всех сторон смертью. Запекшиеся губы мои шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай погибнуть, прошу тебя, чтобы мимо, чтобы не попала, Господи, помилуй! Мне вдруг открылся смысл этих двух слов, издавна известных – Господи… помилуй!. . В неведомой мне глубине что‑то приоткрылось, и оттуда горячо хлынули слова, которых я никогда не знал, не произносил – Господи, защити меня, молю тебя, ради всего святого… От взрыва неподалеку кроваво взметнулось чье‑то тело, кусок сочно шмякнулся рядом. Высокая, закопченного кирпича водокачка медленно, бесшумно, как во сне, накренилась, стала падать на железнодорожный состав. Взметнулся взрыв перед паровозом, и паровоз ответно окутался белым паром. Взрывы корежили пути, взлетали шпалы, опрокидывались вагоны, окна станции ало осветились изнутри, но все это происходило где‑то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где между травинками полз рыжий муравей, толстая бледная гусеница свешивалась с ветки. В траве шла обыкновенная летняя жизнь, медленная, прекрасная, разумная. Бог не мог находиться в небе, заполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, букашек…

Самолеты заходили вновь и вновь, не было конца этой адской карусели. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был погибнуть не в бою, а вот так, ничтожно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но не бросишь же ее в пикирующий на меня самолет. Я был раздавлен страхом. Сколько во мне было этого страха! Бомбежка извлекала все новые и новые волны страха, подлого, постыдного, всесильного, я не мог унять его.

Проходили минуты, меня не убивали, меня превращали в дрожащую слизь, я был уже не человек, я стал ничтожной, наполненной ужасом тварью.

…Тишина возвращалась медленно. Трещало, шипело пламя пожара. Стонали раненые. Обрушилась водокачка. Пахло паленым, дымы и пыль оседали в безветренном воздухе. Неповрежденное небо сияло той же безучастной красотой. Защебетали птицы. Природа возвращалась к своим делам. Ей неведом был страх. Я же долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, противен себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Бомбежка эта сделала свое дело, разом превратив меня в солдата. Да и всех остальных. Пережитый ужас что‑то перестроил в организме. Следующие бомбежки воспринимались иначе. Я вдруг обнаружил, что они малоэффективны. Действовали они прежде всего на психику, на самом‑то деле попасть в солдата не так‑то просто. Я поверил в свою неуязвимость. То есть в то, что я могу быть неуязвим. Это особое солдатское чувство, которое позволяет спокойно выискивать укрытие, определять по звуку летящей мины или снаряда место разрыва, это не обреченное ожидание гибели, а сражение.

Мы преодолевали страх тем, что сопротивлялись, стреляли, становились опасными для противника.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в своих касках, зеленых шинелях, со своими автоматами, танками, господством в небе внушали страх. Они казались неодолимыми. Отступление во многом объяснялось этим чувством. У них было превосходство оружия, но еще и ореол воина‑профессионала. Мы же, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские галифе, вместо сапог – ботинки и обмотки. Шинель не по росту, на голове пилотка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы увидели, что наши снаряды и пули тоже разят противника и что немцы раненые так же кричат, умирают. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, небольшие бои, когда они бежали. Это было открытие. От пленных мы узнали, что, оказывается, мы – ополченцы, в своих нелепых галифе, тоже внушали страх. Стойкость ополченцев, их ярость остановила стремительное наступление на Лужском рубеже. Немецкие части тут застряли. Подавленность от первых ошеломляющих ударов прошла. Мы перестали бояться.

Во время блокады военное мастерство сравнялось. Наши солдаты, голодные, плохо обеспеченные снарядами, удерживали позиции в течение всех 900 дней против сытого, хорошо вооруженного врага уже в силу превосходства духа.

Я пользуюсь своим личным опытом, думается, что примерно тот же процесс изживания страха происходил повсеместно на других наших фронтах. Страх на войне присутствует всегда. Он сопровождает и бывалых солдат, они знают, чего следует опасаться, как вести себя, знают, что страх отнимает силы.

Надо различать страх личный и страх коллективный. Последний приводил к панике. Таков был, например, страх окружения. Он возникал спонтанно. Треск немецких автоматов в тылу, крик «Окружили!» – и могло начаться бегство. Бежали в тыл, мчались, не разбирая дороги, лишь бы выбраться из окружения. Невозможно было удержаться и невозможно было удержать бегущих. Массовый страх парализует мысль. Во время боя, когда нервы так напряжены, одного крика, одного труса хватало, чтобы вызывать всеобщую панику. Страх окружения появился в первые месяцы войны. Впоследствии мы научились выходить из окружения, пробиваться, окружение переставало устрашать.

Страху противопоказан, как ни странно, смех. В страхе не смеются. А если смеются, то страх проходит, он не выносит смеха, смех убивает его, отвергает, сводит на нет, во всяком случае изгоняет хоть на какое‑то время. По этому поводу хочется привести одну историю, которую я слышал от замечательного писателя Михаила Зощенко.

Незадолго до его смерти в Доме писателя устроили его вечер. Зощенко был в опале, его не издавали, выступления его были запрещены. Вечер его устраивали тайком. Под видом его творческого отчета. Приглашали по ограниченному списку. Зощенко радовался, последнее время он находился в изоляции, нигде не бывал, никуда его не приглашали – боялись.

Вечер получился трогательно праздничным. Зощенко рассказывал, над чем он работает. Он задумал цикл рассказов «Сто самых удивительных историй моей жизни», некоторые из них он нам пересказал. Он не читал. Рукописи у него не было. Видимо, он их еще не записал. Одна из этих историй имеет непосредственное отношение к нашей теме. Попробую ее передать по памяти, к сожалению, своими словами, а не тем чудесным языком, каким владел только Михаил Зощенко.

Случилось это на войне, на Ленинградском фронте. Группа наших разведчиков передвигалась по лесной дороге. Была глубокая осень. Листья шуршали под ногами, и звук этот мешал прислушиваться. Они шли, держа на изготовку автоматы, шли уже долго и, возможно, расслабились. Дорога резко сворачивала, и на этом повороте они лицом к лицу столкнулись с немцами. Такой же небольшой разведгруппой. Растерялись и те и другие. Без команды немцы скакнули в кювет по одну сторону дороги, наши – тоже в кювет, по другую сторону. А один немецкий солдатик запутался и скатился в кювет вместе с советскими солдатами. Он не сразу понял ошибку. Но когда увидел рядом с собой солдат в пилотках со звездочками, заметался, закричал от ужаса, выпрыгнул из кювета и одним гигантским прыжком, взметая палые листья, перемахнул через всю дорогу к своим. Ужас придал ему силы, вполне возможно, он совершил рекордный прыжок.

При виде этого наши солдаты засмеялись и немецкие тоже. Они сидели друг против друга в кюветах, выставив автоматы, и от души хохотали над этим бедным молоденьким солдатом.

После этого стрелять стало невозможно. Смех соединил всех общечеловеческим чувством. Немцы смущенно поползли по кювету в одну сторону, наши – в другую. Разошлись, не обменявшись ни одним выстрелом.

Летний сад

Перед разлукой мы все трое встретились позади Петровского дворца, за спиной одной мраморной богини с ее древнеримской задницей. Там было наше излюбленное местечко. Там мы назначали свидания своим девицам. Там была тенистая прохлада, солнечные пятна лениво шевелились на стриженой траве Летнего сада.

Бен попал в зенитную часть, Вадим – в береговую артиллерию. Они хвалились своими пушками, оба имели лейтенантское звание, полученное в университетские годы, красные кубари блестели в петличках новеньких гимнастерок. Офицерская форма преобразила их. Особенно хорош был Вадим: лихо сдвинутая фуражка, фуранька, как называл он, его тонкая талия, перетянутая ремнем со звездной пряжкой. Весь начищенный, блестящий. Бен выглядел мешковатым, штатское еще не сошло с него, штатской была его печаль, никак он не мог одолеть печаль от предстоящей нашей разлуки.

Я не шел ни в какое сравнение с ними: гимнастерка – б/у, х/б (бывшая в употреблении, хлопчатобумажная), на ногах – стоптанные кем‑то ботинки, обмотки и в завершение – синие диагоналевые галифе кавалерийского образца. Так нарядили нас, ополченцев. Спустя много лет я нашел старинную, потемневшую фотографию того дня. Замечательный фотохудожник Валера Плотников сумел компьютером и заклинаниями вытащить нас троих из тьмы последнего нашего свидания на свет Божий, и я увидел себя в том облачении. Ну и вид, и в таком, оказывается, наряде я отправился на фронт. Не помню, чтобы они смеялись надо мною, скорее они возмущались: неужели меня, как звал Вадим, вольноопределяющегося, не могли обмундировать как следует!

Они сердито цитировали призыв, тогда он звучал на всех митингах: «Грудью встать на защиту Ленинграда!» Грудью, выходит, ничего другого у нас нет? Грудью на автоматы, танки? Идиотское выражение, но, судя по обмоткам, прежде всего – грудью!

Я сказал, что спасибо и за обмотки, я с трудом добился, чтобы с меня сняли бронь и зачислили в ополчение.

То есть рядовым в пехоту? – спросили они, на кой мне ополчение, это же необученная толпа, пушечное мясо. Война – профессиональное дело, доказывал Бен.

Меня растрогала их участливость. Они оба были для меня избранниками Фортуны. В Университете на Вадима возлагали большие надежды. Сам академик Фок, один из корифеев теоретической физики, возлагал. Считалось, что Вадим Пушкарев предназначен для великих открытий. А Бен отличался как математик, его опекал Лурье, тоже знаменитость. Доктор наук, а может, и членкор.

Я гордился их дружбой, тем, что допущен, на меня, рядового инженера, никто не возлагал… В их компании я всегда выглядел чушкой, они, по сравнению со мной, – аристократы. Во мне плебейство неистребимо. Но они меня тоже за что‑то любили.

Вадим достал из кармана фляжку с водкой, отцовскую, пояснил он, времен Первой империалистической, мы по очереди приложились, сфотографировались. У Бена была маленькая «лейка». Попросили какого‑то прохожего. Блестящий зрачок объектива уставился на нас, оттуда вдруг дохнуло холодком, на миг приоткрылась мгла, неведомое будущее, что ожидало каждого. Вадим посерьезнел, а Бен обнял нас, уверяя, что мы должны запросто разгромить противника, как только пройдет «фактор внезапности», мы их сокрушим могучим ударом, поскольку –

…от тайги

до британских морей

Красная Армия

всех

сильней!

Мы расстались, уверенные, что ненадолго. Так или иначе мы их раздолбаем.

Очень скоро нас постигло разочарование, оно перешло в отчаяние, отчаяние – в злобу и на немцев, и на своих начальников, и все же подспудно сохранялась уверенность, угрюмая, исступленная.

Мы уходили по главной аллее, древнеримские боги смотрели на нас, для них все это уже когда‑то было – война, падение империи, чума, разруха.

В ноябре я получил письмо от Бена с Карельского фронта, он командовал зенитной батареей, только в самых последних строках, видимо, никак не решался, было про гибель Вадима под Ораниенбаумом, подробности неизвестны, передавали через университетских однополчан. «Но я не верю», – закончил Бен. К тому времени я уже привык к смертям, но в эту и я не поверил. Всю войну не верил, да и до сих пор не верю.

В то воскресенье

Странно и то, что я никогда не задумывался над этой странностью, считал ее забавным совпадением, не более. Любовь моя разгорелась в июне 1941 года, разразилась неким решением к 22 июня, в тот воскресный день, когда мы утречком поехали в Дудергоф, ушли в рощу погулять, выбрать себе укромное местечко. Намерения у меня были, как позже признавался, самые гнусные. В те яростные молодые годы я не пренебрегал никакими возможностями получить от женщины то, что она должна дать. Они сами употребляют эти словечки – «хочу», «дам», «не дам», «кому хочу – тому дам». До сих пор я имел дело с женщинами. Кто, когда лишал их девственности, я не знал, они мне доставались «распечатанными», более или менее опытными.

Здесь же было другое. Совсем другое. Я чувствовал, что она девушка. На самом деле меня это больше пугало, чем радовало. В те времена нравственные правила еще не считали предрассудками. Как потом выяснилось, страхи одолевали меня сильнее, чем ее.

День был синий‑пресиний, полный цветущей сирени, наступающей жары, пахучий день равноденствия, разгар белых ночей, кипящей крови. Отношения наши зашли далеко и приблизились к решающей черте. Переступить или отказаться? Чего я не собирался, да и она тоже. Она догадывалась о намерениях, я знал, что она догадывается, от этого мы много смеялись над собой. Смеясь, она закидывала голову, взмахивая челочкой темных волос, вскрикивала: «Ой, воды!». Ровные белые зубы ее призывно вспыхивали. Наслаждение смехом заставляло меня изощряться в остроумии. Мне хотелось завоевывать ее еще и еще. Наш роман длился уже месяца три, мне было этого мало. Среди ее кавалеров были солидные дяди. Был какой‑то шишка, водил ее в ресторан, кормил паюсной икрой, чем она хвасталась, поддразнивая меня. Был один старший сотрудник центральной лаборатории, разумеется, талантливый, красавец. Найдя предлог, я заглянул в лабораторию посмотреть на соперника. Действительно, оказалось – славный мужик, выше меня, кудрявый, с доброй улыбкой. Римма не преувеличивала, врать она не умела начисто, она прямо‑таки угнетала своей честностью.

В заводской библиотеке я взял американский журнал по электротехнике, сунул в карман куртки так, чтобы красочная обложка и заголовок торчали. Пусть видит, что я тоже не фуфры‑мухры. И в Дудергофе я куражился – перепрыгнул через широкую канаву, поставив рекорд. Откуда‑то появляются ловкость и сила, срабатывает древний инстинкт, к человеку возвращается прекрасное природное естество, поют без устали свои серенады, дятлы отщелкивают‑барабанят свои любовные призывы, не щадя головы, не только ради самок, это весна переполняет жизненными силами, самец себя показывает, себя утверждает, возвеличивает.

Счастливое единство с природой. Мы одной крови, мы тоже готовы петь, кататься по траве, драться.

Глухое зеленое местечко открылось перед нами, специально выстроенное лесным архитектором. Мы легли, и началась игра касания, поцелуи, вновь касания. Ее белые ровные зубы, чистое дыхание казались мне частью налитой соками природы, как будто я целовал этот день, эту молодую прозрачную листву.

Потом я часто спрашивал себя: почему другие губы, другие тела, тоже красивые, молодые, не доставляли такого физического наслаждения?

Липа над нами ловила солнце в свою зеленую сеть, день обещал жару, счастье. Неожиданно раздались голоса, резкие, грубые, им откликнулись другие, слева, справа, быстро приближаясь.

Я встал, увидел головы солдат в пилотках. Они надвигались цепью, останавливались, вкапывали какие‑то знаки. К нам подошел младший лейтенант, один кубик в петлицах, сказал:

– Уходите, здесь сейчас нельзя.

– Что такое? – спросил я.

– Война, – коротко бросил он и куда‑то побежал.

Более дурацкой причины, чтобы нас выставить, никто бы не придумал. Да и день не верил этому, он продолжался, распевая птичьим гомоном.

Мы шли, бежали, хохоча, держась за руки, и Римма была еще соблазнительней.

Возвращались под вечер. Поезд был переполнен. Мы стояли в тамбуре, прижатые друг к другу, радуясь этому. Кругом говорили про войну, бомбардировки. Война с кем – с немцами? Я удивлялся, не верил, но уже понимал, что это правда. Что означает эта правда, я не представлял, но порывы общей тревоги наконец настигли нас.

Неизвестно, как бы развивался наш роман, возможно, он быстро истощился бы, как бывало у меня, молодость жаждала новых и новых влюбленностей.

С вокзала я поехал на завод. Надо было убедиться, осознать невероятность того, о чем говорили.

На заводе уже записывались в ополчение. К дверям парткома и комитета комсомола стояли очереди. Я тоже решил записаться: как же, война – и без меня.

Трудно понять, чего тут было больше – тщеславия, патриотизма, авантюрности. Войну‑то я воспринимал не всерьез. Представился счастливый случай прогуляться по Германии, проучить фашистов. Авантюрность моя проявлялась неожиданно, в причудливых формах. Как‑то раз, узнав о приезде в Ленинград Юрия Олеши, я отправился к нему в гостиницу «Европейская». Зачем, для чего – я только что прочел его роман «Зависть», восхитился и решил высказать ему свое мнение. Уговорил своего приятеля Костю, и вот два студентика стучатся в номер Юрия Карловича. Ни цветов, ни торта в подарок, даже о предлоге приличном не позаботились. Олеша сидел с женой, пили чай. А может быть – вино, я не разобрался. С порога объявил об нашем читательском восторге. Небольшую речь я сочинил на лестнице. Юрий Олеша молча выслушал, ждал, что будет дальше, наверное, ему было интересно, как мы выпутаемся из паузы. Сделала это жена его, которая крикнула, чтобы он пригласил «мальчиков».

Дальнейшее не запомнилось: хозяин что‑то рассказывал про фильм, который должен сниматься по его сценарию, без интереса спросил, где мы учимся. Ничего не произнес, что бы потом я мог цитировать. Можно считать это посещение бездарным. Но нет, все же Юрий Олеша стал живым человеком, и я перечитывал его книги с нежностью – этот малорослый неловкий человек, а какая ловкость в обращении с фразой, и как он умел читать чужие книги.

В ополчение меня не брали, я числился инженером в СКБ у Ж. Я. Котина, главного конструктора танков. Пожаловался в партком, в дирекцию, в комитет комсомола. Существовало много инстанций для жалоб. Через неделю мне удалось снять «броню». Меня зачислили в Первую дивизию народного ополчения, «1 ДНО». Я был счастлив. Чем?.. Любовь должна была бы удерживать меня, роман только разгорался, работа над новым танком могла удовлетворить любой патриотический пыл.

На третий месяц войны я перестал понимать свое решение, свою настойчивость, хлопоты.

Правда, если присмотреться повнимательней, то можно увидеть, что в армию ушли почти все мои ребята – Вадим, Бен, Илья, Леня. Ушли, впрочем, по мобилизации. Костя, как и я, имел броню в своем радиоинституте и держался за нее обеими руками.

– Защищать грудью страну я не собираюсь, – говорил он.

– Это же образное выражение, нельзя понимать буквально.

– Винтовку тебе дали? Нет? То‑то. Чем же ты будешь воевать?

Ничто не могло остановить меня, я предстал перед Риммой в гимнастерке б/у, синих диагональных галифе, тяжелых ботинках с обмотками, выглядел нелепо, а чувствовал себя гусаром, кавалергардом. Если бы пистолет на пояс, но дали только противогаз и перед отправкой – бутылку с зажигательной смесью.

Главная тайна для меня состояла в том, почему она предпочла меня. Начинающий инженер, из семьи бедной, отец в Сибири, внешность – так себе, не поет, ни на чем не играет, не спортсмен, спрашивается – в чем секрет? Извечное стремление объяснить загадку любви.

То, что она девушка, было доказательством ее любви, во всяком случае, много значило. Девственность и у мужчин вызывает ни с чем не сравнимое чувство чистоты, во всяком случае, запомнилась та ночь. Мы перешли со скрипучей кровати на пол, в соседней комнате спали моя мать, сестра; проклятая слышимость мешала ликовать, вопить, рычать, не сдерживать себя, предаваться любви, как предаются животные. Но все равно, и сдерживание было приятно, и ночное небо с тревожным рыском прожекторов, и ветер из открытого окна. Начало любви, восходящая ветвь круто поднималась к звездам, в бесконечность, казалось, так будет всегда.

Последние городские недели перед отправкой на фронт, формирование дивизии, тренировки в Шереметьевском парке, карточки на продукты, бомбежки – все шло по касательной, мимо, не препятствуя, подгоняя наши отношения.

Неопытность была во всем – в войне, в любви, продуктовых карточках. Никто не запасался продуктами, никто не думал про эвакуацию. Все же мы не витали в облаках, мы отправились в загс. Предложил я. Предложил не руку и сердце, а предложил зарегистрироваться. Чисто деловое предложение сделал. Это был сентябрь 1941 года, третий месяц войны, немцы подошли к Пушкину. Я знал, что у этого брака не было будущего, и у меня не было, к тому времени я убедился, что Германию одолеть непросто, и пехотинцу в этой войне уцелеть не светит. В тот первый год солдат проживал на переднем крае в среднем четыре дня. Будет у Риммы хоть память о юной ее первой любви к молодому солдатику, иногда вздохнет, вспомнив, и тому подобная сладостная лирика.

Мне приятно было адресовать ей аттестат, грошовая сумма, но все же.

Загс на Чайковского был закрыт, ушли в бомбоубежище. В загс на Владимирском попал снаряд. Направились на площадь Стачек. Мы готовы были ходить из загса в загс, регистрироваться дважды, трижды, ждать на ступеньках… Наконец мы добились своего, она получила штамп в паспорте, в мою солдатскую книжку штампа не полагалось.

Город был без цветов. На Невском в кафе «Норд» за большие деньги нам подали пирожки с повидлом, кофе и по фужеру вина. Официантка, когда узнала, что мы отмечаем свадьбу, принесла нам по эклеру. Прочую пустоту стола заполнила Римма, ее счастливость, ее глаза, смех. Достаточно было смотреть на нее. Для женщины свадебный акт значит много. Я просто любовался ею, шутил, требовал, чтобы она научилась делать блины и кулебяку.

Никаких планов совместной жизни мы не строили, я возвращался на фронт, она на завод. День был теплый, летнее голубое платьице, глубокий вырез, маленький золотой медальон лежал на загорелой груди. Еще – шелковая темно‑синяя косынка или шарфик. Вдруг я сообразил, что она, кроме отца с матерью, единственная, кто сохранит какую‑то память обо мне, через нее я на какое‑то время останусь в этом мире. Она будет ждать, о ней можно скучать на передовой.

В ополчении мне полагалась инженерная зарплата. Одну половину я выписал аттестатом на родителей, другую – Римме, ей было приятно, что я узаконил ее.

В ту весну у меня еще продолжался роман с красоткой Зоей, мало того что она имела совершенную фигуру – тоненькая талия, крутые выпуклости, так она беззаветно трудилась над чертежами для моего дипломного проекта. Судя по тому, как она ловко, даже привычно организовала наши встречи у подруги, – она была старше меня на год, на два, выглядела же девчушкой. Она с удовольствием приспосабливалась ко мне, ходила со мной на выставки, ездила на Острова, забавляла меня своими рассказами об их конструкторском бюро, рассказчицей была талантливой, с ней было весело, легко, увлекалась она фотографией, без конца снимала меня, себя, нас обоих, это, как она говорила, заменяет ей дневник.

Я удивлялся тому, как с Риммой начисто позабыл о ней.

Новость о моей женитьбе дома приняли прохладно. Мать считала, что ее сын заслуживает куда большего. Трудно сказать, что она имела в виду, может, художницу, может, актрису, дочь ученого, генерала. Ни профессия, ни происхождение – отец Риммин – совслужащий, мать – учительница музыки, воронежские провинциалы – это ее не устраивало. И сама Римма – кто она – инженер‑плановик из МХ‑3. Особенно ее раздражало это «три», третий механический. Внешность самая заурядная, обкрутила, вцепилась: такой парень, конечно, для провинциалки завидная партия…

Двадцать второго июня 1941 года, через несколько часов после начала Великой Отечественной войны, Черчилль выступил по радио и заявил, что Англия будет бороться с гитлеровской Германией до конца. Он не упрекал Советский Союз за союз с Гитлером в ходе Второй мировой войны. Он сказал: «Если мы будем пытаться поссорить прошлое и настоящее, мы проиграем будущее». Точное это изречение определило всю военную политику Англии. Хотя с июня 1941 по осень 1942 года русский фронт, как он выразился, показался ему «обузой, а не подспорьем».

Безошибочная наша жизнь

На экзамене в школе учительница спросила меня – почему Лев Николаевич Толстой в своей эпопее «Война и мир» описывает не нашу победу, как русские войска входят в Париж, разгром Наполеона? Нет, у него по сути история нашего поражения, французы в Москве, пожар Москвы, Наполеон в Кремле.

Действительно – почему? Я помню, как меня озадачила эта несообразность. Казалось бы, чего ради отказываться от ликующего финала, да и всей истории бегства непобедимого французского императора, наступления русских войск.

Я не мог ответить, мялся, мычал что‑то невразумительное, роман был толстенный, читал я его кое‑как, может, чего‑то упустил, но вхождения в Париж точно не было.

После школы время от времени я возвращался к этой загадке великого романа.

Конечно, ручаться не могу, думается однако, что в первоначальный период войны, когда вторжение французов шло неудержимо, Россия терпела позор поражений, отступлений. Был упадок воли, разочарование, беспомощность начальства, но стали открываться сокровища духа народного. Даже когда Москва сгорела, духом не пали. Наверное, эта стойкость, эти резервы сознания и любви к родине привлекли Толстого. Победа, она мало что открыла бы, она следствие тех испытаний, какие русская армия выдержала, не капитулировала.

На Римму его пример не произвел впечатления. Та давняя война ничего не доказывает. Монархи воевали по‑своему, то была одна Россия, а эта Россия другая. И противник другой. Французы – это нормальные люди, Наполеон не Гитлер.

На днях у них был в цеху разговор о том, что же на фронте творится, как быстро раздолбали Красную Армию. Начальник цеха взялся всех успокаивать. Откуда нам знать, говорил он, может, это спецоперация, решили заманить немцев в глубь страны и там окружить и уничтожить. Продуманный план. В Кремле сидят не тюхи‑матюхи, соображают, что к чему, не дурнее нас. Не может того быть, чтобы они просчитались. Просто эта задумка пока что не раскрыта. Посмеивался начальник над нашей глупостью. У него всегда хиханьки, то ли успокаивает, то ли сам верит.

Нас ведь как воспитали – ошибок там, наверху, не бывает. И не может быть. Потому что никогда за все годы не было. Безошибочная жизнь шла. На это Римма ему вкатила – что обычно люди учатся на ошибках, если ошибок нет, то и остаются неучами. Начальник тут посерьезнел, кто это неучи, кого она имеет в виду? Вцепился, как клещ. Она не умела себя сдерживать. Ей доставляло удовольствие правду‑матку выдать. «За ней не заржавеет», – определила моя мать. Мне это нравилось. Пока она не взялась за меня. Выяснилось: есть возможность вернуться на завод. Эвакуироваться с ним в Челябинск, завод имеет право отозвать несколько своих инженеров из армии.

Выражение «есть возможность» меня оцарапало. Будто я ждал, как бы вырваться из армии. Может, она так считала, но говорить так не надо было.

С какой стати мне возвращаться на завод, так трудно было отпроситься, и нате, явился, испугался, думал в солдатики поиграть, а как пришлось настоящей войны хлебнуть, так хвост поджал и бегом назад.

С этого началась наша схватка. Она настаивала – что меня останавливает? Сейчас танки – решающее оружие. На заводе он больше сделает, чем на фронте. Подумаешь, сержант! Такого добра хватает. Дослужился. На этой войне ему не добраться до офицера. Она насмотрелась на траурные списки ополченцев, каждый день вывешивают в цехах.

Его война была для нее сплошным бегством. Что он, не набегался? На такой войне героем становятся посмертно. Она не щадила его самолюбия. За что? Ополченцы дрались несмотря ни на что, они заслуживают восхищения, она же видела не подвиг, а позор. Оказывается, все, что он испытал, можно выставить позорищем. Может, она нарочно обижала его, хотела понять, почему он отказывается. Допустим, он останется в армии, допустим, уцелеет, и во что превратится его инженерство? Поднабраться он не успел, останется дипломированным неучем.

Логика ее была беспощадна.

Пошел дождь. Тротуар сразу заблестел лужами. Они зашли укрыться в кафе, там не было мест, зашли в переговорный пункт, присели среди ждущих вызова. Сидели, тесно прижатые друг к другу. Ему было приятно чувствовать ее бедро, и это мешало спорить с ней, а ей не мешало.

– Ты не слушаешь меня, – возмутилась она. – Я что, тебе предлагаю стать дезертиром? По‑твоему, у нас на заводе все укрываются от армии?

Единственная ее угроза, от которой стиснуло ему сердце: «разлука погубит наши неокрепшие отношения».

Когда он еще вернется, с кем он ее уже застанет?

Так получилось, что у него не нашлось оправданий. «Мы никогда не расстанемся», – когда‑то заверял он. «С тобой куда угодно!» – тоже его слова. Она напомнила их, и он вспомнил ту вечеринку у Вадима, они танцевали, и он шептал, шептал без конца, взахлеб от счастья. Это была клятва, он верил, что так и будет, всегда, ничто не сможет их разлучить. Но ведь то было в другую эпоху, на другой планете. Неужели она не понимает, как далеко зашла война? Судьба Ленинграда, судьба страны – все затрещало, все рушится. В конце концов, разве они не патриоты, не граждане? Кто мы – дезертиры, что ли?

– Я тебе скажу, кто мы, если ты забыл, – мы муж и жена, – она посмотрела на него с вызовом.

Он принял вызов:

– Как можно в такой тяжелый час так рассуждать! Эгоистка.

Жара

В огромном синем небе не было ни одного нашего самолета, с земли не били зенитки, ни одного выстрела. Сверху, кроме бомб, шпарил еще треск пулеметов, пули взвизгивали о металл, дырявили землю, я молился, обещал Боженьке верить в него, всегда и везде, ничего другого я не имел и протягивал ему свой жалкий дар.

Не стоит осуждать меня, я ничего постыдного не совершил, но в моей жизни эти минуты запомнились презрением к себе, я старался не вспоминать о них, поэтому они и не покидали меня. Тогда, на станции Батецкой, вся моя двадцатилетняя жизнь стала вдруг небывшей, от нее осталось лишь то, что не состоялось, неосуществленность.

А я думал, что воевать будет легко. В Летнем саду мы говорили о ранениях, о смерти, кто‑то из нас погибнет, но это произойдет в бою, в атаке, с подвигом. Мне же досталась война бесчестная, ничего не успел, а меня уже превратили в ничтожество, ничего не осталось, никаких иллюзий, мечтаний, планов, все сгорело. И мое самомнение… Передо мной всегда будет смрад моей трусости. Война воняет мочой.

– Вста‑а‑ать!..

Меня пнули сапогом. Сделав усилие, я отжался, вскочил. Передо мной стояли командир роты Авдеев и Подрезов из штаба дивизии.

Губы мои дрожали, по грязному лицу текли слезы.

– Ну что? Живем? – сказал Подрезов.

И оттого, что он сказал это дружески, участливо, я зарыдал так, что не мог остановиться, как в детстве: я весь сотрясался, зажимал себе рот рукавом, давился и рыдал.

– Молчать! – крикнул ротный и со всего размаха влепил мне затрещину.

– Товарищ командир! – Подрезов покачал головой.

– Что с ними делать? Что? – закричал Авдеев.  – Возись, твою мать! Дерьмо и сопли! На что мне такие? – Он закрыл глаза, задышал глубоко.

Подрезов, высокий, костлявый, приобнял меня, заговорил глухим мерным голосом:

– Война есть война. Со всеми это бывает. Думаешь, я не напугался, тоже ведь впервые.

Обыкновенные слова, запах свежей гимнастерки и свежей кожаной портупеи успокаивали.

– Вы на ротного не обижайтесь. У него четверых убило. Ему роту собирать надо.

Небо, украшенное пухом облаков, очнулось, совершенно неповрежденное небо. Еще трещало горящее здание вокзала, сараи, но летний полдень возвращался к своим делам. Каждый раз в моей солдатской жизни неповрежденность мира будет поражать, привыкнуть к этой безучастности природы невозможно. Она притворяется, будто ничего не случилось, как женщина – губы от поцелуев не убывают, они только обновляются. Так и этот день – он обновился, и в синем солнечном сиянии невыносимо истошно кричал раненый, повторяя одно и то же:

– Ой, возьмите меня! Возьмите меня!

Я схватил Подрезова за рукав, шел за ним, не отпуская.

– Я не трус, вот увидите. – Я тронул свою щеку, пылающую от удара Авдеева. Первое, что я получил на войне… Где наши самолеты? Хоть бы один! Шинельная скатка, вещмешок, ремень брезентовый – все перекрутилось, рубаха вылезла, счастье, что я себя не видел, никогда бы не мог забыть это жалкое зрелище. И как я тащился за Подрезовым, лепеча свои оправдания.

Дойдя до машины, Подрезов остановился, его сразу окружили озлобленные, растерянные, ничуть не лучше меня, они требовали ответа – откуда немец знал о прибытии эшелона, ведь знал, знал минута в минуту!

– Следили, может, по воздуху, – сказал Подрезов.

– Предатели – вот откуда! Ясное дело. Шпионы… Сколько перестреляли, все мало.

Никто не сомневался: враги народа, измена – понятия известные, ярость повернулась и на органы – говнюки, каратели, сажали, казнили, а что толку? Не тех стреляли.

– Дмитрий Андреевич, так нас задарма переколотят! – По имени‑отчеству было привычнее.

На заводе все знали его историю: как посадили в тридцать седьмом, как хлопотали за него, председателя завкома, настойчиво, не считаясь с запретами, и добились – его освободили из лагеря, определили на прежнюю должность. В ополчение он вырвался силой, то ли желая доказать (кому? что? – в те дни это понимали), то ли полагая, что в ополчении он нужнее, дивизии‑то фактически еще не было, был порыв, гнев, желание проучить немца.

Ему они могли выкрикивать, что сажали не тех, что не готовились, хвалились, грозились, а на деле все – брехня!

Отмолчав, Подрезов спросил:

– Будем шпионов искать или будем воевать?

Предательства не отрицал – да, врали, да, обманывали.

– Ничего, разберемся. Сейчас надо не самолетов наших ждать, не танков, надо драться тем, что есть, – кулаками, зубами, выхода нет. Одолеем, если не оробеем.

Он медленно прошелся взглядом по лицам.

– Другие предложения есть?.. Нет. Вот то‑то и оно.

Сел в машину и уехал.

Убитых оказалось немного. Хоронили в братской могиле. По‑быстрому – один ров на всех. Туда же – двух железнодорожников. Воткнули жердину, прибили к ней доску. Писать поручили мне.

«Пали в боях за Родину. 1941. Июль. 1 ДНО», и фамилии.

Каких боях, думал я, слюнявя химический карандаш.

В могилу положили чью‑то ногу. Оторванную ногу нашли на платформе. Говорили, что это Христофорова, плановика из мартена, его самого не нашли.

Весь день шли проселками сквозь густую желтую пыль. Командиры подгоняли, не говорили, куда идем. Вокруг расстилались поля клевера, серебрился овес. Травы зрели, окутанные сладко‑пахучей жарой, лениво шевелились.

Рядом со мной Витя Трубников, инженер из транспортного. Захлебываясь, повторял, как рухнула на него железная крыша. Черничные глазки его безумно блестели. Снова показывал вещмешок, пробитый осколком.

Привала не было. Гимнастерка липла, мокрая от пота. Я задыхался. Скатка тяжелела. Пить не позволяли. Стали выбрасывать противогазы. Оставляли только брезентовые сумки. После полудня я выбросил пухлый свитер. В мешке у меня лежали пачка сахара, банки консервов, торбочка с лекарствами, собранная матерью, бритва, нож, кружка, мыло, трусы, фляга, носки, две книги стихов… С каждым часом это имущество тянуло сильнее к земле.

Ночи настоящей не было, она не принесла прохлады. Наутро стало еще жарче. Трубников вышел из строя, повалился на откос, стащил ботинок, нога была растерта до крови. Я высмотрел подорожник, облепил Трубникову пятку. К нам подсел Новосильцев, журналист многотиражки, перемотать портянки. Никак у него не получалось. Я обмотал ему одну, а потом вторую ногу, чтоб без морщинок, разглаживал пятки, подошву, как когда‑то делал мне отец.

– Ловко ты, – сказал Новосильцев, – точно чулок. Вот чему надо было учить, а то – все на политчас! Мудаки! Господи, всему верили.

Колонна растягивалась, ползла, оставляя за собой длинный хвост пыли. Ничего не стоило расстрелять ее сверху.

Адова жарища никак не походила на обычное наше северное лето. Погода и та ополчилась на нас. Чтобы прилечь на песчаную обочину, приходилось расстилать шинель, так все раскалилось… Пыль и та была горячей. Она забивалась в нас, мы выплевывали ее длинным, горьким плевком.

Ротный подбадривал: молодые должны пример показывать, запели бы походную, что‑нибудь боевое. Вдруг Трубников запел, тоненько, с вызовом:

День‑ночь, день‑ночь мы идем по Африке,

День‑ночь, день‑ночь все по той же Африке.

И только пыль, пыль от шагающих сапог.

И отдыха нет на войне солдату.

– Что за песня? – спросил Авдеев. – Такой не знаю.

– Это Киплинг, – сказал я.

Про Киплинга Авдеев не слыхал, Новосильцев охотно пояснил: певец английского империализма.

– При чем тут империализм? – сказал я. – Ты «Маугли» читал?

– Чего там дальше? Давай пой, – сказал ротный.

Дальше Трубников не помнил, а я, удивляясь своей памяти, стал читать хрипло, запершенным голосом:

Я шел сквозь ад шесть недель. И я клянусь:

Там нет ни тьмы, ни жаровен, ни чертей,

Но только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог.

И отдыха нет на войне солдату.

Когда ж это было, полвека назад, думалось мне, и ничего не изменилось, та же пыль, та же солдатчина.

– Отдыха нет, это верно, – сказал Авдеев, – война у всех одинакова.

Значит, и Авдеев думал о том же.

Когда Авдеев ушел вперед, Новосильцев сказал Трубникову, что английский империализм тоже воюет и, между прочим, против немцев.

– Может, ты объяснишь такой поворот? – спросил он у меня.

Мой друг, можешь ты меня не ждать… – отвечал я в такт своим шагам. –

Я забыл здесь, как зовут родную мать.

Здесь только пыль, пыль, пыль от шагающих

сапог.

И отдыха нет на войне солдату.

Деревня называлась Самокража. Странное это название запомнилось надолго. Вечером полк расположился на лугу перед околицей, командиры сразу же заставили рыть окопы. Земля спеклась, рыли ее так и эдак, чтобы докопаться до сырой мякоти. Приказано было рыть в полный рост. Лопат не хватало, ротный заставлял копать хоть ложками. Новосильцев смотался в деревню, принес несколько больших лопат. Страх перед новой бомбежкой делал чудеса, откуда силы брались. Под утро я заснул, стоя в щели, выкопанной по грудь.

К полудню через позиции полка потекли отступающие части какой‑то кадровой бригады. Дойдя до ополчения, разбрелись по окопам, выпрашивая курево, выменивали на водку остатки своего оружия. Солдат, у которого я за махру сторговал семизарядную винтовку, сунул мои три желтенькие пачки в сумку, набитую морковкой, потребовал добавить еще пачку сахара и кусок мыла. Тут же бесцеремонно заглянул мне в вещмешок, цапнул оттуда синюю жестянку, открыл, расхохотался: зубной порошок! Я покраснел, вспомнив свою привычку чистить утром зубы. В отместку я принялся с ехидцей спрашивать, как они, кадровые, драпали, – от самой границы? Оказывается, красноармеец и немцев по‑настоящему не видел. Вояки! Слушая его, я исполнился пренебрежением к его кадровой бригаде, ныне скорее похожей на толпу беженцев, кожаные свои ремни и те они сменили на брезентовые, отчего сразу потерялся их воинский облик.

Солдат закрутил махру в длинную цигарку, поджег, блаженно затянулся и пояснил по‑отечески, что невозможно воевать без отступа, соображение, которое не приходило мне в голову. «Ни шагу назад» – только губить людей попусту. Бежать вообще‑то нельзя, бежать – он догонит, он на машинах, с ним маневр необходим, в маневре надо где зацепиться, где в сторонке схорониться, можно и поспешать, только чтобы своих не терять.

– Оружие мы не побросали, видишь, вашего брата обеспечили…

Ополченцы обзавелись гранатами, выменяли пулемет Дегтярева, наторговали кирзовых сапог.

Ротный спросил ихнего старшего лейтенанта, куда они отступают? «На переформирование, убыль большая». Выходит, теперь весь удар примет на себя ополчение.

Вечером ротный ходил по взводам, повторяя, что вся надежда на нас, впереди никого. Я не преминул спросить: как так? «Красная Армия всех сильней», так пусть же Красная сжимает властно свой штык…

– Спеть все можно, – сказал Авдеев, – кончай подъелдыкивать.

Сам ротный приобрел пистолет, кое у кого появились автоматы и даже один превосходный бинокль, который был реквизирован для командира полка.

Густой утробный шум надвигался медленно и неуклонно. Земля вздрагивала, как будто что‑то катилось со всех мест, весь горизонт, вся впереди лежащая даль скрежетала, ухая и рыча, приближалась к ротным порядкам. Там, впереди, еще золотились ржаные поля, стояла роща, скользили тени облаков…

Невидимое сражение близилось, это была война, которую я еще не видел, беспощадная ее морда должна была вот‑вот высунуться.

Взводный крикнул, показывая вправо. Там двигались по полю бронемашины. Они стрекотали взахлеб пулеметным огнем, загибали все круче, в сторону, не обращая внимания на авдеевскую роту.

«Обходят!» – этот крик покатился по окопам. Я, не целясь, выстрелил. Кто первый побежал – неизвестно, я вдруг понял, что бегу вместе со всеми. Очнулся уже за деревней, впрыгнув в окопы второго эшелона: оказывается, там тянулся неглубокий ров, превращенный в окопы.

Мы пробежали почти километр. Ротный пытался остановить нас, матерился, размахивал гранатой. Заставил вынести два станковых пулемета, главное стрелковое имущество роты. Один пулемет тащил на себе Виктор. Так прошел для меня первый бой. Первая бомбежка, первое бегство. Я вполне мог сломаться, убедиться в неспособности владеть собой. Если что и помогло мне, так это то, что так вели себя кругом другие: бежал я вместе со всеми, как и другие, не поднимал головы при бомбежке.

Через несколько дней попалась мне газетка армейская, где написано было в сводке: «Под напором превосходящих сил противника вынуждены были с боями отойти на заранее приготовленные позиции». От этих формул еще унизительнее выглядело то, что произошло со мной. Бежал с винтовкой в руке, кажется, через картофельное поле, мчался, словно по пятам за мной гнались. Ни разу не оглянулся, смотрел только на впереди бегущих, обгоняя одного за другим. Помнится, передо мной появился начштаба батальона, схватил кого‑то за гимнастерку, боковым зрением я увидел, как ударили начштаба прикладом, и кто‑то другой толкнул меня так, что я свалился.

К вечеру выяснилось, что три немецких броневика удалось подорвать, оказывается, третья рота остановила немца, там завязался настоящий бой. Но потом затрещали автоматчики, слух об окружении заставил роту отступить. Отходили, отстреливаясь, у них были ручные пулеметы, а главное, с ними был командир полка майор Семибратов.

Разведчик

В первую разведку повел нас Володя Бескончин. Было это в конце июля 1941 года. Ни он, ни мы никогда в разведку не ходили, надо было выяснить, куда немцы движутся, не заходят ли нам во фланг. Воевать мы не умели, связи с соседями не установили, кто справа, кто слева, не знали.

Бескончину даже пистолета не дали, предложили ручной пулемет, с этой дурой, значит, в разведку.

Пошли ночью. Идет по шоссе немецкая колонна. Чего они шли, непонятно. Но когда свернули на проселок, стало ясно, что они в тыл нам заходят. И тогда Бескончин велел пристроиться к немцам. Отчаянная затея, но подначил, и мы с ним зашагали в хвосте колонны. Бескончин послал двоих предупредить наших, что так, мол, и так, заходят к нам в тыл, мы следуем за ними… Послал к командиру батальона Чернякову, но тот испугался и дал команду отступать. Тем временем Бескончин стал шухер в колонне наводить. Гранаты швырял. Вперед и по бокам. Немцы никак не разберутся. Суета началась. Раздалась команда. Побросали они свои пулеметы, рацию и бегом. Мы все это в кучу, подожгли. Вернулись, Чернякова вызвали в особый отдел. Потребовали для показаний Бескончина. Он пожалел Чернякова, стал темнить. Мол, сообщил комбату так: «смотря по обстоятельствам, можешь, поддержи, не можешь – отходи». Чтоб его не расстреляли. К тому шло. Кое‑как вытащил его, все же они с одного цеха. Вечером пришел Черняков к Бескончину благодарить. Володя, говорит, давай выйдем на воздух. Потом Бескончин вернулся. Объясняет – поговорили. Устыдил ты его? А как же, морду набил, искровянил всего так, чтобы закаялся.

Жаль, что мы не видели. При вас, говорит, нельзя, все же командир он, не положено.

Посмеялись. Такие мы были. Потому что не понимали, не было опыта, шел июль 1941 года, в сентябре бы уже побоялись такие номера выкидывать.

В упор

Полк отходил. Вообще‑то приказано было уйти из деревни на рассвете. В суматохе замешкались, покидали уже под обстрелом. Я тащил на телегу ящик с патронами, когда меня остановил старшина из штаба, приказал бежать на КП первой роты. Связь прервалась, пусть отходят за церковь. А патроны? Хрен с ними, и за винтовкой не успел сбегать, она в телеге осталась, сунул мне свой автомат, толкнул в спину. Я помчался.

Вход в землянку загораживали двое, они смотрели туда, внутрь. Что‑то тормознуло меня, я не сразу понял, много позже сообразил, что это было что‑то непривычное. Их задницы, обтянутые не нашими синими галифе, и не защитный цвет наших брюк, то было СИЗОЕ! Никогда еще мысль не работала так быстро, это была даже не работа, это вспыхнуло одновременно с мгновенным движением руки к затвору и нажатием крючка. Автомат затрясся, очередь веером в обе задницы, я жал, не отпуская, шел сплошной поток свинца. Глаз заметил всплески крови, самое начало, вскрик, но это вдогонку. Очередь захлебнулась, я уже несся назад, сквозь горящую деревню по единственной ее прямой улице, перепрыгнул через раненую лошадь, она лежала, дергая ногами, что‑то попалось еще на дороге. Снаряд ударил в белую церковную колокольню, кирпично‑красное облачко – все это всплывало потом, много позже. Я мчался и мчался, гонимый ужасом.

Я догнал своих далеко за деревней. Прислонился к дереву. Стало тошнить. Вывернуло наизнанку, был весь в поту, меня трясло и трясло, никак не мог унять дрожь. Кое‑как добрался до старшины, доложил про немцев. То, что немцы уже там, ничего другого не получалось, так меня колотило.

– На машинах? – спросил старшина.

Он не замечал, что со мной, повел к ротному. Меня стали спрашивать, с какой стороны двигались в деревню немцы, на чем, сколько их. Что‑то я бормотал, добиться от меня ничего не могли. Про тех двоих, то, что там было, я ни слова не сказал. Я никому не признался, старался не вспоминать. Почему?

На нашем фронте главной обязанностью было убивать. У нас работали снайперы, и у немцев они работали. Мы знали их время обеда, завтрака и палили туда из минометов и прочего оружия. В оптический прицел иногда попадало лицо немца. Он не знал, что угодил в перекрестье и сейчас в него полетит пуля. Однажды я увидел старого немца с бородой. Не положенной ни у них, ни у нас. Я не стал стрелять в него. Мы иногда толком не знали, попали или нет, убили, ранили, промахнулись. Немец исчезал в окопе, примерно как в тире падают фигурки. Крики к нам почти не доносились. Однако происходило знакомство. Мы узнавали – они перешли на зимнюю форму, они поют песни – чего‑то они празднуют. Бывало, ветер приносил запах жареного мяса. Мы знали, куда они ходят за водой. Летом они нахально вешали сушиться над окопами выстиранные трусы и подштанники…

– Вам пришлось стрелять в немцев в упор?

– Вы убивали на войне, так – лицом к лицу?

– Были у вас рукопашные схватки?

Всем хотелось про ту войну, которую показывали в кино, как она на самом деле. За все послевоенные годы я ни разу не рассказал об этой сцене в деревне Петровке, кажется, так она звалась. Не вникал. Откуда был тот ужас? Ведь я воевал уже два месяца. Стрелял много, след был на плече, из пулемета и миномета стрелял. Рассказывал об этом преспокойно, не отказывался, на то и война, чтобы стрелять. И в Германии, на встречах с немцами, не отказывался.

Первые послевоенные годы мне снилось, как я бегу, белая церковь под синим, свистящим от пуль небом, и бегу, бегу. Снился ужас, два зада, мягкий толчок, с каким входили в мясо пули… Просыпался в поту. Мои танки уже не снились. Потом и этот ужас перестал сниться.

Подрезов

Вечером меня вызвал к себе комиссар полка расспросить подробности гибели Подрезова. Присутствовал маленький капитан неизвестно какой должности. Слушая мой рассказ, он недоверчиво хмыкал, морщился. Стал допытываться, откуда известно, что Подрезов погиб, может, он был ранен и, раненый, попал в плен к немцам.

– Могло такое быть? Где гарантия, ты что, видел труп? Видел? Я тебя спрашиваю про труп, мало ли, что упал.

Последнее, что я видел, это как Подрезов стоял во весь рост в окопе, стрелял и матерился. Выжить он не мог, он был отличной мишенью, рослый, стоял один во весь рост, по пояс открытой мишенью, да он и не хотел жить, это я знаю точно, ему обрыдла такая война, бегство, постыдная война. Но капитана интересовало прежде всего, убит ли Подрезов, если убит, тогда все прекрасно, тогда можно считать, что он совершил геройский подвиг, вел себя достойно, а если не убит, то… Он ведь сидел как враг народа, немцев это вполне могло устраивать.

Они оба записывали в блокнотах карандашами с латунными наконечниками. Капитан писал мелкими печатными буквами, ставил вопросительные знаки в скобках. Кроме меня, никто свидетельствовать о последних минутах Подрезова не мог, тем более о его последних словах. Понимаю ли я, какую ответственность беру на себя, снова спрашивал капитан. Комиссар хотел уточнить порядок слов Подрезова – «Хватит», или он сперва сказал: «Ни шагу назад», а сказал ли он «Стоять насмерть»? Они обсуждали, что написать в донесении, у капитана были сомнения, есть ли гарантия окончательной гибели Подрезова.

Если бы он был убит, то труп немцы оставили бы в окопе, зачем он им, так ведь туда не проберешься. Они попросили меня написать вкратце обстоятельства гибели, но это не решало вопрос. Их останавливало, может, он был ранен, тяжело ранен. Они не понимали, что, если человек, особенно такой рослый, как Подрезов, стоит во весь рост по пояс в окопе, и в него несутся автоматные очереди, ему не остаться живым. Для нас, окопников, это очевидно, но я не мог засвидетельствовать его смерти, и они, хоть и штабные люди, понимали это.

Для меня было ясно, что комиссар видит в поступке Подрезова геройство и хочет представить его, не знаю, может быть, к посмертной награде, а капитан из армейской газеты не уверен, его мучает «а вдруг». Они долго рассуждали об этом, я тоже чего‑то говорил, а потом капитан обратился ко мне:

– Вот ты считаешь, что он с отчаяния так поступил, чуть ли не на самоубийство напросился, так ведь?

– Да.

Капитан призадумался.

– Тогда выходит, тоже недостойно командиpa, тем более политработника. В чем тут подвиг?

– В том подвиг, – сказал комиссар, – что он выполнил приказ «Ни шагу назад». Жестокий пример, но пример для всех, надоело отступать, я его понимаю.

– Если следовать такому примеру – без командиров останемся.

Капитан говорил опечаленно, и я понимал его, мне было жаль, что мы лишились Подрезова.

Они еще раз обратились ко мне, и я тогда произнес речь, как на торжественной панихиде, в защиту Подрезова:

– Может, и самоубийство. Но он стрелял до конца! Самоубийца в себя стреляет. А вы знаете, что было, – вдруг вспомнил я, – Подрезов наганом пытался остановить бегущих. Потом взял ручник, спустился в окоп, и я видел, как он приладился на бруствере в окопе и стрелял оттуда. Не самоубийство, а вызов. А когда он останавливал солдат, угрожал им наганом, так кто‑то замахнулся на него кулаком и ударил по руке, это я сейчас вспомнил.

Боюсь, что я не вспомнил, а придумал, все же он был для меня героем, я не мог допустить, чтобы гибель его прошла незамеченной. Я подумал, что, когда он не мог нас остановить, то единственное, что он мог сделать, это остаться, чтоб мы все знали, что мы его покинули. Может быть, он надеялся, что мы вернемся из‑за этого, а мы не вернулись, бежали, бежали.

– Э, нет, мы про это не можем, – сказал комиссар. – Зачем уж так выставлять наших людей. Если уж отмечать Подрезова, надо его самого, а не позорить наших.

Комиссар говорил и все время что‑то писал у себя в блокноте.

Они велели подождать. Я дремал у них в коридоре, томился до вечера, правда, меня два раза накормили. Вечером капитан принес на четырех листках свой очерк. Машинистка уже перепечатала. Там было красивое описание гибели Подрезова. Написано было немножко казенно, мне хотелось кое‑что подправить, но это было не по чину. В общем очерк был добрым словом в память Подрезова, ничего не скажешь. Кое‑что преувеличено было, все эти слова «Ни шагу назад», «Стоять насмерть» капитан приписал Подрезову так, будто он выкрикивал их. Хотел остановить любой ценой.

– Кого остановить? – спросил я.

– Немцев, конечно.

– Думаю, что наших, – сказал я.

– Ты так считаешь? – Он по‑новому посмотрел на меня. – А что… Это поворот… Может, так и было, разве узнать, только политически не совпадает. Согласен?

Согласился, куда деваться. Наверное, он был прав, они врут для пользы дела, чтобы воодушевить. Я заодно с ними, соучастник этого вранья. Через два дня очерк появился в армейской газете. Чего‑то там еще подправили, получился этакий богатырь из народных сказок. Про меня упомянули, наверняка меня это примирило, потому что я вырезал очерк и послал его Римме. Хотел, значит, похвалиться.

Жаль Подрезова, никто не узнает, что на самом деле он не про геройство думал, скорее про свое достоинство. Свое собственное, для себя, я никогда раньше не думал, что у человека есть внутри кто‑то, кто его или уважает, или не уважает.

Смерть интенданта

Почти две недели августа нам удалось продержаться на Лужском рубеже. Мы вцепились в землю на правом берегу Луги, и немцы не могли нас сдвинуть ни танками, ни артиллерией. До этого, начиная со станции Батецкой, мы отступали. Так прошел июль 1941 года. Наши отступали на всех фронтах. Драпали, бросали пушки, пулеметы, снаряды, машины. Стояла жара. Отступление было обозначено пожарами, вздувшимися трупами лошадей и солдат. Короче – вонью. Поражение – это смрад. Одежда, волосы – все пропитано едкой гарью, смрадом гниющей человечины и конины. Отступать Красную Армию не учили. Так, чтобы отойти до того, как тебя окружили, увезти орудия, спасти матчасть. Арьергардные бои, второй эшелон, запасные позиции – ничего такого толком не умели и знать не полагалось. Нам полагалось воевать на чужой земле, двигаться только вперед, только наступать. Армия наша была машиной без заднего хода.

Но в истории того мучительно стыдного лета, первого лета войны, движение немецких колонн натыкалось на непредвиденное. Не имеющие танков, авиации, тяжелой артиллерии солдаты, казалось бы, устрашенные, раздавленные немецким превосходством, вдруг поднимались из земли, рушили блестяще продуманный, отлаженный ход бронированных колонн вермахта. И то, что так случилось под деревней Уномер, посреди общего драпа, воодушевляло нас.

Где‑то посреди августа пришлось все же покинуть Лужские укрепления. Он нашего полка осталось сотни полторы, может меньше. Укрепления были отличные. Когда их успели сделать, не знаю. Окопы в полный профиль обшиты досками. С пулеметными гнездами. Землянки в три‑четыре наката. Эти укрепления сберегли нам много жизней. Потом оказалось, что того, кто их построил, генерала Пядышева, отдали под трибунал и расстреляли. По приказу Сталина. Тогда расстреляли несколько высших командиров. Всех ни за что. Для устрашения, что ли?

Мы бы, наверное, еще могли продержаться несколько дней, если б не угроза окружения. Она стала явной, и полки получили приказ отходить. Каждый самостоятельно, своим путем. Четыре дня шли глухими проселками. Густая пыль клубилась за нами. В знойном мареве тянулись ослабелые от голода и жары.

К полудню показалась деревня. Приказано было свернуть к ней, там подхарчиться, передохнуть. Как все дальше произошло – не знаю. Может, разведчики не опросили деревенских. Мы тогда об этом не беспокоились. У нас был ротный, в голове штабные спецы, комполка. Наше дело солдатское – держись поближе к кухне, подальше от начальства, как учил Алимов. Поскольку кухонь не было, нужно было не теряться. Пока там чухались, кого куда, Саша Ермаков быстро сориентировался. Мы очутились в чисто прибранной избе за столом. На столе горшок сметаны, кислая капуста, огурцы. Мы уже отряхнулись от пыли, выставили на стол свою заварку, единственный наш продукт. Хозяйка резала хлеб. Не помню ее лица, помню ее руку, длинные полумесяцем ломти с блестящей коркой и горшок в зеленых цветочках, полный желто‑белой сметаны. Заглянул ротный.

– Пристроились? Вот это скорость, – сказал он. – Ладно, заправляйтесь и ко мне. Я напротив. – Он вздохнул: – Вы, ребята, того… брюхо пожалейте. Потом замаетесь по кустам бегамши.

Мы только промычали. Такой у нас был штатский разговор. Мы в ополчении были с одного завода, и ротный был мастер с прокатки, хороший мастер, может, за это его ротным и поставили. Других показателей не было. Больше я ничего не вспоминаю, я клал сметану на хлеб, сыпал солью прямо в рот, облизывал деревянную ложку. Ни о чем я в те минуты не думал, иначе бы обязательно запомнил. Когда что‑то случается, память сохраняет не только сам случай, но и то, что было до него. Зачем‑то задняя память срабатывает. Мы ни о чем не говорили, были слишком голодны, мы ели до этого лишь то, что росло у дороги. Чернику, овес, сырые грибы, щавель.

У самой избы вдруг застрекотал пулемет. Послышался еще один подальше и тарахтение мотоцикла.

– Немцы! – крикнула хозяйка.

Какую‑то секунду мы еще оставались за столом с набитыми ртами, пока соображали, что у нас в полку нет мотоциклов, не осталось пулеметов.

Саша рванул в сени и тотчас выскочил обратно.

– На огород давайте!

Окно кухни, где мы сидели, выходило на огород.

– Вы уж простите, хозяюшка, – сказал Саша и высадил прикладом раму.

Я выпрыгнул за ним, пригибаясь, мы побежали вниз между гряд. Воздух вопил, прошитый пулями, мы прыгнули в ботву, перевернулись. Огород спускался к речке. Мы лежали на косогоре и видели деревню, вытянутую по гребню. Над нами, в просвете между избами, стоял зеленый мотоцикл. Немец сидел в коляске и лупил по нам из ручного пулемета. Удобно сидел. По улице ползли броневики и стреляли во все стороны. Носились мотоциклетки, там тоже удобно сидели немцы. Впервые мы видели их так близко. Саша клацнул затвором, выстрелил в пулеметчика. Но, может, не в него, а просто выстрелил туда, но выстрелил, и от этого я перестал разглядывать немца и тоже поднял винтовку, приспособился за шестом огородного пугала и стал стрелять. Пугало надо мной махало рукавами дурацкого клетчатого пиджака, кепка с него слетела простреленная, а оно все махало и махало, отбиваясь от пуль. Саша чуть приподнялся, достал гранату, швырнул ее. Это была ерундовая, маленькая граната РГ, но мотоцикл отъехал за избу, пулемет умолк. Мы покатились вниз по склону, нырнули в ивняк, перемахнули через ручей, побежали к лесу. Сперва мелколесье, дальше лес, редкий, болотистый, но все же лес.

Где‑то на сушняке мы свалились. Я отдышался, показал Саше сумку противогазную. Ее пробило в двух местах. Противогаз мы давно выбросили. В сумке лежали гранаты и хлеб. Тот, что мы только что ели. Как я успел его туда сунуть – неизвестно. Появилась солдатская привычка.

– А могли бы взорваться, – сказал я, и мы захохотали. Долго хохотали.

– Здорово мы их шуганули, – сказал я. – Сколько ты выстрелил? Я четыре раза.

Впервые я стрелял без команды. Впрочем, был до этого случай, когда‑нибудь расскажу.

– А где твоя шинель? – спросил Саша.

Скатка осталась в избе. Я до того расстроился, что хотел вернуться за ней. Еле меня Саша удержал. Все настроение у меня испортилось. Попадет из‑за нее. И как воевать без шинели.

Сухой мох потрескивал под ногами. Первым, кого мы встретили из наших, был Алим, потом Мерзон с Трубниковым. Подобрали еще двоих.

На брусничной поляне увидели военного. Сидел на пне, фуражка у ног. Незнакомый, но завод наш большой, всех не узнаешь. Редкие седые волосы потно слиплись. В малиновых петличках у него была шпала и значок интенданта. Мы обрадовались, бросились к нему. Он не пошевельнулся. Сидел, смотря мимо нас. Спросили его: «Где наши?» Он пожал плечами.

– Нет полка, – сказал он. – Разбежались. Все… Конец.

– Как же так, – несогласно сказал Саша. – Это же полк. Штаб и наш ротный Леонид Семенович.

– У меня его помазок, – сказал я.

Взгляд интенданта был обращен внутрь, что‑то он рассматривал внутри себя. Мы ждали. Он был командир, хоть интендант, но все же командир, видать, кадровый.

Из деревни по лесу начали стрелять минометы.

– Боже ты мой, – сказал интендант, – такая армия, и что?

Он вытащил из кобуры наган, рука его дрожала.

– Товарищи, помогите мне.

– Вы что, ранены? – спросил Мерзон.

Он покачал головой и сказал самым обыкновенным голосом:

– Пристрелите меня, пожалуйста.

– За что?.. Как так?.. Пойдемте.

– Не могу, – сказал он. – Сердце.

– Мы поведем, – сказал Саша.

– Нет. Сил нет… Не хочу.

Саша отступил.

– Есть приказ, – голос интенданта окреп. – Живым в плен не сдаваться, знаете?.. Документы я закопал.

– Мы вас понесем, – сказал я.

Саша смотрел на болотистый кочкарник, который тянулся невесть куда.

– Исполняйте, ополченцы, – сказал интендант с тоской.

Несколько раз в войну, в отчаянные минуты мне вспоминался этот интендант. Все лучше я понимал его тоску. Ведь был же полк, были офицеры, почему не выставили охранения, дозоров, как нас могли застать врасплох, почему мы могли разбежаться из‑за нескольких паршивых мотоциклов? Почему мы так глупо воюем? Но тогда мы ничего не понимали.

– Едут, – сказал интендант, прислушиваясь. Ревели моторы, невдалеке была дорога, по ней ехала бронемашина.

– Ну, так как? – сказал интендант.

– Нет, – сказал Ермаков. – Сам управляйся, – и пошел прочь.

– Стой, – интендант поднял наган, направил на Ермакова. – Приказываю!

– В своих, значит, можешь, – сказал Трубников, – оно привычней, мать твою.

Хорошо, что выматерился. Нам стало легче. И мы пошли в лес. Так, чтобы солнце было справа, наш компас.

Самым трудным были болота. С трясинами, огромные, торфяные, непроходимые. Ермаков был такой грузный, что кочки не держали его. Надо было вытягивать его, тащили за ремень, протягивали жердину. Измученные, потом лежали в дурманном багульнике.

Молоко на траве

Нас осталось пятеро. Алимов, мы его звали Алим, еще хромал, раненный в ногу. Мы по очереди помогали ему идти. Оно было бы ничего, если бы Ермаков не проваливался. А путь наш лежал через болота, и мы часто останавливались и тащили Ермакова. Отобрали у него махорку, чтобы не промокла. Курили, заглушая аппетит.

– Это парадокс: ничего не жрет, а такая туша, – злился Мерзон. – Почему ты не худеешь?

– Бросьте вы меня, – ныл Ермаков. – Не могу я больше.

– Надо было сказать это раньше, тогда б мы тебя не тащили.

Лежать долго было нельзя: кружилась голова от дурманного запаха болотных трав. Надо было подниматься и снова брести, опираясь на винтовки.

Хорошо, что ночи стояли светлые. Мы шли и ночью. На четвертую ночь выбрались в сухой березняк, и увидели огни, и услышали голоса. Голоса были женские. Мы подошли ближе. Сперва нам показалось, что это табор. Стояли телеги, плакали ребятишки. Говорили по‑русски. Это были погорельцы. Бабы и старики.

Когда мы вышли на свет костра, женщины испугались. Мы стали совсем страшные на этих болотах, волосы в тине, гимнастерки, штаны – бурые от ржавой воды. Морды заросшие. Только винтовки мы держали в порядке – мы обматывали их тряпками, поднимали над головой, когда лезли в трясину.

Понастроили шалашей, загон сделали для свиней. Поставили навесы, там висела одежонка, на сучковатых палках сапоги. Жили, наперед не заглядывая. На столбике под козырьком две иконы.

Костры разводили в ямах. Рассказывали про свое житие. Как запасали картошку, собирали морковь, молодую свеклу.

Все собаки с деревни пришли с ними. Умницы, лаять перестали, рычат, а голоса не подают.

Я сидел между двух женщин, одна кругленькая, большеротая, хохотливая, другая посерьезней, обе черноволосые. Сидели на краю ямы, костер обгорал от углей, поднималось тепло, дымок, домашний запах печеного хлеба, на железном листе пекли лепешки. Нас быстро сморило. Уложили меня в шалаше на сеннике, набитом соломой. С подушкой. Над головой тикали ходики. Невесть как спасенные. Под этот довоенный звук я заснул блаженным уютным сном.

Разбудило меня чье‑то прикосновение. Шепотом, горячо дыша над ухом, мне говорила что‑то хорошее, прижималась, гладила под рубахой. Почти наверняка я принял это за сон, одно из прежних юношеских видений. Я не собирался выходить из этого сладкого полусна, но она добилась своего. Горячее ее тело забилось, руки силой повернули к себе, так что не вырваться, да я и не пытался, мне нравилось, как она хозяйничала надо мной, шепотно командовала, неслышно вскрикивала, неслышно смеялась. Я все еще играл с собой в сон, но тело брало свое. «Господи, какое счастье, – твердила она. – Мы бы с тобой каждую ночь…» Я позволял ей хозяйничать, она мечтала, чтоб я остался. Не просила, мечтала.

– Ты молоденький, зачем тебе гибнуть за эту проклятую власть?

Я плохо слушал, а оказывается, она говорила, как ее брата раскулачили, выслали, их тоже грозились, объявили подкулачниками, хорошо война помешала, мужа демобилизовали, и уже пришла похоронка. Слова ее насчет власти поразили меня, такая в них была убежденность. У нее был свой счет, у меня тоже должен бы быть, но такого не было. Засыпая, я видел, как я колю дрова, не существует ни старшины, ни полка, может, и Ленинграда нет.

Русские ополчения, их ведь собирали из крепостных, а я вольноопределяющийся, так их называли, я по своей воле пошел. Какое счастливое слово: «воля».

Она гладила меня, руки у нее были шершавые, грубые, зато тело нежное и крепкое, и пахло оно, как этот шалаш – хвоя, березовый лист.

Наутро долго собирались. Накормили лепешкой, напоили малиновым чаем. Кормил дед, рассказывал, что коров от обстрела увели в лес, куда они теперь подевались, шут их знает, если б деревня уцелела, они бы сами вернулись, пастушонок, видно, сбежал. Надо печки складывать, ночи холодные пойдут, в шалашах не прозимовать. Придется землянки рыть, как на фронте.

В деревню не вернуться, там пепелище, да и стоит она у шоссе, от немца не укрыться. Я спросил его, на сколько он рассчитывает, сколько война продлится? Долго, считал он, столько земель надо вернуть. Наотдавали‑то быстро.

Был август сорок первого года. Я ни разу еще не подумал о том, сколько может продлиться война. Даже в голову не приходило. И никто у нас тогда не задумывался. Мы никогда не говорили об этом. А эти бабы думали. Они знали, что придется зимовать и надо сложить печи и приготовиться к зиме. Я слушал их и впервые задумался, что же будет с ними и со всеми нами зимой.

– А вы куда идете? Может, в Питере немцы, – сказала старуха.

– Не знаю, – ответил я. – Может быть. Только все равно нам надо идти.

– А то остались бы. Помогли бы нам печи сладить.

– Нет, – отказался я, – нам надо идти. Винтовка где моя?

– Я запрятала, – сказала дочь.

– Надо женщинам помочь, – сказал Мерзон. – И тэ пэ.

– Сил поднабраться, – сказал Трубников.

– Что, у нас увольнительная кончается, что ли?

– А где Ермаков? – спросил я.

– Ермаков влюбился и чинит ей самовар, – сказал Трубников.

– Может, им дров наколоть, – сказал Мерзон.

Я подозрительно взглянул на него, будто он подсмотрел мой сон.

Появился дед, они с Алимовым ходили искать коров и не нашли.

– Может, немец угнал… или порезал. Без коров плохо.

День был туманный, тихий. Где‑то скребли сковороду, звякала посуда, рукомойник. Тут было семей с десяток, то, что осталось от колхоза. Висело белье. Мать качала подвешенное вместо люльки корыто с ребенком.

Ермакова мы нашли под телегой. Он лежал, положив голову на живот красивой бабе в тельняшке. Рядом дымил самовар. На траве лежали чашки, пахло самогоном.

– Вот, Таисья, наш итээр появился, – сказал он. – Что означает «инженерно‑технический работник»! А мы с тобой тут разлагаемся. Но выхода нет.

Он хотел встать и не мог.

– Выпили ничего, – сказала Таисья, – видать, ослаб.

– Илья! – позвал Ермаков.

Из‑за кустов вышел парень с перевязанной рукой. Поздоровался.

– Раненый?

– Было дело.

– Дезертир?

– Вроде тебя, – огрызнулся он. – Мне в госпиталь надо.

– И топал бы, – вмешался Трубников. – Там тебе либо отрубят, либо вылечат и вернут в ряды защитников. Тут, конечно, лафа. Обслуживай геройский тыл.

Илья рассмеялся. Он не хотел ссориться, он хотел, чтоб и мы тоже остались. Он уже побывал в окружении, потом его крепко помытарили особисты, и тут, под Островом, их опять чисто разбили, вот он и плутает, ищет партизан.

Вмешался дед, сказал, что ежели нам идти, то сейчас, пока туман не согнало. Ермаков простонал:

– Эх, дед, что ты с нами делаешь. – Встал, держась за телегу, побрел куда‑то.

– Похудел наш Ермак, – сказал Мерзон. – За одну ночь похудел. Вот что может страсть.

Ермаков вернулся, неся винтовки, завернутые в рогожу.

В железном чайнике у Таисьи был самогон. Все отпивали по глотку, только Илья приложился надолго. Вытер рот, заговорил, хмелея на глазах:

– Пролетариат! Бросаете колхозников на произвол. Это как?

Мы разобрали винтовки.

– Я бы лично остался, – сказал Трубников.

Да и я бы остался. Хоть на недельку. Подкормиться. Избавиться от вшей. Ноги болят. И Мерзон бы остался.

Илья протянул Трубникову чайник:

– Раз остаешься, можно.

– Нам сейчас много не надо, – сказал Трубников.

– Адреса у тебя нет, Таисья, вот что худо, – сказал Ермаков, – и у меня нет. Какая еще будет полевая почта. Потеряемся мы с тобой, вот что плохо.

Он снял пилотку, поклонился.

– Простите нас, дорогие товарищи женщины и дети. А ты, Трубников, и не думай оставаться.

Я подошел к тем двум брюнеткам. Они были похожи, вроде как сестры. Не поймешь, какая из них приходила ко мне ночью.

– Жалко тебя, – сказала та, что постарше.

– Надо Отечество защищать, – сказал я тем комсомольским тоном, какой у меня был тогда.

Я до сих пор слышу тон, с каким я повторял все принятые тогда вразумления.

– Отечество! Интересно, что мы имели с этого Отечества? – вдруг вскипела она. – Голодный трудодень? Раскулачивание? Похоронки? Нам хуже не будет, – злость ее нарастала, – на хрена мне такое Отечество.

Наверняка я что‑то возражал, не мог я тогда примириться с таким самомнением. Но при этом обе они были симпатичны. К тому же они дали мне лепешку, завернутую в тряпицу. Лепешка была еще теплая.

Прощаясь, мы тоже поклонились, женщины смотрели на нас сухими глазами, хмуро. Таисья протянула Саше Ермакову его сапоги. Они блестели, смазанные жиром. Ермаков помотал головой:

– Не возьму, – он притопнул босой ногой. – Я привыкший.

– Обуйся, – сказал я, – нам еще топать и топать.

Он упрямо помотал головой.

– Обуй, – повторил я, – дитя природы.

Ермаков обнял меня за плечи.

– Ладно, тогда я им шинель оставлю. Им зимовать.

– А нам воевать.

Мы еще не знали ни про блокаду, ни про страшные морозы первой военной зимы. Прощаясь, они перекрестили нас.

Не дойдя до шоссе, мы пересекли их погорелую деревню. От нее остались русские печи. Они высились, широкие, могучие памятники среди черной выжженной земли. Сохранилась околица – кусок изгороди с воротами, закрытыми на веревочное кольцо.

По шоссе ехали машины с немцами. Солдаты распевали песни. Мы лежали в кустах. Туман еще не сошел, и машины ехали медленно, включив фары. Мы видели их издали и, выждав перерыв, проскочили шоссе. За прудами паслись коровы. Они увидели нас и пошли навстречу. С десяток коров и молодой бурый бычок. Подошли, мыча и толкаясь.

– Недоенные, – сказал Ермаков, – молоко горит. Страшное дело.

Он потрогал ссохшиеся соски, сходил за водой, из котелка ловко стал обмывать вымя беломордой пеструхи. Корова вздрогнула, замычала, но стояла покорно.

Вскоре мы наладились к дойке. Ермаков, что‑то приговаривая, поглаживая, готовил коров к дойке.

– Тихонько оттягивая обеими руками, – учил он, – и по очереди.

Сперва доили в котелки, выпивали. Потом куда? Ермаков скомандовал – на землю.

Мы стали доить прямо на землю. Молоко лилось нам на сапоги, на траву. Зеленая щетина торчала из белых парных луж.

– Наверное, это их коровы.

Ермаков предложил отвести им скотину. Мерзон вызвался смотаться в деревню, привести сюда ребятишек. Будет быстрее и надежней.

Опять переплавляться через шоссе, туда и назад, да еще дорога, эта волынка почти до вечера, а в темноте мы через здешние болота идти не можем. Мы обсудили и отказались.

– Жаль, скотинка пропадет. И детишки, – сказал Ермаков.

Он выбрал себе удобную роль жалельщика.

– Знаешь что, раз ты такой страдалец – командуй!

Он руками замахал. Он, видите ли, не способен командовать. Его талант – подчиняться. Исполнять. Он солдат Швейк – будет сделано, рад стараться. Никто из них не рвался в начальство.

Разговор с теми двумя бабами не давал мне покоя. Надо было дать им отпор. Какой? И опровергнуть. Честно говоря, я не мог этого отпора найти. Чтобы сразить.

Поодаль пропел петух. Эта деревня была цела. Стояли серые избы, крытые где дранкой, где соломой. Плетни, песчаная немощеная улица. Все покосилось, обветшало. Наверное, все так же выглядело и сто, и двести лет назад. И при Радищеве. Как он писал: «Я оглянулся окрест, и душа моя страданиями человечества уязвлена стала». Кажется, так, боже мой, я словно заново увидел бедность нашей жизни. Замшелый сруб колодца. Всклокоченный стог сена. Ничего не добились ни революция, ни колхозы, ни раскулачивание. Те две бабы лучше меня понимали несправедливость нашей жизни.

Поле ржи, тощее, в проплешинах. Синие пятна васильков. Показался горелый лес. Голые обугленные стволы. Не поймешь, что здесь было – березы, сосны, а может, ельник. Все черно. Зола шелестит под ногами. Витает невесомая копоть, липнет к потному лицу. Подлесок весь выгорел, лес опустел, засквозил, ни клочка зелени, все черно, мрачно. Верхушки деревьев были снесены снарядами. Лес был убит.

Комбриг

Огромный пламень полыхал над Чудовом, там горела спичечная фабрика. Рядом горело и Грузино – поместье Аракчеева, музей, куда мы ездили прошлым летом.

Первым их заметил Алим – двоих в танковых шлемах. Они сидели за поваленной сосной. Некоторые время мы наблюдали, вроде наши, потом вышли к ним. В нас они сразу признали ополченцев. По синим кавалерийским галифе. В них обрядила всю дивизию какая‑то интендантская сволочь.

Танкисты пригласили к себе. Бдительный Мерзон хотел узнать – куда, зачем. Они не настаивали, и мы пошли за ними по еле заметной тропке.

Штабная землянка выглядела комфортной. Стены обшиты досками, нары выстланы овчинами и половиками. Горела лампочка от аккумулятора. Стояла большая рация.

Провели к командиру бригады. Это был майор с ужасным обгорелым лицом. Лиловые щеки в пузырях, торчат клочья черной бороды, глаза голые, без ресниц, вид страшенный.

Он расспросил про нашу группу, про полк. Потребовал красноармейские книжки. Узнав, что с Путиловского завода, где делают KB, подобрел, посадил за стол.

За чаем рассказал, что после сражения у Демьянска от их бригады осталось три машины. Железную дорогу в Ленинград немцы перерезали несколько дней назад. Немецкие моточасти прут на город со всех сторон. Судя по радио, город уже обречен, может, взят. Его штабники перечислили такие поселки и пригороды: Любань, Тосно, Гатчина, Рождествено, Тайцы…

– Не может быть, – сказал Ермаков. – Врут они все.

– Очень даже может, пока вы по лесу шастали, они уже банкет в «Астории» заказали.

Майор сказал твердо: «Нет больше Ленинграда. Так что придется вам менять маршрут».

Кто‑то из штабных вставил, что немцы передали, что они уже в Петергофе.

– Вот и ваш Ленинград накрылся, – заключил майор. – Просрали страну!

Может быть, он был из другого города и для него Ленинград был всего лишь кружком на карте, кружком побольше других и ничего более. А карта была большая – Украина, Белоруссия, Эстония. Для меня это был мой город.

– Не верю, – сказал я, – Ленинград никто никогда не брал.

Чтобы на Невском висели флаги со свастикой. Из репродукторов неслись немецкие марши… Невозможно.

– Ишь, опомнился, – с удовольствием сказал майор. – Вы думали, что немец будет ждать, пока вы нагуляетесь.

Ермаков и Мерзон возмутились, но майор гаркнул на них.

Все то, что нам встречалось на пути – пожары, колонны немецких машин, танков, новые дорожные знаки, – все сложилось в единую угрожающую картину. Вслед за Ленинградом – Москва, Донбасс, выход к Волге… Немцы торопились покончить с нами до наступления зимы. В России им было труднее, чем в Европе. Поначалу они к Ленинграду двигались почти по восемьдесят километров в день. Впервые их притормозили наши ополченцы. Это майор признал. Поэтому он терпеливо втолковывал, что немцы к зимней войне не готовы, ни зимнего обмундирования, ни зимней смазки для двигателей. Нельзя дальше ни отступать, ни идти на мировую.

У майора был свой план. Собрать в единую армию всех красноармейцев разбитых частей. Тысячи их застряли в деревнях, хоронятся в лесах, не знают, куда податься. Он создаст из них регулярные части. Они красноармейцы, а не партизаны. Отступление дало им бесценный опыт.

Нас он зачислит в ударную бригаду. Согласны мы или нет, не вопрос.

Его убежденность завораживала. Призыв будет обязателен. Тех, кто не подчинится, можно считать дезертирами и судить по законам войны.

Он потрясал руками в черных перчатках, видать, тоже обожженные.

Это были уже обстрелянные люди, которые претерпели окружение, бегство, узнали силу немецкого оружия, танковые атаки, автоматные очереди. Из них майор хотел создавать регулярные части, продолжение Красной Армии, развернуть мобилизацию в немецком тылу, отрезать пути снабжения немецких войск. То, что немцы вошли или входят в Ленинград, его не потрясло, Ленинград был еще один взятый ими населенный пункт, всего лишь побольше других. А то, что на Невском развешены флаги со свастикой, что там уже разгуливают немцы, из репродукторов несутся немецкие марши, это лишь эпизод. Война не кончена, начинается новый ее этап.

Чего не хватало нашей армии, допытывался майор, чего не хватало? Ссылаются на технику, на связь, на то, что у немцев автоматы, на то, что у нас танки не те. Все так, да только разве от автоматов, от «юнкерсов» наши драпают? Нет, извините. Заградотряды поставили, мудаки, пулеметами строчили по нам, свои своих косят, они и не понимают, что наделали, как взбаламутили мозги солдатские. Только что с Риббентропом целовались взасос, теперь вдруг требуют: смерть немецким оккупантам! То Черчилль сволочь, буржуй, вместе с Гитлером, то мы против англичан, теперь вдруг они наши союзники. Разве при такой неразберихе можно по‑настоящему воевать? Нам ненависть нужна! Идея нужна!

Все же хорошо, когда есть кадровый командир. Трубников одобрительно заявил, что идея правильная, предложение майора – отличный лозунг войны… Но тут майор гаркнул: «У меня не предложение, а приказ!»

Кадровый командир – это вам не начальник цеха.

Нас привели в какое‑то подземелье. Кирпичные своды, сырая прохлада. Когда‑то тут стоял небольшой монастырь Святого Иона. В тридцатые годы его закрыли, и остались эти развалины.

Накормили горячей кашей с подсолнечным маслом. Ешь от пуза. Еще чай с настоящей заваркой. Побрились, помылись и починились. Лично я распорол голенища, тесны стали. Ноги у меня отекли. Надо было бы винтовку почистить, но в это время пригласили к костру.

Угостили разведенным спиртом, закусь – картошка, вареная морковь, выдали по пачке махорки, еще банку тушенки одну на двоих. Народ сидел вокруг костра, сидели на жердинах, курили. Появилась гармонь, запевал помпотех, голос у него был слабый, но с трогательной душевностью. Особенно защемила меня ихняя танкистская самоделка:

По танку вдарила болванка,

Сейчас рванет боекомплект.

А жить так хочется, ребята,

А вылезать уж мочи нет.

Вылезают через десантный люк, как пояснил мне сосед, цыганистого вида механик‑водитель, но я и сам помнил по заводу, какая это неудобина.

– Знаешь, чем танкисты отличаются от пехоты? – сказал он. – Несколько секунд или мигов у нас есть перед тем, как вспыхнет, так что можно увидеть свою смерть.

Подпевали голосисто, с лихостью про то, как вызывают в «особенный отдел», почему, спрашивают, с танком не сгорел, а я им говорю: «Дорогой начальник, в следующей атаке обязательно сгорю».

Рядом со мной сидел молодой заряжающий. Он подпевал и тут же успевал пояснять мне, что покидать машину можно, лишь испросив приказ полкового начальства, неважно, машина подбита или горит, а без приказа выберешься через люк – и хана тебе. Как вернешься в полк – под расстрел. Машин дизельных мало, сообщил он, больше бензиновых, а они, блядские зажигалки, чуть что – вспых и с концами, вот и горим.

Механик‑водитель еще кое‑как успеет, продолжал он, а остальные… и он, аккуратно сняв у меня с рукава вошь, хрустко раздавил ее ногтями.

– Это ваша пехотная скотина, – подмигнул он, – к нам она не суется, солярка ее душит.

– Не беспокойся, – сказал я, – вы теперь без танков, вошь, она в наступление пойдет.

Я ему одно средство наше рекомендовал: мы раздевались догола и совали в муравейник, там, где черные муравьи, всю одежку совали, получалось вроде вошебойки…

Был еще куплет:

И будет карточка пылиться

На полке пожелтелых книг.

В танкистской форме при медалях

Тебе я больше не жених.

Это было мне наглядно, только я на фото у нее без танкистской формы. Все так и сбудется – постоит «на полке пожелтелых книг» в память о первом возлюбленном, пока не сменит чья‑то другая фотография, того, другого, Римма и ее поставит. Ничего не поделаешь. Эти ребята‑танкисты правильно излагают закон замещения, действует он без всяких поблажек. На этой войне любовь не срабатывает, не под силу.

Ночной ветерок повернул дым на нас, глаза защипало. Впервые через это фото представил ход дальнейшей жизни без меня. Они здесь все спокойно принимали свое будущее. Да и настоящее тоже, принимают, что с Ленинградом покончено, но большая война еще впереди. Это я никак не опомнюсь…

Майор ел печеную картошку вместе со всеми, что‑то рассказывал смешное, показывая на нас, горелое лицо не позволяло ему смеяться, и он просто выкрикивал: «Ха‑ха‑ха».

Ночью Ермаков разбудил меня, надо уходить. Он не верил, что Ленинград взят. Я тоже не верил, но мне нравился майор, нравились танкисты. Алим согласился идти с нами и Трубников, а вот Мерзон решил остаться, его привлекла решимость майора, его идея «до самого Берлина виселицы».

– Куда мы уходим? – твердил Мерзон. – Куда?

Дождь стучал по брезенту.

Действительно, куда мы уходим? – думал я. – Все время уходим. Куда?

Зачем я ушел на эту войну? – вдруг проскочила мысль. Ушел на одну войну, а оказалось, это совсем другая. И вот сейчас – куда мы уходим?

– Не хочешь, – сказал Ермаков Мерзону, – оставайся.

– И останусь.

– Ты что, веришь, что Ленинград взят? – спросил я.

– А ты веришь, что Киев взят? – спросил он.

– Это совсем другое, – сказал Трубников. – В крайнем случае там на улицах бои идут.

– Нет, – сказал Мерзон, – то же самое, что Киев, что Ленинград, просрали страну, правильно сказал майор, просрали, зато выловили кучу шпионов.

– И я останусь, – вдруг сказал Трубников, – здесь лучше воевать.

На развилке нас остановил пикет, старшина пригрозил автоматом. Они сидели в шалаше, и, что хуже всего, у них была танковая рация.

– Погоди, – сказал Ермаков, – мы с комбригом договорились, он нам пропуск дал.

Ермаков вытащил из планшетки какую‑то бумагу, сунул часовому. Луна светила неровно, то появлялась, то исчезала. Часовой отложил автомат, поднес бумагу к глазам, тогда Ермаков ударил его кулаком по голове, такой у него был простой прием. Старшина тихо свалился. Каждый раз было одно и то же – он оглушал минуты на четыре, на пять, потом они очухивались, приходили в себя – такой был отработанный удар. Мы отошли шагов на десять, когда нас догнал Мерзон.

– Ты чего? – спросил Ермаков.

– Не могу, – сказал Мерзон.

– Чего не можешь?

– Вы знаете, хоть и фрицы, а вешать не смогу. Стрелять – другое дело.

Через полчаса мы забрались в какой‑то сарай, чтобы там доспать свое.

Горе побежденным

Досыпали мы в ту ночь на стареньком сеновале среди прошлогоднего сена. Говорили про танкистов. Ермаков считал их людьми заносчивыми, чванились танками как главной силой войны: «Броня крепка, и танки наши быстры», а у пехоты, между прочим, броня понадежней – матушка земля, она и прячет, и не горит.

Мерзону во что бы то ни стало хотелось обговорить идею майора. Ненависть, она давно соблазняла Мерзона, с тех пор, как он участвовал в допросе немецкого лейтенанта. Лощеный парень с безукоризненным пробором золотистых волос, он смеялся над акцентом Мерзона, не боялся ни комбата, ни особиста. Мерзон признался нам, что ощущал перед ним, перед этим фрицем, свое еврейство как неполноценность, возненавидел его, да и себя за это чувство. Я слушал его рассуждения сквозь дрему. В какой‑то момент ко мне пришло, что у немцев не может ничего получиться, ибо они затеяли войну несправедливую. Наше преимущество – справедливость, мы защищаем свою землю, и эта справедливость всегда будет преимуществом. Простая эта мысль нравилась мне. Потом я стал думать, что ненависть, конечно, нужна, но может ли она быть преимуществом, а тем более источником силы?

Утром мы дошли до часовни сельского кладбища. Там все было разбито снарядами: развороченные могилы, кресты, трупы красноармейцев, трупов, может, десятка полтора. Мы не могли к ним подступиться, тошнотно смердела гниющая человечина. Ниже погоста начинались поля молодой капусты, роскошь молодого лета. Пустынная дорога, пустынные поля густой ржи, высокая сочная трава. Косить не перекосить, повторял Ермаков, жалея, что такое добро пропадает. Крестьянская душа его страдала. Он мечтал после войны сюда приехать. Места подходящие. Вдали видно было, как по железной дороге ползет эшелон. По проселку шли свободно, уверенные, что тут немцев нет – мы безошибочно уже определяли их присутствие. Война обучала ускоренно, кроваво, без повторений. Несколько дней нашей молодой войны заменяли годовую программу целых курсов, хватало одной бомбежки, одного бегства, мы быстро поняли, как не умеем воевать, как не умеем окапываться. Учились тому, что ни в каких академиях не учили – отступать с боями.

Не так командиры, как пули, осколки заставляли окапываться глубже, ползать по‑пластунски. Инженеры, станочники, конструкторы быстро соображали, что к чему, куда летит мина, что может граната. Потери были страшные, ополченцами затыкали все бреши, бросали навстречу моторизованным немецким дивизиям, лишь бы как‑то задержать. Повсюду приказывали «ни шагу назад», «стоять насмерть», выкатывали пушки на прямую наводку, но тяжелые немецкие минометы доставали повсюду, мотоциклисты с пулеметами неслись по дорогам, прорывая жидкие заслоны ополченцев.

Обучались и командиры полков, дивизий, командующие армиями. У командира нашей дивизии ничего не получалось, он потерял управление, погубил два батальона и застрелился. Другого сняли, разжаловали. Скорость жизни возросла как никогда.

Полковник Лебединский считал, что ополченцы, то есть добровольцы, лучшие воины, они могут сокрушить любую армию, они созданы для наступательных действий. И он предпринял несколько вылазок, сумел нащупать слабый стык в наступающих немецких дивизиях, вклиниться туда, и немцы на участке Александровки отступили. Впервые я увидел бегущих от нас немцев.

Командиру полка Лебединскому было за сорок. Остролицый, в очках, лицо смуглое, голос дребезжащий, неприятно жестяной, облик человека сухого, академического. Располагал он к себе ясностью своих указаний. То, что он предлагал, было понятно всем, его решения были просты, неожиданно очевидны, ни у кого не вызывали сомнений.

Две недели в начале сентября немцы принялись атаковать наши позиции. Две первые атаки мы отразили и отошли к Пушкину. При нас осталось два танка KB из приданных нам. Они стояли на окраине парка, передвигались то к прудам, то от них, чтобы их не засекли.

Появился Лебединский со своим адъютантом. Он что‑то растолковал танкистам и отправился обратно, в этот момент ударил снаряд, ударил в липу, которая с треском повалилась на командира. Когда мы вытащили его из‑под дерева, у него оказалась сломана нога. Или шейка бедра? Адъютанта тоже стукнуло по голове, тем не менее он подхватил полковника с одного бока, я с другого, мы повели его к медикам. По дороге Лебединский, бледный от боли, давал указания адъютанту – что, где, кому делать. Среди невнятицы боя он, оказывается, представлял, что творится во всех ротах полка, кому надо помочь, кого надо поддержать огнем наших нескольких батарей.

Полководец, которого увозят с поля боя оттого, что сломана нога, – это выглядело несерьезно. Но полковник был весь в поту от боли. Медики взялись за него, адъютанта тоже оставили у себя, потому что у него кружилась голова и тошнило, он не мог ходить. Лебединский отправил меня на КП к начальнику штаба передать распоряжения. Когда я появился на КП, там никого не было, кроме комиссара полка. Начальник штаба ушел во вторую роту, там его ранило. Комиссар не стал меня слушать, что‑то пробормотав, куда‑то исчез. Короче, я остался один со связистами. Я позвонил Саше Михайлову, он был начальник политотдела дивизии. Сашу я знал по делам энергослужбы. Мы с ним оба ухаживали за одной лаборанткой. Саша сказал, что постарается кого‑то прислать из командиров, пока что я остаюсь за начальство на связи.

Знал бы я, во что мне обойдется это «пока что».

Всякое со мной бывало на войне, но об этих часах и минутах я старался не вспоминать. Какие‑то распоряжения Лебединского я помнил, но обстановка менялась быстро. Командиры рот что‑то докладывали, требовали, я от имени Лебединского то соглашался, то отказывал, но что творится там, на переднем крае, как взаимодействуют командиры, я понятия не имел. Связь с дивизией поминутно прерывалась. Я снова звонил Михайлову, он напоминал мне про Аркадия Гайдара, который в 18 лет командовал полком. «А ты байбак…» – и дальше следовала моя характеристика, не хочу ее приводить. Я был только что произведен в лейтенанты, и слушать такое было нестерпимо.

Роты, батальоны настойчиво требовали поддержки, куда двигаться, следует ли ударить во фланг, обороняться дальше невозможно, отсекут, уничтожат. Где какая рота – я плохо представлял. Я что‑то орал, кому‑то грозил, обещал, что вот‑вот подойдут подкрепления.

Ни через два, ни через три часа никто не появился.

То, что происходило дальше, происходило не со мной, от меня отделился лейтенант Д. Не подозревал, что во мне существует такая личность.

Поначалу действия Д. были вынужденные, скоро, однако, голос его обрел твердость. Д. подтянул ремень, расправил плечи, теперь он не просил, он приказывал. Отправлять раненых незамедлительно, и на санитарной машине, а патронные ящики перегрузить на телегу.

Наконец‑то свершилось то, о чем он мечтал. Еще с детских лет. Счастливый случай постиг его, и он не собирался его упустить. Это была не лесная группа, что выбиралась из окружения, под его началом был полк, остатки, всего ничего, но настоящий полк, который он бросит в контрнаступление. Фактор внезапности, сорвать замысел противника, сосредоточить силы в кулак – то, что предлагал Лебединский.

Попробовал связаться с батальонами. Где какой находится, что перед ним, Д. плохо представлял. Накануне он побывал во втором, в районе Александровки. Все роты требовали прислать подкрепление. Комбат сказал, что Лебединский обещал ему ПТР, противотанковые ружья – не сразу сообразил Д. Где они находятся, Д. не знал. Подсказал Иголкин. Толстенький, румяный, улыбчивый, он, похоже, знал все и всех. ПТР две штуки у транспортников, еще не распакованные, Д. срочно отправил их вместе с бойцами из транспортной роты.

Осенний парк

Воздух был наполнен птичьим посвистом пуль, минных осколков, смерть летала среди запахов зелени и нагретой земли. Смерть перестала быть случайностью. Случайностью было уцелеть. Еще сантиметр, еще чуть‑чуть, если бы выпрямился – все, ступил не туда – все. Сколько их было кругом – ранений, контузий. При этом мой лейтенант думал больше всего про жратву, как бы поспать, отвертеться от работ. В его безбожной душе не появлялось благодарности своему ангелу‑хранителю. Впрочем, тайком он верил в приметы, и кругом него верили в судьбу. При налетах артиллерии они все же молились. Завывал тяжелый снаряд, губы сами шептали: «Господи, пронеси, Господи». Как выразился Женя Левашов: «В окопах атеисты не водятся». С Левашовым мой лейтенант подружился позже, в батальоне, где Левашов был ПНШ‑2, то есть помощник начальника штаба. Беспечный красавец с пышной шевелюрой седых волос, он смешил всех в самые тяжелые минуты.

В той военной жизни смерть, хочешь не хочешь, была необходимой принадлежностью войны. Не было возможности оплакивать каждую потерю, ежедневно кто‑то отправлялся в вечность. Порой целые подразделения следовали туда.

Конец ознакомительного фрагмента.

https://www.litmir.me/bd/?b=176602

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6297992&lfrom=508959676

«Мой лейтенант / Даниил Гранин»: ЗАО “ОЛМА Медиа Групп”; Москва; 2013

ISBN 978‑5‑699‑62523‑9

«Мой лейтенант» Даниил Гранин. Даниил Гранин

«Настоящий страх, самый страшный страх, охватил меня, еще совсем юного мальчика, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду. Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Белецкая, что в полутора сотнях километров от Ленинграда. Ополченцы начали выгружаться, и тут на нас налетели немецкие самолеты.Сколько было этих штурмовиков, я не знаю. Для меня небо было затемнено самолетами.

Это вам, друзья, вместо знакомства. Да никакого «лирического желе» — война начинается с первой страницы.

Роман «

» Даниила Гранина вызвал неоднозначную критику критиков. Кто-то обвинял автора в излишней субъективности трактовки военных событий, кто-то в заостренном внимании к фронтовой жизни «окопной войны».

Ясно одно — Гранин с такой жгучей острой правдивостью и наготой написал все, что знал о той войне, что читателю ничего не остается, как присоединиться к нему и его «лейтенанту Д.«Тянуть эту бесконечную и невыносимую лямку страшной бойни. Читатель отправляется на войну, о которой не принято было писать сразу после ее окончания, не полагалось писать спустя десятилетия и не охотно вспоминается сейчас.

Эта книга о том, как страх заставляет забыть о самом главном. Я часто думаю — не сломит ли меня военный голод саму и пойдёт к немцам? Не знаю. Пока не пройдешь через ад окопной войны, не скажешь.

Даже просто представить свой город в руинах, черный от копоти и горящий, невыносимо больно.И еще хуже знать, что так оно и было на самом деле.

Описание блокадного Ленинграда шокирует. Невольно ловишь себя на мысли — как она хрупка — наша мирная и спокойная жизнь.

На такие книги сложно писать рецензии — слишком спорна военная тема. Книга Даниила Гранина может показаться сложной и глубокой, несмотря на очень легкую форму изложения… Война изнутри наружу… Очень много интересных и философских тем…Почему наша военная техника лучше зарубежной, а машин нет? Мы можем сделать это для бизнеса, но для себя? Чего боится страх? Почему немцы до сих пор не взяли Ленинград и что они думают о блокаде, России и этой войне? Как страшно подумать, что ты кого-то убиваешь… Как тяжело потом вернуться к нормальной, мирной жизни, долго просыпаясь от звуков выстрелов и взрывов… Очень современная книга..

Интересные факты:


Об авторе:
Даниил Гранин (настоящая фамилия — немец) родился 1 января 1919 года в семье лесничего.

В 1940 году окончил электромеханический факультет Ленинградского политехнического института и некоторое время работал на Кировском заводе. Оттуда ушел на фронт в составе дивизии народного ополчения, воевал на Лужском рубеже и на Пулковских высотах. С 1945 по 1950 год работал в Ленэнерго и научно-исследовательском институте.

Даниил Гранин начал публиковаться в 1949 году, сначала под своим настоящим именем. Затем по просьбе своего однофамильца, писателя Юрия Германа, взял себе псевдоним Гранин.Даниил Александрович является кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного (за вклад в развитие русской литературы, творческую и общественную деятельность), ордена Отечественной войны II степени, ордена Дружбы народов, орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» 1 степени и обладатель множества других наград. Его именем названа малая планета Солнечной системы под номером 3120. 7 января этого года Президент России Владимир Путин посетил писателя и лично вручил ему высокую государственную награду — орден Александра Невского.

Об авторе книги: Все иллюстрации к изданию выполнены одним из самых известных военных художников Второй мировой войны Гансом Лиска, служившим в то время в Вермахте.

В 1942 и 1943 годах немецкое издательство «Карл Вернер» в Райхенбахе при спонсорской поддержке компаний «Юнкерс Флугцеуг» и «Моторенверке АГ» выпустило 2 альбома с иллюстрациями Ганса Лиски, «посвящаемые фронтовикам и работающим на военных предприятиях».

Будущий солдат-агитатор родился 17 ноября 1907 года в Вене.Он окончил Венскую школу прикладного искусства, где его наставником был Бертольд Леффер, друг известного художника Оскара Кокошки. После окончания этой школы Лиска продолжила обучение в Швейцарии и Мюнхене. Он с детства мечтал работать иллюстратором в журналах и в 1932 году его мечта сбылась — его рисунок был опубликован в Berliner Illustrierte, самом известном и престижном немецком журнале, на страницах которого печатались только художники с именем .Увидеть мой рисунок в этом журнале означало для молодого художника только одно – жизнь удалась.

Действительно, в 1933 году он подписал контракт с Ullstein Verlag — одним из крупнейших издательств Германии.

Его работы, изданные этим издательством, принесли ему известность не только в Германии. В 1939 году его призвали в армию, но, конечно же, знаменитого артиста никто не отправлял на передовую простым пехотинцем. Он оказался на передовой в составе одной из пропагандистских рот.Такие роты были приданы каждой немецкой армии. Это были части, имевшие некоторую свободу действий — они сами могли выбирать участок фронта, на котором будут прикрывать боевые действия. Часто рота делилась на отдельных бойцов, которые действовали в составе наиболее распространенных частей вермахта.

После войны Лиска сотрудничала с ведущими журналами Западной Германии. Кроме того, он подписал контракт с «Мерседесом» — делал дорогие престижные автомобили не хуже армейских грузовиков на разбитых дорогах или танков.Умер в преклонном возрасте 26 декабря 1983 года.

Фото: www.1tvnet.ru,gazeta.eot.su, artmilithist.forumy2x2.org

Книга: Д. Гранин. «Мой лейтенант». М.: «Олма-медиа групп», 2013 г.

— Ты пишешь о себе?

— Да что вы, этого человека давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая бомбежка

Настоящий страх, самый страшный страх, настиг меня, совсем еще мальчика, на войне. Это была первая бомбежка.Наш эшелон народного ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду. Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, что в полутора сотнях километров от Ленинграда. Ополченцы начали выгружаться, и тут на нас налетели немецкие самолеты. Я не знаю, сколько там было этих штурмовиков. Для меня небо было затемнено самолетами. Чистое, летнее, теплое, оно гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас.Я скатился с насыпи, бросился под ближайший куст, лег навзничь, сунул голову в чащу. Упала первая бомба, земля затряслась, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось. Самолеты пикировали, один за другим приближались к цели. И я был целью. Они все пытались попасть в меня, бросались на меня к земле, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, выли еще истошнее.Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности. Яростный визг летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой не прекращался, он вырывал из меня все чувства, и я не мог ни о чем думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва прозвучал с облегчением. Я вжался в землю, чтобы осколки свистнули выше. Узнал со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка.Вытереть липкий пот, особый, отвратительный, вонючий пот страха, поднять голову к небу. Но оттуда из солнечной безмятежной синевы родился новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я попытался уменьшиться, чтобы хоть как-то уменьшить громадность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат в извилинах ноги, на спине скатывается холмик шинели. Комья земли падали мне на голову. Новая запись.Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новым высшим образованием, всей астрономией, чудесными законами физики, что Бога нет, и тем не менее молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли мне помочь. Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью. Мои пересохшие губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне погибнуть, прошу тебя, чтобы ты не скучал по мне, Господи, помилуй! Я вдруг открыл для себя значение этих двух давно известных слов — Господи… сжалься! .. В неведомой мне глубине что-то разверзлось, и оттуда горячо полились слова, которых я никогда не знал, не произносил — Господи, защити меня, молю Тебя, ради Всего святого… Из взрыв рядом чье-то тело кроваво взметнулось, рядом смачно рухнул кусок. Высокая, закопченная кирпичная насосная станция медленно, бесшумно, как во сне, накренилась и стала падать на поезд. Перед паровозом прогремел взрыв, и в ответ паровоз окутал белый пар.Взрывы искривили пути, взлетели шпалы, вагоны опрокинулись, окна вокзала засветились ало изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где рыжий муравей, толстая бледная гусеница ползли между травинками, свисающими с ветки. В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, интеллигентная. Бог не мог находиться в небе, наполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но нельзя бросать ее в пикирующий на меня самолет. Я был подавлен страхом. Сколько этого страха было во мне! Бомбежка вызывала все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не мог его унять.

Прошли минуты, меня не убили, а превратили в дрожащую слизь, я перестал быть человеком, я стал ничтожным существом, наполненным ужасом.

… Тишина медленно возвращалась. Пламя костра потрескивало и шипело. Раненый стонал. Водяной насос сломался. В безветренном воздухе пахло гарью, дымом и пылью. Неповрежденное небо сияло такой же чистой красотой. Щебетали птицы. Природа вернулась к своим делам. Она не знала страха. Я долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, отвращен к себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Эта бомбежка сделала свое дело, сразу превратив меня в солдата.И все остальные. Пережитый ужас что-то перестроил в организме. Следующая бомбардировка была воспринята иначе. Я вдруг обнаружил, что они неэффективны. Действовали в первую очередь на психику, на самом деле попасть в солдата не так-то просто. Я верил в свою неуязвимость. То есть, что я могу быть неуязвимым. Это особое солдатское чувство, позволяющее спокойно искать укрытие, определять по звуку летящей мины или снаряда место разрыва, это не обреченное ожидание смерти, а бой.

Мы преодолели страх, сопротивляясь, стреляя, становясь опасными для врага.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в касках, зеленых шинелях, с их пулеметами, танки, господство в небе внушали страх. Они казались подавляющими. Отступление во многом было связано с этим чувством. У них было превосходство в оружии, но и ореол профессионального воина. Мы, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские рейтузы, вместо сапог — сапоги и обмотки.Шинель не в рост, на голове пилотка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы видели, что наши снаряды и пули тоже попадали в противника и что раненые немцы тоже кричали и умирали. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, мелкие бои, когда они бежали. Это было открытием. От заключенных мы узнали, что, оказывается, мы, ополченцы, в своих нелепых галифе тоже внушали страх.Стойкость ополченцев, их ярость остановили быстрое продвижение на лужском рубеже. Здесь застряли немецкие части. Депрессия от первых оглушающих ударов прошла. Мы перестали бояться.

Во время блокады был прокачан военный навык. Наши солдаты, голодные и плохо снабженные снарядами, все 900 дней удерживали свои позиции против сытого, хорошо вооруженного врага, уже в силу превосходства духа.

Пользуюсь личным опытом, думаю, что примерно такой же процесс преодоления страха шел везде и на других наших фронтах.На войне всегда есть страх. Он сопровождает опытных солдат, они знают, чего бояться, как себя вести, знают, что страх отнимает силы.

Мы должны различать личный страх и коллективный страх. Последнее вызвало панику. Таков был, например, страх перед окружающей средой. Оно возникло спонтанно. Треск немецких пулеметов в тылу, крик «В окружении!» — и полет мог начаться. Бежали в тыл, мчались, не разбирая дороги, лишь бы выйти из окружения.Невозможно было сопротивляться и невозможно было удержать бегущих. Массовый страх парализует мысль. Во время боя, когда нервы были так напряжены, одного крика, одного труса было достаточно, чтобы вызвать всеобщую панику. Страх окружения появился в первые месяцы войны. Впоследствии научились выходить из окружения, прорываться, окружение перестало пугать.

Страху противопоказан, как ни странно, смех. Они не смеются от страха. А если смеются, то страх проходит, он не выносит смеха, смех убивает его, отвергает, сводит на нет, во всяком случае, хотя бы на время изгоняет.По этому поводу хочу привести одну историю, которую услышал от замечательного писателя Михаила Зощенко.

Незадолго до смерти был устроен его вечер в Доме литератора. Зощенко был в опале, его не печатали, его выступления запрещались. Вечер был устроен тайно. Под видом своего креативного аккаунта. Их пригласили по ограниченному списку. Зощенко был счастлив, последнее время он был в изоляции, его нигде не было, его никуда не приглашали — боялись.

Вечер выдался трогательно-праздничным. Зощенко рассказал мне, над чем он работает. Он задумал цикл рассказов «Сто самых удивительных историй моей жизни», некоторые из которых рассказал нам. Он не читал. У него не было рукописи. Видимо, он их еще не записал. Одна из таких историй имеет прямое отношение к нашей теме. Постараюсь передать по памяти, к сожалению, своими словами, а не тем прекрасным языком, на котором мог говорить только Михаил Зощенко.

Дело было на войне, на Ленинградском фронте.Группа наших разведчиков двигалась по лесной дороге. Была глубокая осень. Листья шуршали под ногами, и этот звук мешал прислушаться. Шли с автоматами наготове, шли долго и, может быть, расслабились. Дорога круто повернула, и на этом повороте они столкнулись с немцами лицом к лицу. Та же небольшая разведывательная группа. И те, и другие были в растерянности. Без команды немцы скакали в кювет с одной стороны дороги, наши — тоже в кювет, с другой стороны.А один немецкий солдат запутался и скатился в кювет вместе с советскими солдатами. Он не сразу понял ошибку. Но когда он увидел рядом с собой солдата в шапках со звездочками, он заметался, закричал от ужаса, выскочил из канавы и одним гигантским прыжком, подбросив мертвые листья, допрыгнул до своих. Ужас придавал ему сил, вполне возможно, что он совершил рекордный прыжок.

При виде этого наши солдаты смеялись и немецкие тоже. Они сидели друг напротив друга во рвах, держа в руках автоматы, и от души смеялись над этим бедным молодым солдатом.

После этого стрелять стало невозможно. Смех объединял всех общечеловеческим чувством. Немцы, смущаясь, ползли по рву в одну сторону, наши — в другую. Разошлись, не обменявшись ни одним выстрелом.

Летний сад

Перед расставанием мы все трое встретились за Петровским дворцом, за спиной одной мраморной богини с ее древнеримской задницей. Там было наше любимое место. Там мы устраивали свидания с нашими девочками. Стояла тенистая прохлада, солнечные пятна лениво шевелились на подстриженной траве Летнего сада.

Бен попал в зенитную установку, Вадим — в береговую артиллерию. Они хвастались своими пушками, оба имели лейтенантское звание, полученное в университетские годы, в петлицах новеньких гимнастерок блестели красные кубары. Офицерская форма преобразила их. Вадим был особенно хорош: лихо сдвинутая шапка, шуба, как он ее называл, тонкая талия, подвязанная ремнем с пряжкой-звездой. Все отполировано, блестит. Бен выглядел мешковатым, гражданская одежда еще не покинула его, гражданская одежда была его печалью, он не мог перебороть грусть от нашей предстоящей разлуки.

Я не мог с ними сравниться: гимнастерка — секонд-хенд, хлопок (бывший в употреблении, хлопок), на ногах — кем-то истертые сапоги, обмотки и, наконец, синие диагональные бриджи кавалерийского образца. Вот и нарядили нас, ополченцев. Много лет спустя я нашел старую выцветшую фотографию того дня. Замечательный фотохудожник Валера Плотников смог с помощью компьютера и заклинаний вытащить нас троих из мрака нашей последней встречи на свет Божий, и я увидел себя в этом облачении.Ну смотри, а в этом, оказывается, наряде я и пошел на фронт. Не помню, чтобы надо мной смеялись, скорее возмущались: неужели я, как называл Вадим, доброволец, экипироваться как следует!

Воззвание гневно цитировали, потом оно звучало на всех митингах: «Ленинград грудью защищать!» Груди, получается, у нас больше ничего нет? Грудь на пулеметы, танки? Идиотское выражение, но судя по обмоткам в первую очередь — грудь!

Я сказал, что спасибо и за обмотки, я с трудом снял бронь и записался в ополчение.

То есть рядовой в пехоте? — спрашивали, зачем мне ополчение, это необученная толпа, пушечное мясо. — Война — дело профессиональное, — возразил Бен.

Я был тронут их сочувствием. Оба они были выбраны Fortune для меня. Университет возлагал на Вадима большие надежды. Сам академик Фок, один из корифеев теоретической физики, прикалывался. Считалось, что Вадиму Пушкареву уготованы великие открытия. А Бен отличился как математик, за ним ухаживал Лурье, тоже знаменитость.Доктор наук, а может быть и член корреспондента.

Я гордился их дружбой, тем, что меня, простого инженера, никто не ставил… В их компании я всегда выглядел свиньей, они, по сравнению со мной, аристократы. Во мне плебейство неистребимо. Но они тоже любили меня за что-то.

Вадим достал из кармана фляжку с водкой, папиной, объяснил, со времен Первого Империалиста, мы по очереди целовались, фотографировались.У Бена была маленькая лейка. Спросили у какого-то прохожего. Блестящий зрачок объектива уставился на нас, оттуда вдруг повеяло холодком, на мгновение приоткрылась тьма, неизвестное будущее, ожидавшее всех. Вадим стал серьезным, а Бен обнял нас, заверив, что мы легко победим врага, как только пройдет «фактор внезапности», мы сокрушим их могучим ударом, потому что —


… от тайги
до британских морей
Красная Армия
всех
сильнее!

Мы расстались, конечно, ненадолго.Так или иначе, мы их раздолбаем.

Очень скоро нас настигло разочарование, оно перешло в отчаяние, отчаяние — в злобу и на немцев, и на их начальство, и все же, подспудно, осталась уверенность, угрюмая, исступленная.

Мы вышли по главной аллее, на нас смотрели древнеримские боги, для них все это когда-то уже было — война, падение империи, чума, разруха.

В ноябре получил письмо от Бена с Карельского фронта, он командовал зенитной батареей, только в самых последних строчках, видимо, никак не решался, речь шла о гибели Вадим под Ораниенбаумом, подробности неизвестны, передали через университетских однополчан.— Но я не верю, — закончил Бен. К тому времени я уже привык к смерти, но и в это не верил. Всю войну я не верил и до сих пор не верю.

В то воскресенье

Тоже странно, что я никогда не задумывался об этой странности, считал это забавным совпадением, не более того. Любовь моя вспыхнула в июне 1941 года, вспыхнула каким-то решением к 22 июня, в то воскресное утро, когда мы утром поехали в Дудергоф, пошли гулять в рощу, выбрали укромное место.У меня были, как я потом признался, самые гнусные намерения. В те бурные молодые годы я не упускал возможности получить от женщины то, что она должна была дать. Они сами употребляют эти слова — «хочу», «дам», «не дам», «дам, кому хочу». До сих пор я имел дело с женщинами. Кого, когда лишили их девственности, я не знал, они достались мне «распечатанными», более или менее опытными.

Здесь все было иначе. Полностью отличается. Я чувствовал, что она была девушкой.На самом деле, это меня больше испугало, чем порадовало. В те времена моральные правила еще не считались предрассудками. Как потом выяснилось, страхи одолевали меня больше, чем ее.

День был синий, полный цветущей сирени, грядущий зной, благоухающий день равноденствия, разгар белых ночей, кипящая кровь. Наши отношения зашли далеко и подошли к решающей черте. Перешагнуть или отказаться? Чего ни я не собирался, ни она. Она догадывалась о намерениях, я знал, что она догадывалась, что заставило нас много смеяться над собой.Смеясь, она запрокидывала голову, махала челкой темных волос, крича: «О, вода!». Гладкие белые зубы призывно блеснули. Удовольствие от смеха заставило меня обострить свое остроумие. Я хотел покорять ее снова и снова. Наш роман длился три месяца, мне этого было мало. Среди ее джентльменов были респектабельные дяди. Была какая-то шишка, он водил ее в ресторан, кормил прессованной икрой, которой она хвасталась, дразня меня. Был один старший сотрудник центральной лаборатории, конечно, талантливый, красивый мужчина.Найдя предлог, я заскочил в лабораторию посмотреть на своего противника. Действительно, оказалось — симпатичный мужчина, выше меня ростом, кудрявый, с доброй улыбкой. Римма не преувеличивала, она не умела полностью лгать, ее прямо-таки угнетала своей честностью.

В заводской библиотеке я взял американский журнал по электротехнике и засунул его в карман пиджака так, что торчали красочная обложка и заголовок. Пусть видит, что я тоже не чушь собачья. А в Дудергофе я кулачился — перепрыгнул через широкий ров, установив рекорд.Откуда-то появляется ловкость и сила, срабатывает древний инстинкт, к человеку возвращается прекрасная природная натура, они без устали поют свои серенады, дятлы отщелкивают и барабанят свои любовные призывы, не жалея головы, не только ради самок, эта весна переполняет жизненными силами, самец проявляет себя, самоутверждается, возвышается.

Счастливое единение с природой. Мы одной крови, мы тоже готовы петь, кататься по траве, драться.

Перед нами открылось глухое зеленое место, специально построенное лесным архитектором.Мы легли, и снова началась игра в прикосновения, поцелуи, прикосновения. Ее белые, ровные зубы, чистое дыхание показались мне частичкой природы, наполненной соками, словно я целовал этот день, эту молодую прозрачную листву.

Потом я часто спрашивала себя: почему другие губы, другие тела, тоже красивые, молодые, не приносили такого физического удовольствия?

Липа над нами ловила солнце в свою зеленую сетку, день обещал тепло, счастье. Вдруг раздались голоса, резкие, грубые, им откликались другие, то влево, то вправо, быстро приближаясь.

Я встал и увидел головы солдат в шапках. Они продвигались цепочкой, останавливались, вкапывались в какие-то знаки. К нам подошел младший лейтенант, один куб в петлицах, сказал:

— Уходите, вам сейчас сюда нельзя.

— Что? Я попросил.

— Война, — коротко сказал он и куда-то побежал.

Более глупой причины, чтобы выгнать нас, никто бы не придумал. Да и день не поверил, шел он, напевая, как птичий шум.

Мы шли, бегали, смеялись, держались за руки, а Римма была еще соблазнительнее.

Вернулись вечером. Поезд был переполнен. Мы стояли в вестибюле, прижавшись друг к другу, радуясь этому. Кругом говорили о войне, о бомбежках. Война с кем — с немцами? Я удивился, не поверил, но уже понял, что это правда. Что означала эта правда, я понятия не имел, но приступы всеобщего беспокойства наконец настигли нас.

Неизвестно, как бы сложился наш роман, возможно, он бы быстро исчерпал себя, как это случилось со мной, юность жаждала все новых и новых любовей.

Со станции я пошел на завод. Нужно было убедиться, осознать невероятность того, о чем они говорили.

На заводе уже записались в милицию. У дверей парткома и комитета комсомола стояли очереди. Я тоже решил записаться: ну война — и без меня.

Трудно понять, чего здесь было больше — тщеславия, патриотизма, авантюризма. Я не относился к войне серьезно. У меня была счастливая возможность прогуляться по Германии, проучить нацистов.Моя авантюрность проявлялась неожиданно, в причудливых формах. Однажды, узнав о приезде в Ленинград Юрия Олеши, я зашел в его гостиницу «Европейская». Почему, за что — только что прочитал его роман «Зависть», восхитился и решил высказать ему свое мнение. Я уговорила своего друга Костю, и вот уже два студента стучатся в комнату Юрия Карловича. Ни цветов, ни торта в подарок, ни даже приличного предлога не позаботились. Олеша сидел с женой, пил чай. А может быть, это вино, я не понимаю.С порога он возвестил восторг нашего читателя. Я сочинил короткую речь на лестнице. Юрий Олеша молча слушал, ждал, что будет дальше, наверное, думал, как мы выйдем из паузы. Это сделала его жена, которая крикнула ему, чтобы он пригласил «пацанов».

Остальное не запомнилось: хозяин что-то рассказывал про фильм, который надо снимать по его сценарию, без интереса спросил, где мы учимся. Я ничего не сказал, чтобы потом процитировать.Этот визит можно считать посредственным. Но нет, все-таки Юрий Олеша стал живым человеком, и я с умилением перечитывал его книги — этот маленький нескладный человек, и какая ловкость в обращении с фразой, и как он умел читать чужие книги.

В милицию меня не взяли, я числился инженером в СКБ Ж. Я. Котин, главный конструктор танков. Он жаловался в партком, в дирекцию, в комитет комсомола. Было много случаев жалоб.Через неделю мне удалось снять «броню». Меня зачислили в 1-й отдел народного ополчения «1 ДНО». Я был счастлив. Какой? ..Любовь должна была меня удержать, роман только разгорался, работа над новым танком могла удовлетворить любой патриотический пыл.

На третий месяц войны я перестал понимать свое решение, свое упорство и беды.

Правда, если присмотреться, то видно, что почти все мои ребята ушли в армию — Вадим, Бен, Илья, Леня. Ушли, правда, по мобилизации.Костя, как и я, в радиоинституте имел доспехи и держался за них обеими руками.

«Я не буду грудью защищать страну», — сказал он.

— Это образное выражение, его нельзя воспринимать буквально.

— Вам дали винтовку? Нет? Вот и все. С чем ты собираешься воевать?

Меня ничто не могло остановить, я предстал перед Риммой в поношенном гимнастерке, синих диагональных бриджах, тяжелых сапогах с обмотками, выглядел нелепо, но чувствовал себя гусаром, кавалергардом.Если бы у меня был пистолет на поясе, а мне дали только противогаз и перед отправкой — коктейль Молотова.

Главным секретом для меня было то, почему она выбрала меня. Начинающий инженер, из бедной семьи, отец в Сибири, внешность — так себе, не поет, ни на чем не играет, не спортсмен, вопрос — в чем секрет? Вечное желание объяснить тайну любви.

Тот факт, что она была девушкой, был доказательством ее любви, по крайней мере, это много значило. Девственность у мужчин тоже вызывает ни с чем не сравнимое чувство чистоты, во всяком случае, я помню ту ночь.Мы перебрались со скрипучей кровати на пол, в соседней комнате спали мама и сестра; проклятая слышимость мешала радоваться, кричать, рычать, не сдерживать себя, предаваться любви, как это делают животные. Но все равно содержание было приятным, и ночное небо с тревожным рысканием прожекторов, и ветер в открытое окно. Начало любви, восходящая ветвь круто поднялась к звездам, в бесконечность, казалось, так будет всегда.

Последние недели города перед отправкой на фронт, формирование дивизии, учения в Шереметьевском парке, продовольственные карточки, бомбежки — все прошло по касательной, мимо, не мешая, подгоняя наши отношения.

Неопытность была во всем — в войне, в любви, в карточках. Никто не запасался продуктами, никто не думал об эвакуации. Все-таки мы не витали в облаках, мы пошли в загс. Я предложил. Предложил не руку и сердце, а предложил зарегистрироваться. Я сделал чисто деловое предложение. Шел сентябрь 1941 года, третий месяц войны, немцы подошли к Пушкину. Я знал, что у этого брака нет будущего, да и не знал, к тому времени я был убежден, что победить Германию непросто, и пехотинцу в этой войне не выжить.В тот первый год солдат жил на передовой в среднем четыре дня. У Риммы останется хотя бы воспоминание о ее юной первой любви к молодому солдату, иногда она будет вздыхать, вспоминая и тому подобные сладкие тексты.

С удовольствием отправил ей сертификат, копеечная сумма, но все же.

Загс на Чайковского закрылся, мы пошли в бомбоубежище. Снаряд попал в ЗАГС на Владимирском. Мы пошли на площадь Стачек. Мы готовы были пройти из ЗАГСа в ЗАГС, зарегистрироваться дважды, трижды, ждать на ступеньках… Наконец мы добились своего, она получила штамп в паспорте, в моей солдатской книжке штампа быть не должно.

Город остался без цветов. На Невском проспекте, в кафе Норд, за большие деньги нам угостили пирожками с вареньем, кофе и бокалом вина. Официантка, узнав, что мы празднуем свадьбу, принесла нам эклер. Другая пустота стола была заполнена Риммой, ее счастьем, ее глазами, смехом. Достаточно было посмотреть на нее. Для женщины свадебный акт значит очень много.Я просто любовался ею, шутил, требовал, чтобы она научилась печь блины и кулебяку.

Никаких планов на совместную жизнь мы не строили, я вернулся на фронт, она ушла на завод. День был теплый, летнее голубое платье, глубокое декольте, на загорелой груди лежал маленький золотой медальон. Также — шелковый синий платок или платок. Внезапно я понял, что она, кроме отца и матери, единственная, кто сохранит какую-то память обо мне, через нее я останусь на некоторое время в этом мире.Она подождет, ее могут не заметить на передовой.

В милиции я имел право на зарплату инженера. Одну половину я выписал справкой для родителей, другую — для Риммы, она была рада, что я ее узаконил.

Той весной у меня еще был роман с красавицей Зоей, мало того, что у нее была идеальная фигура — тонкая талия, крутые выпуклости, так она самозабвенно работала над рисунками для моего дипломного проекта. Судя по тому, как ловко, даже привычно, она организовывала наши встречи с подругой — она ​​была старше меня на год, два и выглядела как девочка.Она с удовольствием подстраивалась под меня, ходила со мной на выставки, ездила на острова, веселила меня своими рассказами об их КБ, она была талантливой рассказчицей, с ней было весело, легко, она увлекалась фотографией, без конца снимала меня на видео. , сама, мы оба, это, сказала она, заменяет ей дневник.

Я был удивлен, как совсем забыл о ней с Риммой.

Новость о моей женитьбе была прохладной дома. Мать считала, что ее сын достоин гораздо большего. Трудно сказать, что она имела в виду, может, художницу, может, актрису, дочь ученого, генерала.Ни профессия, ни происхождение — отец Риммин — сослуживец, мать — учительница музыки, воронежские провинциалы — это ее не устраивало. А сама Римма — кто она такая — инженер-планировщик из МХ-3. Особенно ее раздражала эта «тройка», третья механическая. Внешний вид самый обыкновенный, скрюченный, хватательный: такой парень, конечно, завидная партия для провинциала…

22 июня 1941 года, через несколько часов после начала Великой Отечественной войны, Черчилль выступил на по радио и объявил, что Англия будет сражаться с гитлеровской Германией до конца.Он не обвинял Советский Союз в его союзе с Гитлером во время Второй мировой войны. Он сказал: «Если мы попытаемся спорить между прошлым и настоящим, мы потеряем будущее». Это точное изречение определило всю военную политику Англии. Хотя с июня 1941 г. по осень 1942 г. Русский фронт, по его выражению, казался ему «обузой, а не помощью».

Текущая страница: 1 (всего в книге 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Гранин Даниил Александрович
Мой лейтенант

АННОТАЦИЯ

На фоне тягот, ужасов и безобразий войны автор дает возможность высказаться простому лейтенанту, одному из тех, кому мы обязаны своей победой.Тех, чью гибель в официальных сводках Информбюро зафиксировали как «незначительные потери в локальных боях». Те, кто вряд ли выбрал себе такую ​​судьбу, будь то по своей воле. Роман этот отнюдь не автобиографичен, хотя нетрудно понять, кто на самом деле автор книги и лейтенант Д. Тем не менее на страницах романа живут два разных человека каждый своей жизнью: один молодой, импульсивный, дерзкий, романтичный, а второй мудрый, знающий цену жизни и научившийся противостоять обстоятельствам.И в каждом из них есть своя правда.

— Ты пишешь о себе?

— Да что вы, этого человека давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая бомбардировка

Настоящий страх, самый страшный страх, настиг меня, еще совсем юного мальчика, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду.Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, что в полутора сотнях километров от Ленинграда. Ополченцы начали выгружаться, и тут на нас налетели немецкие самолеты. Я не знаю, сколько там было этих штурмовиков. Для меня небо было затемнено самолетами. Чистое, летнее, теплое, оно гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближайший куст, лег навзничь, сунул голову в чащу.Упала первая бомба, земля затряслась, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось. Самолеты пикировали, один за другим приближались к цели. И я был целью. Они все пытались попасть в меня, бросались на меня к земле, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, выли еще истошнее. Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности.Яростный визг летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой не прекращался, он вырывал из меня все чувства, и я не мог ни о чем думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва прозвучал с облегчением. Я вжался в землю, чтобы осколки свистнули выше. Узнал со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка. Вытереть липкий пот, особый, отвратительный, вонючий пот страха, поднять голову к небу.Но оттуда из солнечной безмятежной синевы родился новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я пытался уменьшиться, хоть как-то уменьшить чудовищность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат в извилинах ноги, на спине скатывается холмик шинели. Комья земли падали мне на голову. Новая запись. Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни.Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новым высшим образованием, всей астрономией, чудесными законами физики, что Бога нет, и тем не менее молился.

Меня предало небо, никакие дипломы и знания мне не помогли. Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью. Мои пересохшие губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне погибнуть, прошу тебя, чтобы ты не скучал по мне, Господи, помилуй! Я вдруг открыл для себя значение этих двух слов, давно известных — Господь… сжалься! .. В неведомой мне глубине что-то разверзлось, и оттуда горячо лились слова, которых я никогда не знал, не произносил — Господи, защити меня, молю Тебя, ради Всего святого… Из рядом взрыв, кроваво расстрелянное чье-то тело, сочный кусок шлепнулся рядом. Высокая, закопченная кирпичная насосная станция медленно, бесшумно, как во сне, накренилась и стала падать на поезд. Перед паровозом прогремел взрыв, и в ответ паровоз окутал белый пар.Взрывы рвали пути, взлетали шпалы, вагоны опрокидывались, окна вокзала ало светились изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зелень стебли, там, где между травинками ползал рыжий муравей, с веток свисала толстая бледная гусеница. В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, интеллигентная. Бог не мог находиться в небе, наполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но нельзя бросать ее в пикирующий на меня самолет. Я был подавлен страхом. Сколько этого страха было во мне! Бомбежка вызывала все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не мог его унять.

Прошли минуты, меня не убили, а превратили в дрожащую слизь, я перестал быть человеком, я стал ничтожным существом, наполненным ужасом.

Тишина медленно возвращалась. Пламя костра потрескивало и шипело. Раненый стонал. Водяной насос сломался. В безветренном воздухе пахло гарью, дымом и пылью. Неповрежденное небо сияло такой же чистой красотой. Щебетали птицы. Природа вернулась к своим делам. Она не знала страха. Я долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, отвращен к себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Эта бомбежка сделала свое дело, сразу превратив меня в солдата.И все остальные. Пережитый ужас что-то перестроил в организме. Следующая бомбардировка была воспринята иначе. Я вдруг обнаружил, что они неэффективны. Действовали в первую очередь на психику, на самом деле попасть в солдата не так-то просто. Я верил в свою неуязвимость. То есть, что я могу быть неуязвимым. Это особое солдатское чувство, позволяющее спокойно искать укрытие, определять по звуку летящей мины или снаряда место разрыва, это не обреченное ожидание смерти, а бой.

Мы преодолели страх, сопротивляясь, стреляя, становясь опасными для врага.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в касках, зеленых шинелях, со своими пулеметами, танки, господство в небе внушали страх. Они казались подавляющими. Отступление во многом было связано с этим чувством. У них было превосходство в оружии, но также и аура профессионального воина. Мы, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские рейтузы, вместо сапог — сапоги и обмотки.Шинель не в рост, на голове пилотка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы видели, что наши снаряды и пули тоже попадали в противника и что раненые немцы тоже кричали и умирали. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, мелкие бои, когда они бежали. Это было открытием. От заключенных мы узнали, что, оказывается, мы, ополченцы, в своих нелепых галифе тоже внушали страх.Стойкость ополченцев, их ярость остановили быстрое продвижение на лужском рубеже. Здесь застряли немецкие части. Депрессия от первых оглушающих ударов прошла. Мы перестали бояться.

Во время блокады был прокачан военный навык. Наши воины, голодные, плохо снабженные снарядами, держали свои позиции все 900 дней, против сытого, хорошо вооруженного врага уже в силу превосходства духа.

Я использую свой личный опыт, думаю, что примерно такой же процесс преодоления страха шел везде и на других наших фронтах.На войне всегда есть страх. Он сопровождает опытных солдат, они знают, чего бояться, как себя вести, знают, что страх отнимает силы.

Мы должны различать личный страх и коллективный страх. Последнее вызвало панику. Таков был, например, страх перед окружающей средой. Оно возникло спонтанно. Треск немецких пулеметов в тылу, крик «окружено!» — и полет мог начаться. Бежали в тыл, мчались, не разбирая дороги, лишь бы выйти из окружения.Невозможно было сопротивляться и невозможно было удержать бегущих. Массовый страх парализует мысль. Во время боя, когда нервы были так напряжены, одного крика, одного труса было достаточно, чтобы вызвать всеобщую панику. Страх окружения появился в первые месяцы войны. Впоследствии научились выходить из окружения, прорываться, окружение перестало пугать.

Страху противопоказан, как ни странно, смех. Они не смеются от страха. А если смеются, то страх проходит, он не выносит смеха, смех убивает его, отвергает, сводит на нет, во всяком случае, хотя бы на время изгоняет.По этому поводу хочу привести одну историю, которую услышал от замечательного писателя Михаила Зощенко.

Незадолго до смерти был устроен его вечер в Доме литератора. Зощенко был в опале, его не печатали, его выступления запрещались. Вечер был устроен тайно. Под видом своего креативного аккаунта. Их пригласили по ограниченному списку. Зощенко был счастлив, последнее время он был в изоляции, его нигде не было, его никуда не приглашали — боялись.

Вечер выдался трогательно-праздничным. Зощенко рассказал мне, над чем он работает. Он задумал цикл рассказов «Сто самых удивительных историй моей жизни», некоторые из которых рассказал нам. Он не читал. У него не было рукописи. Видимо, он их еще не записал. Одна из таких историй имеет прямое отношение к нашей теме. Постараюсь передать по памяти, к сожалению, своими словами, а не тем прекрасным языком, на котором мог говорить только Михаил Зощенко.

Дело было на войне, на Ленинградском фронте. Группа наших разведчиков двигалась по лесной дороге. Была глубокая осень. Листья шуршали под ногами, и этот звук мешал прислушаться. Шли с автоматами наизготовку, шли долго и, может быть, расслабились. Дорога круто повернула, и на этом повороте они столкнулись с немцами лицом к лицу. Та же небольшая разведывательная группа. И те, и другие были в растерянности. Без команды немцы скакали в кювет с одной стороны дороги, наши — тоже в кювет, с другой стороны.А один немецкий солдат запутался и скатился в кювет вместе с советскими солдатами. Он не сразу понял ошибку. Но когда он увидел рядом с собой солдата в шапках со звездочками, он заметался, закричал от ужаса, выскочил из канавы и одним гигантским прыжком, подбросив мертвые листья, допрыгнул до своих. Ужас придавал ему сил, вполне возможно, что он совершил рекордный прыжок.

При виде этого рассмеялись и наши солдаты, и немецкие. Они сидели друг напротив друга во рвах, держа в руках автоматы, и от души смеялись над этим бедным молодым солдатом.

После этого стрелять стало невозможно. Смех объединял всех общечеловеческим чувством. Немцы, смущаясь, ползли по рву в одну сторону, наши — в другую. Разошлись, не обменявшись ни одним выстрелом.

Летний сад

Перед расставанием мы все трое встретились за Петровским дворцом, за спиной одной мраморной богини с ее древнеримской задницей. Там было наше любимое место. Там мы устраивали свидания с нашими девочками.Стояла тенистая прохлада, солнечные пятна лениво шевелились на подстриженной траве Летнего сада.

Бен попал в зенитную установку, Вадим — в береговую артиллерию. Они хвастались своими пушками, оба имели лейтенантское звание, полученное в университетские годы, в петлицах новеньких гимнастерок блестели красные кубары. Офицерская форма преобразила их. Вадим был особенно хорош: лихо сдвинутая шапка, шуба, как он ее называл, тонкая талия, подвязанная ремнем с пряжкой-звездой.Все отполировано, блестит. Бен выглядел мешковатым, гражданская одежда еще не покинула его, гражданская одежда была его печалью, он не мог перебороть грусть от нашей предстоящей разлуки.

Я не мог с ними сравниться: б/у гимнастерка, хлопок (б/у, хлопок), на ногах — кем-то истертые сапоги, обмотки и, наконец, синие диагональные бриджи кавалерийского образца. Вот и нарядили нас, ополченцев. Много лет спустя я нашел старую выцветшую фотографию того дня. Замечательный фотохудожник Валера Плотников смог с помощью компьютера и заклинаний вытащить нас троих из мрака нашей последней встречи на свет Божий, и я увидел себя в этом облачении.Ну смотри, а в этом, оказывается, наряде я и пошел на фронт. Не помню, чтобы надо мной смеялись, скорее возмущались: неужели я, как называл Вадим, доброволец, экипироваться как следует!

Воззвание гневно цитировали, потом оно звучало на всех митингах: «Ленинград грудью защищать!» Груди, получается, у нас больше ничего нет? Грудь на пулеметы, танки? Идиотское выражение, но, судя по накладкам, в первую очередь — грудь!

Я сказал, что спасибо и за обмотки, мне было тяжело снять бронь и зачислиться в ополчение.

То есть рядовой в пехоте? — спрашивали, зачем мне ополчение, это необученная толпа, пушечное мясо. — Война — дело профессиональное, — возразил Бен.

Я был тронут их сочувствием. Оба они были выбраны Fortune для меня. Университет возлагал на Вадима большие надежды. Сам академик Фок, один из корифеев теоретической физики, прикалывался. Считалось, что Вадиму Пушкареву уготованы великие открытия. А Бен отличился как математик, за ним ухаживал Лурье, тоже знаменитость.Доктор наук, а может быть и член корреспондента.

Я гордился их дружбой, тем, что на меня, простого инженера, никто не давит… В их компании я всегда выглядел свиньей, они, по сравнению со мной, аристократы. Во мне плебейство неистребимо. Но они тоже любили меня за что-то.

Вадим достал из кармана фляжку с водкой, папиной, объяснил, со времен Первого Империалиста, мы по очереди целовались, фотографировались.У Бена была маленькая лейка. Спросили у прохожего. Блестящий зрачок объектива уставился на нас, оттуда вдруг повеяло холодком, на мгновение приоткрылась тьма, неизвестное будущее, ожидавшее всех. Вадим стал серьезным, а Бен обнял нас, заверив, что мы легко победим врага, как только пройдет «фактор внезапности», мы сокрушим их могучим ударом, потому что —

… из тайги

до Британских морей

Красная Армия

всего

сильнее!

Мы расстались, конечно, ненадолго.Так или иначе, мы их раздолбаем.

Очень скоро нас настигло разочарование, оно перешло в отчаяние, отчаяние — в злобу и на немцев, и на их начальство, и все-таки подспудно осталась уверенность, угрюмая, исступленная.

Мы вышли по главной аллее, на нас смотрели древнеримские боги, для них все это уже было — война, падение империи, чума, разруха.

В ноябре получил письмо от Бена с Карельского фронта, он командовал зенитной батареей, только в самых последних строчках, видимо, никак не решался, речь шла о гибели Вадима под Ораниенбаумом, подробности неизвестны, передали через университетских однополчан.— Но я не верю, — закончил Бен. К тому времени я уже привык к смерти, но и в это не верил. Всю войну я не верил и до сих пор не верю.

В это воскресенье

Также странно, что я никогда не задумывался об этой странности, считал это забавным совпадением, не более того. Любовь моя вспыхнула в июне 1941 года, вспыхнула каким-то решением к 22 июня, в то воскресное утро, когда мы утром поехали в Дудергоф, пошли гулять в рощу, выбрали укромное место.У меня были, как я потом признался, самые гнусные намерения. В те бурные молодые годы я не упускал возможности получить от женщины то, что она должна была дать. Они сами употребляют эти слова — «хочу», «дам», «не дам», «дам, кому хочу». До сих пор я имел дело с женщинами. Кого, когда лишили их девственности, я не знал, они достались мне «распечатанными», более или менее опытными.

Здесь было иначе. Полностью отличается. Я чувствовал, что она была девушкой.На самом деле, это меня больше испугало, чем порадовало. В те времена моральные правила еще не считались предрассудками. Как потом выяснилось, страхи одолевали меня больше, чем ее.

День был синий, пресиниум, полный цветущей сирени, приближающийся зной, благоухающий день равноденствия, разгар белых ночей, кипящая кровь. Наши отношения зашли далеко и подошли к решающей черте. Перешагнуть или отказаться? Чего ни я не собирался, ни она. Она догадывалась о намерениях, я знал, что она догадывалась, что заставило нас много смеяться над собой.Смеясь, она запрокидывала голову, махала челкой темных волос, крича: «О, вода!». Гладкие белые зубы призывно блеснули. Удовольствие от смеха заставило меня обострить свое остроумие. Я хотел покорять ее снова и снова. Наш роман длился три месяца, мне этого было мало. Среди ее джентльменов были респектабельные дяди. Была какая-то шишка, он водил ее в ресторан, кормил прессованной икрой, чем она хвасталась, дразня меня. Был один старший сотрудник центральной лаборатории, конечно, талантливый, красивый мужчина.Найдя предлог, я заскочил в лабораторию посмотреть на своего противника. Действительно, оказалось — симпатичный мужчина, выше меня ростом, кудрявый, с доброй улыбкой. Римма не преувеличивала, она не умела лгать до конца, прямота угнетала своей честностью.

Из заводской библиотеки я достал американский журнал по электротехнике и засунул его в карман пиджака так, чтобы красочная обложка и заголовок торчали. Пусть видит, что я тоже не фуфримухры. А в Дудергофе я кулачился — перепрыгнул через широкий ров, установив рекорд.Откуда-то появляется ловкость и сила, срабатывает древний инстинкт, к человеку возвращается прекрасная природная натура, они без устали поют свои серенады, дятлы отщелкивают свои любовные крики, не жалея головы, не только ради самок, этой весной переполняется жизненной силой, самец проявляет себя, самоутверждается, возвышается.

Счастливое единение с природой. Мы одной крови, мы тоже готовы петь, кататься по траве, драться.

Перед нами открылось глухое зеленое место, специально построенное лесным архитектором.Мы легли, и снова началась игра в прикосновения, поцелуи, прикосновения. Ее белые, ровные зубы, чистое дыхание показались мне частичкой природы, наполненной соками, словно я целовал этот день, эту молодую прозрачную листву.

Тогда я часто спрашивал себя: почему другие губы, другие тела, тоже красивые, молодые, не приносили такого физического удовольствия?

Липа над нами ловила солнце в свою зеленую сетку, день обещал тепло, счастье. Вдруг раздались голоса, резкие, грубые, им откликались другие, то влево, то вправо, быстро приближаясь.

Я встал и увидел головы солдат в шапках. Они продвигались цепочкой, останавливались, вкапывались в какие-то знаки. К нам подошел младший лейтенант, в петлицах один кубик, сказал:

— Уходи, сюда нельзя сейчас.

— Что? Я попросил.

— Война, — коротко сказал он и куда-то побежал.

Более глупой причины, чтобы выгнать нас, никто бы не придумал. Да и день не поверил, шел он, напевая, как птичий шум.

Мы шли, бегали, смеялись, держались за руки, а Римма была еще соблазнительнее.

Вечером вернулись. Поезд был переполнен. Мы стояли в вестибюле, прижавшись друг к другу, радуясь этому. Кругом говорили о войне, о бомбежках. Война с кем — с немцами? Я удивился, не поверил, но уже понял, что это правда. Что означала эта правда, я понятия не имел, но приступы всеобщего беспокойства наконец настигли нас.

Неизвестно, как бы сложился наш роман, быть может, он бы быстро исчерпал себя, как это случилось со мной, юность жаждала новых и новых любовей.

Со станции я пошел на завод. Нужно было убедиться, осознать невероятность того, о чем они говорили.

На заводе уже записались в милицию. У дверей парткома и комитета комсомола стояли очереди. Я тоже решил записаться: ну война — и без меня.

Трудно понять, чего здесь было больше — тщеславия, патриотизма, авантюризма. Я не воспринимал войну всерьез. У меня была счастливая возможность прогуляться по Германии, проучить нацистов.Моя авантюрность проявлялась неожиданно, в причудливых формах. Однажды, узнав о приезде в Ленинград Юрия Олеши, я зашел в его гостиницу «Европейская». Почему, за что — только что прочитал его роман «Зависть», восхитился и решил высказать ему свое мнение. Я уговорила своего друга Костю, и вот уже два студента стучатся в комнату Юрия Карловича. Ни цветов, ни торта в подарок, ни даже приличного предлога не позаботились. Олеша сидел с женой, пил чай. А может быть, это вино, я не понимаю.С порога он возвестил восторг нашего читателя. Я сочинил короткую речь на лестнице. Юрий Олеша молча слушал, ждал, что будет дальше, наверное, думал, как мы выйдем из паузы. Это сделала его жена, которая крикнула ему, чтобы он пригласил «пацанов».

Что было дальше, не запомнилось: хозяин что-то рассказывал о фильме, который должен быть снят по его сценарию, без интереса спросил, где мы учимся. Я ничего не сказал, чтобы потом процитировать.Этот визит можно считать посредственным. Но нет, все-таки Юрий Олеша стал живым человеком, и я с умилением перечитывал его книги — этот маленький нескладный человек, и какая ловкость в обращении с фразой, и как он умел читать чужие книги.

В милицию меня не взяли, числился инженером в СКБ Ж. Я. Котин, главный конструктор танков. Он жаловался в партком, в дирекцию, в комитет комсомола. Было много случаев жалоб.Через неделю мне удалось снять «броню». Меня зачислили в 1-й отдел народного ополчения «1 ДНО». Я был счастлив. Какой? ..Любовь должна была меня удержать, роман только разгорался, работа над новым танком могла удовлетворить любой патриотический пыл.

На третьем месяце войны я перестал понимать свое решение, свою настойчивость и беды.

Правда, если присмотреться, то видно, что почти все мои ребята ушли в армию — Вадим, Бен, Илья, Леня. Ушли, правда, по мобилизации.Костя, как и я, имел в своем Радиоинституте доспехи и держался за них обеими руками.

«Я не буду грудью защищать страну, — сказал он.

— Это образное выражение, его нельзя воспринимать буквально.

— Вам дали винтовку? Нет? Тото. С чем ты собираешься воевать?

Меня ничто не могло остановить, я предстал перед Риммой в поношенном гимнастерке, синих диагональных бриджах, тяжелых сапогах с обмотками, выглядел нелепо, но чувствовал себя гусаром, кавалергардом.Если бы у меня был пистолет на поясе, а мне дали только противогаз и перед отправкой — коктейль Молотова.

Главным секретом для меня было то, почему она выбрала меня. Начинающий инженер, из бедной семьи, отец в Сибири, внешность — так себе, не поет, ни на чем не играет, не спортсмен, вопрос — в чем секрет? Вечное желание объяснить тайну любви.

Тот факт, что она была девушкой, был доказательством ее любви, по крайней мере, это много значило. Девственность у мужчин тоже вызывает ни с чем не сравнимое чувство чистоты, во всяком случае, я помню ту ночь.Мы перебрались со скрипучей кровати на пол, в соседней комнате спали мама и сестра; проклятая слышимость мешала радоваться, кричать, рычать, не сдерживать себя, предаваться любви, как это делают животные. Но все равно содержание было приятным, и ночное небо с тревожным рысканием прожекторов, и ветер в открытое окно. Начало любви, восходящая ветвь круто поднялась к звездам, в бесконечность, казалось, так будет всегда.

Последние недели города перед отправкой на фронт, формирование дивизии, учения в Шереметьевском парке, продовольственные карточки, бомбежки — все прошло по касательной, мимо, не мешая, подгоняя наши отношения.

Неопытность была во всем — в войне, в любви, в карточках. Никто не запасался продуктами, никто не думал об эвакуации. Еще мы не витали в облаках, мы пошли в ЗАГС. Я предложил. Предложил не руку и сердце, а предложил зарегистрироваться. Я сделал чисто деловое предложение. Шел сентябрь 1941 года, третий месяц войны, немцы подошли к Пушкину. Я знал, что у этого брака нет будущего, да и не знал, к тому времени я был убежден, что победить Германию непросто, и пехотинцу в этой войне не выжить.В тот первый год солдат жил на передовой в среднем четыре дня. У Риммы останется хотя бы воспоминание о ее юной первой любви к молодому солдату, иногда она будет вздыхать, вспоминая и тому подобные сладкие тексты.

С удовольствием отправил ей сертификат, копеечная сумма, но все же.

ЗАГС на Чайковского закрыли, мы пошли в бомбоубежище. Снаряд попал в ЗАГС на Владимирском. Мы пошли на площадь Стачек. Мы готовы были пройти из ЗАГСа в ЗАГС, зарегистрироваться дважды, трижды, ждать на ступеньках… Наконец мы добились своего, она поставила штамп в паспорте, в моей солдатской книжке не должно было быть штампа.

Город остался без цветов. На Невском проспекте, в кафе Норд, за большие деньги нам угостили пирожками с вареньем, кофе и бокалом вина. Официантка, узнав, что мы празднуем свадьбу, принесла нам эклер. Другая пустота стола была заполнена Риммой, ее счастьем, ее глазами, смехом. Достаточно было посмотреть на нее. Для женщины свадебный акт значит очень много.Я просто любовался ею, шутил, требовал, чтобы она научилась печь блины и кулебяку.

Никаких планов на совместную жизнь мы не строили, я вернулся на фронт, она ушла на завод. День был теплый, летнее голубое платье, глубокое декольте, на загорелой груди лежал маленький золотой медальон. Также — темно-синий шелковый платок или платок. Внезапно я понял, что она, кроме отца и матери, единственная, кто сохранит какую-то память обо мне, через нее я останусь на некоторое время в этом мире.Она подождет, ее можно не заметить на передовой.

В милиции я имел право на зарплату инженера. Одну половину я выписал справкой для родителей, другую — для Риммы, она была рада, что я ее узаконил.

Той весной у меня еще был роман с красавицей Зоей, мало того, что у нее была идеальная фигура — тонкая талия, крутые выпуклости, так она самозабвенно работала над рисунками для моего дипломного проекта. Судя по тому, как ловко, даже привычно, она организовывала наши встречи с подругой — она ​​была старше меня на год, два и выглядела как девочка.Она с удовольствием подстраивалась под меня, ходила со мной на выставки, ездила на острова, веселила меня своими рассказами об их КБ, она была талантливой рассказчицей, с ней было весело, легко, она увлекалась фотографией, без конца снимала меня на видео. , сама, мы оба, это, сказала она, заменяет ей дневник.

Я был удивлен, как совсем забыл о ней с Риммой.

Новость о моей женитьбе была прохладной дома. Мать считала, что ее сын достоин гораздо большего. Трудно сказать, что она имела в виду, может, художницу, может, актрису, дочь ученого, генерала.Ни профессия, ни происхождение — отец Риммин — сослуживец, мать — учительница музыки, воронежские провинциалы — это ее не устраивало. А сама Римма — кто она такая — инженер из МХ3. Особенно ее раздражала эта «тройка», третья механическая. Внешний вид самый обычный, скрученный, хватательный: такой парень, конечно, завидная партия для провинциала…

22 июня 1941 года, через несколько часов после начала Великой Отечественной войны, Черчилль выступил по радио и заявил, что Англия будет бороться с нацистской Германией до конца.Он не обвинял Советский Союз в его союзе с Гитлером во время Второй мировой войны. Он сказал: «Если мы попытаемся спорить между прошлым и настоящим, мы потеряем будущее». Это точное изречение определило всю военную политику Англии. Хотя с июня 1941 г. по осень 1942 г. Русский фронт, по его выражению, казался ему «обузой, а не помощью».

Daniil Alexandrovich Granin

Мой лейтенант

Часть One

Часть два

Часть три

Daniil Alexandrovich Granin

My Lieutenant

Аннотация

на фоне трудностей, ужасов и безобразие войны, автор дает возможность высказаться простому лейтенанту, одному из тех, кому мы обязаны своей победой.Тех, чью гибель в официальных сводках Информбюро зафиксировали как «незначительные потери в локальных боях». Те, кто вряд ли выбрал себе такую ​​судьбу, будь то по своей воле. Роман этот отнюдь не автобиографичен, хотя нетрудно понять, кто на самом деле автор книги и лейтенант Д. Тем не менее на страницах романа живут два разных человека каждый своей жизнью: один молодой, импульсивный, дерзкий, романтичный, а второй мудрый, знающий цену жизни и научившийся противостоять обстоятельствам.И в каждом из них есть своя правда.

— Вы пишете о себе?

— Да что вы, этого человека давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая бомбежка

Настоящий страх, самый страшный страх, настиг меня, совсем еще мальчика, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду.Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, что в полутора сотнях километров от Ленинграда. Ополченцы начали выгружаться, и тут на нас налетели немецкие самолеты. Я не знаю, сколько там было этих штурмовиков. Для меня небо было затемнено самолетами. Чистое, летнее, теплое, оно гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближайший куст, лег навзничь, сунул голову в чащу.Упала первая бомба, земля затряслась, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось. Самолеты пикировали, один за другим приближались к цели. И я был целью. Они все пытались попасть в меня, бросались на меня к земле, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, выли еще истошнее. Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности.Яростный визг летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой не прекращался, он вырывал из меня все чувства, и я не мог ни о чем думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва прозвучал с облегчением. Я вжался в землю, чтобы осколки свистнули выше. Узнал со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка. Вытереть липкий пот, особый, отвратительный, вонючий пот страха, поднять голову к небу.Но оттуда из солнечной безмятежной синевы родился новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я пытался уменьшиться, хоть как-то уменьшить чудовищность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат в извилинах ноги, на спине скатывается холмик шинели. Комья земли падали мне на голову. Новая запись. Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни.Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новым высшим образованием, всей астрономией, чудесными законами физики, что Бога нет, и тем не менее молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли мне помочь. Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью. Мои пересохшие губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне погибнуть, прошу тебя, чтобы ты не скучал по мне, Господи, помилуй! Я вдруг открыл для себя значение этих двух слов, давно известных — Господь… сжалься! .. В неведомой мне глубине что-то разверзлось, и оттуда горячо лились слова, которых я никогда не знал, не произносил — Господи, защити меня, молю Тебя, ради Всего святого… Из рядом взрыв, кроваво расстрелянное чье-то тело, сочный кусок шлепнулся рядом. Высокая, закопченная кирпичная насосная станция медленно, бесшумно, как во сне, накренилась и стала падать на поезд. Перед паровозом прогремел взрыв, и в ответ паровоз окутал белый пар.Взрывы рвали пути, взлетали шпалы, вагоны опрокидывались, окна вокзала ало светились изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зелень стебли, там, где между травинками ползал рыжий муравей, с веток свисала толстая бледная гусеница. В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, интеллигентная. Бог не мог находиться в небе, наполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но нельзя бросать ее в пикирующий на меня самолет. Я был подавлен страхом. Сколько этого страха было во мне! Бомбежка вызывала все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не мог его унять.

Прошли минуты, меня не убили, а превратили в дрожащую слизь, я перестал быть человеком, я стал ничтожным существом, наполненным ужасом.

Тишина медленно возвращалась. Пламя костра потрескивало и шипело. Раненый стонал. Водяной насос сломался. В безветренном воздухе пахло гарью, дымом и пылью. Неповрежденное небо сияло такой же чистой красотой. Щебетали птицы. Природа вернулась к своим делам. Она не знала страха. Я долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, отвращен к себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Эта бомбежка сделала свое дело, сразу превратив меня в солдата.И все остальные. Пережитый ужас что-то перестроил в организме. Следующая бомбардировка была воспринята иначе. Я вдруг обнаружил, что они неэффективны. Действовали в первую очередь на психику, на самом деле попасть в солдата не так-то просто. Я верил в свою неуязвимость. То есть, что я могу быть неуязвимым. Это особое солдатское чувство, позволяющее спокойно искать укрытие, определять по звуку летящей мины или снаряда место разрыва, это не обреченное ожидание смерти, а бой.

Мы преодолели страх, сопротивляясь, стреляя, становясь опасными для врага.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в касках, зеленых шинелях, с их пулеметами, танки, господство в небе внушали страх. Они казались подавляющими. Отступление во многом было связано с этим чувством. У них было превосходство в оружии, но также и аура профессионального воина. Мы, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские рейтузы, вместо сапог — сапоги и обмотки.Шинель не в рост, на голове пилотка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы видели, что наши снаряды и пули тоже попадали в противника и что раненые немцы тоже кричали и умирали. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, мелкие бои, когда они бежали. Это было открытием. От заключенных мы узнали, что, оказывается, мы, ополченцы, в своих нелепых галифе тоже внушали страх.Стойкость ополченцев, их ярость остановили быстрое продвижение на лужском рубеже. Здесь застряли немецкие части. Депрессия от первых оглушающих ударов прошла. Мы перестали бояться.

Во время блокады был прокачан военный навык. Наши воины, голодные, плохо снабженные снарядами, держали свои позиции все 900 дней, против сытого, хорошо вооруженного врага уже в силу превосходства духа.

Мой лейтенант
Гранин Даниил Александрович

Тот, кто готовится увидеть очередную глянцевую картину войны — с победными маршами, патриотическими настроениями и громкими подвигами — может сразу отложить эту книгу в сторону.Новый роман Даниила Гранина — это взгляд на Великую Отечественную войну изнутри, не с точки зрения генералов и маршалов, спокойно отправивших в пекло и мясорубку целые армии, а изнутри, из окопов и траншей .

На фоне тягот, ужасов и безобразий войны автор дает возможность высказаться простому лейтенанту, одному из тех, кому мы обязаны своей победой. Тех, чью гибель в официальных сводках Информбюро описывали как «незначительные потери в локальных боях.Тех, кто вряд ли выбрал себе такую ​​судьбу, будь то по своей воле.

Роман этот отнюдь не автобиографичен, хотя нетрудно понять, кем на самом деле являются автор книги и лейтенант Д. Тем не менее, на На страницах романа живут каждый своей жизнью два разных человека: один молодой, импульсивный, дерзкий, романтичный, а второй мудрый, знающий цену жизни и научившийся сопротивляться обстоятельствам. своя правда

В книге использованы рисунки австрийского художника Ганса Лиски.На обложке иллюстрация художника Владимира Васильковского.

Ты_напишешь_о_ себе? _

Что_тебя, _этого_человека_ давно_ не было._

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая_бомбардировка_

Настоящий страх, самый страшный страх, настиг меня, еще совсем юного мальчика, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду. Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, что в полутора сотнях километров от Ленинграда.Ополченцы начали выгружаться, и тут на нас налетели немецкие самолеты. Я не знаю, сколько там было этих штурмовиков. Для меня небо было затемнено самолетами. Чистое, летнее, теплое, оно гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближайший куст, лег навзничь, сунул голову в чащу. Упала первая бомба, земля затряслась, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось.Самолеты пикировали, один за другим приближались к цели. И я был целью. Они все пытались попасть в меня, бросались на меня к земле, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, выли еще истошнее. Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности. Яростный визг летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой не прекращался, он вырывал из меня все чувства, и я не мог ни о чем думать.Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва прозвучал с облегчением. Я вжался в землю, чтобы осколки свистнули выше. Узнал со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка. Вытереть липкий пот, особый, отвратительный, вонючий пот страха, поднять голову к небу. Но оттуда из солнечной безмятежной синевы родился новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я попытался уменьшиться, чтобы хоть как-то уменьшить громадность своего тела.Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат в извилинах ноги, на спине скатывается холмик шинели. Комья земли падали мне на голову. Новая запись. Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новым высшим образованием, всей астрономией, чудесными законами физики, что Бога нет, и тем не менее молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли мне помочь.Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью. Мои пересохшие губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне погибнуть, прошу тебя, чтобы ты не скучал по мне, Господи, помилуй! Я вдруг открыл для себя значение этих двух слов, давно известных — Господи… помилуй! .. В неведомой мне глубине что-то разверзлось, и оттуда горячо хлынули слова, которых я никогда не знал, не произносил — Господи, защити меня, молю тебя, ради бога… От взрыва рядом чье-то тело бросилось кроваво, кусок упал сочный рядом с ним.Высокая, закопченная кирпичная насосная станция медленно, бесшумно, как во сне, накренилась и стала падать на поезд. Перед паровозом прогремел взрыв, и в ответ паровоз окутал белый пар. Взрывы рвали пути, взлетали шпалы, вагоны опрокидывались, окна вокзала ало светились изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где между травинками ползал красный муравей, с ветки свисала толстая бледная гусеница.В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, интеллигентная. Бог не мог находиться в небе, наполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, опарышей, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но нельзя бросать ее в пикирующий на меня самолет. Я был подавлен страхом.Сколько этого страха было во мне! Бомбежка вызывала все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не мог его унять.

Прошли минуты, меня не убили, а превратили в дрожащую слизь, я перестал быть человеком, я стал ничтожным существом, наполненным ужасом.

Тишина медленно возвращалась. Пламя костра потрескивало и шипело. Раненый стонал. Водяной насос сломался. В безветренном воздухе пахло гарью, дымом и пылью.Неповрежденное небо сияло такой же чистой красотой. Щебетали птицы. Природа вернулась к своим делам. Она не знала страха. Я долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, отвращен к себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Эта бомбежка сделала свое дело, сразу превратив меня в солдата. И все остальные. Пережитый ужас что-то перестроил в организме. Следующая бомбардировка была воспринята иначе. Я вдруг обнаружил, что они неэффективны.Действовали в первую очередь на психику, на самом деле попасть в солдата не так-то просто. Я верил в свою неуязвимость. То есть, что я могу быть неуязвимым. Это особое солдатское чувство, позволяющее спокойно искать укрытие, определять по звуку летящей мины или снаряда место разрыва, это не обреченное ожидание смерти, а бой.

Мы преодолели страх, сопротивляясь, стреляя, становясь опасными для врага.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в касках, зеленых шинелях, с их пулеметами, танки, господство в небе внушали страх.Они казались подавляющими. Отступление во многом было связано с этим чувством. У них было превосходство в оружии, но и ореол профессионального воина. Мы, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские рейтузы, вместо сапог — сапоги и обмотки. Шинель не в рост, на голове пилотка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы видели, что наши снаряды и пули тоже попадали в противника и что раненые немцы тоже кричали и умирали.Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, мелкие бои, когда они бежали. Это было открытием. От заключенных мы узнали, что, оказывается, мы, ополченцы, в своих нелепых галифе тоже внушали страх. Стойкость ополченцев, их ярость остановили быстрое продвижение на лужском рубеже. Здесь застряли немецкие части. Депрессия от первых оглушающих ударов прошла. Мы перестали бояться.

Во время блокады был прокачан военный навык.Наши воины, голодные, плохо снабженные снарядами, держали свои позиции все 900 дней, против сытого, хорошо вооруженного врага уже в силу превосходства духа.

Пользуюсь личным опытом, думаю, что примерно такой же процесс преодоления страха шел везде и на других наших фронтах. На войне всегда есть страх. Он сопровождает опытных солдат, они знают, чего бояться, как себя вести, знают, что страх отнимает силы.

Мы должны различать личный страх и коллективный страх.Последнее вызвало панику. Таков был, например, страх перед окружающей средой. Оно возникло спонтанно. Треск немецких пулеметов в тылу, крик «окружено!» — и полет мог начаться. Бежали в тыл, мчались, не разбирая дороги, лишь бы выйти из окружения. Невозможно было сопротивляться и невозможно было удержать бегущих. Массовый страх парализует мысль. Во время боя, когда нервы были так напряжены, одного крика, одного труса было достаточно, чтобы вызвать всеобщую панику.Страх окружения появился в первые месяцы войны. Впоследствии научились выходить из окружения, прорываться, окружение перестало пугать.

Страху противопоказан, как ни странно, смех. Они не смеются от страха. А если смеются, то страх проходит, он не выносит смеха, смех убивает его, отвергает, сводит на нет, во всяком случае, хотя бы на время изгоняет. По этому поводу хочу привести одну историю, которую услышал от замечательного писателя Михаила Зощенко.

Незадолго до смерти был устроен его вечер в Доме литератора. Зощенко был в опале, его не печатали, его выступления запрещались. Вечер был устроен тайно. Под видом своего креативного аккаунта. Их пригласили по ограниченному списку. Зощенко был счастлив, последнее время он был в изоляции, его нигде не было, его никуда не приглашали — боялись.

Вечер выдался трогательно-праздничным. Зощенко рассказал мне, над чем он работает.Он задумал цикл рассказов «Сто самых удивительных историй моей жизни», некоторые из которых рассказал нам. Он не читал. У него не было рукописи. Видимо, он их еще не записал. Одна из таких историй имеет прямое отношение к нашей теме. Постараюсь передать по памяти, к сожалению, своими словами, а не тем прекрасным языком, на котором мог говорить только Михаил Зощенко.

Дело было на войне, на Ленинградском фронте. Группа наших разведчиков двигалась по лесной дороге.Была глубокая осень. Листья шуршали под ногами, и этот звук мешал прислушаться. Шли с автоматами наизготовку, шли долго и, может быть, расслабились. Дорога круто повернула, и на этом повороте они столкнулись с немцами лицом к лицу. Та же небольшая разведывательная группа. И те, и другие были в растерянности. Без команды немцы скакали в кювет с одной стороны дороги, наши — тоже в кювет, с другой стороны. А один немецкий солдат запутался и скатился в кювет вместе с советскими солдатами.Он не сразу понял ошибку. Но когда он увидел рядом с собой солдата в шапках со звездочками, он заметался, закричал от ужаса, выскочил из канавы и одним гигантским прыжком, подбросив мертвые листья, допрыгнул до своих. Ужас придавал ему сил, вполне возможно, что он совершил рекордный прыжок.

При виде этого наши солдаты смеялись и немецкие тоже. Они сидели друг напротив друга во рвах, держа в руках автоматы, и от души смеялись над этим бедным молодым солдатом.

После этого стрелять стало невозможно. Смех объединял всех общечеловеческим чувством. Немцы, смущаясь, ползли по рву в одну сторону, наши — в другую. Разошлись, не обменявшись ни одним выстрелом.

Летний сад_

Перед расставанием мы все трое встретились за Петровским дворцом, за спиной одной мраморной богини с ее древнеримской задницей. Там было наше любимое место. Там мы устраивали свидания с нашими девочками. Стояла тенистая прохлада, солнечные пятна лениво шевелились на подстриженной траве Летнего сада.

Бен попал в зенитную установку, Вадим — в береговую артиллерию. Они хвастались своими пушками, оба имели лейтенантское звание, полученное в университетские годы, в петлицах новеньких гимнастерок блестели красные кубары. Офицерская форма преобразила их. Вадим был особенно хорош: лихо сдвинутая шапка, шуба, как он ее называл, тонкая талия, подвязанная ремнем с пряжкой-звездой. Все отполировано, блестит. Бен выглядел мешковатым, гражданская одежда еще не покинула его, гражданская одежда была его печалью, он не мог перебороть грусть от нашей предстоящей разлуки.

Я не мог с ними сравниться: гимнастерка — секонд-хенд, хлопок (бывший в употреблении, хлопок), на ногах — кем-то истертые сапоги, обмотки и, наконец, синие диагональные бриджи кавалерийского образца. Вот и нарядили нас, ополченцев. Много лет спустя я нашел старую выцветшую фотографию того дня. Замечательный фотохудожник Валера Плотников смог с помощью компьютера и заклинаний вытащить нас троих из мрака нашей последней встречи на свет Божий, и я увидел себя в этом облачении.Ну смотри, а в этом, оказывается, наряде я и пошел на фронт. Не помню, чтобы надо мной смеялись, скорее возмущались: неужели я, как называл Вадим, доброволец, экипироваться как следует!

Воззвание гневно цитировали, потом оно звучало на всех митингах: «Ленинград грудью защищать!» Груди, получается, у нас больше ничего нет? Грудь на пулеметы, танки? Идиотское выражение, но, судя по накладкам, в первую очередь — грудь!

Я сказал, что спасибо и за обмотки, я с трудом снял бронь и записался в ополчение.

То есть рядовой в пехоте? — спрашивали, зачем мне ополчение, это необученная толпа, пушечное мясо. — Война — дело профессиональное, — возразил Бен.

Я был тронут их сочувствием. Оба они были выбраны Fortune для меня. Университет возлагал на Вадима большие надежды. Сам академик Фок, один из корифеев теоретической физики, прикалывался. Считалось, что Вадиму Пушкареву уготованы великие открытия. А Бен отличился как математик, за ним ухаживал Лурье, тоже знаменитость.Доктор наук, а может быть и член корреспондента.

Я гордился их дружбой, тем, что на меня, простого инженера, никто не давил… В их компании я всегда выглядел свиньей, они, по сравнению со мной, аристократы. Во мне плебейство неистребимо. Но они тоже любили меня за что-то.

Вадим достал из кармана фляжку с водкой, папиной, объяснил, со времен Первого Империалиста, мы по очереди целовались, фотографировались.У Бена была маленькая лейка. Спросили у какого-то прохожего. Блестящий зрачок объектива уставился на нас, оттуда вдруг повеяло холодком, на мгновение приоткрылась тьма, неизвестное будущее, ожидавшее всех. Вадим стал серьезным, а Бен обнял нас, заверив, что мы легко победим врага, как только пройдет «фактор внезапности», мы сокрушим их могучим ударом, потому что —

Даниил Александрович Гранин мой лейтенант. Даниил Гранин

— Вы пишете о себе?

— Да что вы, этого человека давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Первая бомбежка

Настоящий страх, страшный страх настиг меня, еще мальчишку, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения ушел на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду. Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, в ста пятидесяти километрах от Ленинграда. Ополченцы начали выгружаться, и тут нас атаковала немецкая авиация. Я не знаю, сколько было этих штурмовиков.Для меня небо потемнело от самолетов. Чисто, по-летнему, тепло, гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближайший куст, лег ничком, сунул голову в заросли. Упала первая бомба, земля задрожала, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось. Самолеты пикировали, один за другим шли к цели. И я был целью. Они все пытались попасть в меня, бросались на землю на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, выли еще истошнее. Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в желудок, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой был непрерывный, он вырывал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва прозвучал с облегчением. Я вжался в землю, чтобы осколки свистнули выше.Получил со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка. Вытереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, поднять голову к небу. Но оттуда из солнечной безмятежной синевы родился новый, еще низкий, вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я пытался уменьшиться, как-то уменьшить необъятность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат ноги в изгибах, бугор шинели скатывается на спину.Комья земли падали ему на голову. Новая запись. Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, всеми чудесными законами физики, что Бога нет, и все-таки молился.

Меня предало небо, никакие дипломы и знания мне не помогли. Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью.Мои пересохшие губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне умереть, Прошу пройти мимо, чтоб не ударить, Господи, помилуй! Я вдруг открыл для себя значение этих двух давно известных слов — Господи… помилуй! Всех Святых… От взрыва рядом чье-то тело кроваво взметнулось, рядом сочно врезался кусок.

Высокая, закопченная кирпичная колонка медленно, бесшумно, как во сне, накренившись, стала падать на поезд. Перед локомотивом произошел взрыв, и локомотив в ответ окунулся в белый пар.Взрывы исковеркали пути, взлетели шпалы, вагоны опрокинулись, окна станций загорелись изнутри алым, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, там, где между травинками прополз рыжий муравей, с ветки свисала толстая бледная гусеница. В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, рассудительная. Бог не мог находиться в небе, наполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но нельзя бросать ее в пикирующий на меня самолет. Я был подавлен страхом. Сколько у меня было страха! Бомбежка вызывала все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не мог его унять.

Прошли минуты, я не был убит, я превратился в дрожащую слизь, я больше не был человеком, я стал ничтожным существом, наполненным ужасом.

… Тишина медленно возвращалась. Огонь потрескивал и шипел. Раненый застонал. Водонапорная башня рухнула. В безветренном воздухе пахло гарью, дымом и пылью. Нетронутое небо сияло такой же бесстрастной красотой. Щебетали птицы. Природа вернулась к своим делам. Она не знала страха. Я долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, отвращен к себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Эта бомбежка сделала свое дело, сразу превратив меня в солдата.Да и все остальные. Пережитый ужас что-то перестроил в организме. Последующие взрывы воспринимались по-разному. Я вдруг обнаружил, что они неэффективны. Действовали в первую очередь на психику, на самом деле попасть в солдата не так-то просто. Я верил в свою неуязвимость. То есть, что я могу быть неуязвимым. Это особое солдатское чувство, позволяющее спокойно искать укрытие, определять место разрыва по звуку летящей мины или снаряда, это не обреченное ожидание смерти, а бой.

Мы преодолели страх, сопротивляясь, стреляя, становясь опасными для врага.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в касках, зеленых шинелях, со своими пулеметами, танки, господство в небе внушали страх. Они казались неотразимыми. Отступление во многом было связано с этим чувством. У них было превосходство в оружии, но и ореол профессионального воина. Мы, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские рейтузы, вместо сапог — сапоги и обмотки.Шинель невысокая, на голове кепка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы видели, что наши снаряды и пули тоже уничтожали врага, и что раненые немцы тоже кричали и умирали. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, мелкие драки, когда они бежали. Это было открытием. От заключенных мы узнали, что, оказывается, и мы — ополченцы, в своих нелепых галифе тоже внушали страх.Стойкость ополченцев, их ярость остановили стремительное наступление на лужском рубеже. Здесь застряли немецкие части. Депрессия от первых ошеломляющих ударов прошла. Мы больше не боимся.

Во время блокады воинская доблесть уравнялась. Наши солдаты, голодные, плохо обеспеченные снарядами, все 900 дней удерживали свои позиции против сытого, хорошо вооруженного врага в силу своего превосходства духом.

Пользуюсь личным опытом, думаю, что примерно такой же процесс избавления от страха шел везде и на других наших фронтах.Страх всегда присутствует на войне. Он также сопровождает опытных солдат, они знают, чего бояться, как себя вести, знают, что страх требует силы.

Необходимо различать личный страх и коллективный страх. Последнее вызвало панику. Таков был, например, страх перед окружающей средой. Оно возникло спонтанно. Треск немецких пулеметов в тылу, крик «В окружении!» — и полет мог начаться. Бежали в тыл, мчались, не разбирая дороги, лишь бы выйти из окружения.Сопротивляться и удерживать беглецов было невозможно. Массовый страх парализует мысль. Во время боя, когда нервы так напряжены, одного крика, одного труса было достаточно, чтобы вызвать всеобщую панику. Страх окружения появился в первые месяцы войны. Впоследствии мы научились выходить из окружения, прорываться, окружение перестало пугать.

Страху противопоказан, как ни странно, смех. Они не смеются от страха. А если смеются, то страх проходит, смеха он не выносит, смех убивает его, отвергает, сводит на нет, во всяком случае, изгоняет хотя бы на время.По этому поводу хочу привести одну историю, которую услышал от замечательного писателя Михаила Зощенко.

Незадолго до смерти был устроен его вечер в Доме литератора. Зощенко был в опале, его не печатали, его выступления запрещали. Вечер был устроен тайно. Под видом своего творческого отчета. Приглашен по ограниченному списку. Зощенко был счастлив, последнее время он был в изоляции, его нигде не было, его никуда не приглашали — боялись.

Вечер выдался трогательно-праздничным. Зощенко рассказал, над чем он работает. Он задумал цикл рассказов «Сто самых удивительных историй моей жизни», некоторые из которых пересказал нам. Он не читал. Рукописи у него не было. Видимо, он их еще не записал. Одна из таких историй имеет прямое отношение к нашей теме. Постараюсь передать по памяти, к сожалению, своими словами, а не тем прекрасным языком, который знал только Михаил Зощенко.

Дело было на войне, на Ленинградском фронте.Группа наших разведчиков двигалась по лесной дороге. Была глубокая осень. Листья шуршали под ногами, и звук мешал слушать. Они шли с автоматами наизготовку, шли долго и, может быть, расслабились. Дорога круто повернула, и на этом повороте они лицом к лицу столкнулись с немцами. Та же небольшая разведывательная группа. Оба они заблудились. Без команды немцы прыгнули в кювет с одной стороны дороги, наши тоже прыгнули в кювет, с другой стороны.А один немецкий солдат запутался и скатился в кювет вместе с советскими солдатами. Он не сразу понял ошибку. Но когда он увидел рядом с собой солдата в фуражках со звездами, он заметался, закричал от ужаса, выскочил из канавы и одним гигантским прыжком, подбросив опавшие листья, перескочил через дорогу к своим. Ужас придавал ему сил, вполне возможно, что он совершил рекордный прыжок.

При виде этого наши солдаты смеялись, и немцы тоже. Они сидели друг против друга во рвах, подняв автоматы, и от души смеялись над этим бедным молодым солдатом.

После этого стрелять стало невозможно. Смех объединял всех универсальным чувством. Немцы смущенно ползли по рву в одну сторону, наши в другую. Они разошлись, не обменявшись ни единым выстрелом.

Летний сад

Перед расставанием мы все трое встретились за Петровским дворцом, за спиной одной мраморной богини с ее древнеримской задницей. Это было наше любимое место. Там мы договорились о встречах с нашими девочками. Стояла тенистая прохлада, солнечные пятна лениво двигались по скошенной траве Летнего сада.

Бен попал в зенитную установку, Вадим попал в береговую артиллерию. Они хвастались своими пушками, у обоих были лейтенантские звания, полученные в университетские годы, в петлицах новеньких гимнастерок блестели красные повязки. Офицерская форма преобразила их. Вадим был особенно хорош: щегольски сдвинутая кепка, фуранка, как он ее называл, тонкая талия, подвязанная ремнем с пряжкой-звездой. Все отполировано и блестит. Бен выглядел мешковатым, гражданская одежда еще не покинула его, его печаль была гражданской, он не мог перебороть печаль нашей грядущей разлуки.

Я им был не ровня: гимнастерка — бывшая в употреблении, хлопчатобумажная (бывшая в употреблении, ватная), на ногах — протертые кем-то сапоги, обмотки и, наконец, синие диагональные бриджи кавалерийского образца. Так одевали нас, ополченцев. Много лет спустя я нашел старую выцветшую фотографию того дня. Замечательному фотохудожнику Валере Плотникову удалось с помощью компьютера и заклинаний вытащить нас троих из мрака нашей последней встречи на свет Божий, и я увидел себя в этом облачении. Ну, смотри, и в этом, оказывается, наряде я пошел на фронт.Не помню, чтобы надо мной смеялись, скорее возмущались: неужели, как Вадим назвал меня, волонтера, никак не могли меня экипировать как следует!

Гневно цитировали призыв, потом он звучал на всех митингах: «Грудью в защиту Ленинграда!» Груди, получается, у нас больше ничего нет? Сундук на пулеметах, танках? Идиотское выражение, но, судя по обмоткам, в первую очередь — грудью!

Я сказал, что и за обмотки спасибо, еле успел снять бронь и записался в ополчение.

То есть рядовой в пехоте? — спрашивали, зачем мне ополчение, это необученная толпа, пушечное мясо. — Война — это профессиональное дело, — возразил Бен.

Я был тронут их щедростью. Оба они были выбраны Fortune для меня. Университет возлагал на Вадима большие надежды. Основу заложил сам академик Фок, один из корифеев теоретической физики. Считалось, что Вадиму Пушкареву уготованы великие открытия. А Бен как математик был другим, ему покровительствовал Лурье, тоже знаменитость.Доктор наук, а может быть и член корр.

Я гордился их дружбой, тем, что меня приняли, меня никто не назначал, обычного инженера… В их компании я всегда выглядел свиньей, они, по сравнению со мной, аристократы. Во мне плебейство неистребимо. Но они тоже любили меня за что-то.

Вадим достал из кармана фляжку с водкой, отцовской, как он объяснил, времен Первой империалистической войны, мы по очереди целовались и фотографировались.У Бена была маленькая лейка. Спросили прохожего. Блестящий зрачок объектива уставился на нас, вдруг оттуда повеяло холодом, на мгновение разверзлась дымка, неизвестное будущее, ожидавшее всех. Вадим стал серьезным, а Бен обнял нас, уверяя, что мы легко победим врага, как только пройдет «фактор внезапности», мы сокрушим их могучим ударом, потому что —


… от тайги
до британских морей
Красная Армия
все
сильнее!

Мы расстались, уверена, что ненадолго.Так или иначе, мы их раздавим.

Разочарование вскоре настигло нас, оно перешло в отчаяние, отчаяние — в злобу и на немцев, и на начальство, и все-таки уверенность осталась скрытой, угрюмой, исступленной.

Мы вышли по главной аллее, на нас смотрели древнеримские боги, для них все это когда-то уже было — война, падение империи, чума, разруха.

В ноябре получил письмо от Бена с Карельского фронта, он командовал зенитной батареей, только в самых последних строчках, видимо, не решился, речь шла о гибели Вадима под Ораниенбаумом, подробности есть неизвестно, они передавались через университетских однополчан.— Но я в это не верю, — закончил Бен. К тому времени я уже привык к смерти, но и в эту не верил. Всю войну я не верил и до сих пор не верю.

В то воскресенье

Странно и то, что я никогда не задумывался об этой странности, считал это забавным совпадением, не более того. Моя любовь вспыхнула в июне 1941 года, вспыхнула с определенным решением к 22 июня, в то воскресное утро, когда мы утром поехали в Дудергоф, пошли гулять в рощу и выбрали себе укромное местечко.Мои намерения были, как я потом признался, самыми гнусными. В те яростные молодые годы я не упускал возможности получить от женщины то, что она должна была дать. Они сами употребляют эти слова – «хочу», «дамы», «не дам», «дам, кому захочу». До сих пор я имел дело с женщинами. Кого, когда лишили девственности, я не знал, я их «вскрыл», более-менее испытал.

Здесь было иначе. Полностью отличается. Я чувствовал, что она была девушкой. На самом деле, это меня больше испугало, чем порадовало.В те времена моральные правила еще не считались предрассудками. Как потом выяснилось, страхи одолевали меня больше, чем ее.

День был сине-голубой, полный цветущей сирени, грядущего зноя, благоухающего дня равноденствия, разгара белых ночей, кипящей крови. Наши отношения зашли далеко и подошли к решающей черте. Пройти или отказаться? Чего я не хотел, и она тоже. Она угадывала ее намерения, я знал, что она угадывала, от этого мы много смеялись над собой.Смеясь, она запрокинула голову, взмахнув челкой темных волос, воскликнула: «О, вода!». Ее ровные белые зубы призывно блеснули. Наслаждение смехом заставило меня обострить свой ум. Я хотел завоевывать ее снова и снова. Наш роман длился три месяца, мне этого было мало. Среди ее джентльменов были респектабельные дяди. Была какая-то шишка, он водил ее в ресторан, кормил прессованной икрой, чем она хвасталась, дразня меня. Был один старший сотрудник центральной лаборатории, конечно, талантливый, красивый мужчина.Найдя предлог, я заглянул в лабораторию посмотреть на противника. Действительно, оказалось — симпатичный мужчина, выше меня ростом, кудрявый, с доброй улыбкой. Римма не преувеличивала, она не умела полностью лгать, ее прямо-таки угнетала своей честностью.

В заводской библиотеке я взял американский электротехнический журнал и сунул его в карман пиджака так, чтобы красочная обложка и заголовок торчали. Пусть видит, что я тоже не фуфра-мухра. А в Дудергофе я расхвастался — перепрыгнул через широкий ров, установив рекорд.Откуда-то появляется ловкость и сила, срабатывает древний инстинкт, к человеку возвращается прекрасная природная натура, они неустанно поют свои серенады, дятлы щелкают и барабанят свои любовные призывы, не жалея головы, не только ради самок, этой весной переполняет жизненной силой, самец сам показывает, утверждает, возвышает.

Счастливое единение с природой. Мы одной крови, мы тоже готовы петь, кататься по траве, драться.

Перед нами открылось глухое зеленое место, специально построенное лесным архитектором.Мы легли, и снова началась игра в прикосновения, поцелуи, прикосновения. Ее белые ровные зубы, чистое дыхание показались мне частью природы, наполненной соками, словно я целовал этот день, эту молодую прозрачную листву.

Тогда я часто спрашивал себя: почему другие губы, другие тела, тоже красивые, молодые, не доставляли такого физического удовольствия?

Липа над нами поймала солнце в свою зеленую сетку, день обещал тепло, счастье. Вдруг послышались голоса, резкие, грубые, им откликались другие, то слева, то справа, быстро приближаясь.

Встал, увидел головы солдат в шапках. Они продвигались цепочкой, останавливались, вкапывались в какие-то знаки. К нам подошел младший лейтенант, в петлицах один кубик, сказал:

«Уходи, тебе сейчас нельзя здесь находиться».

— Что случилось? Я попросил.

— Война, — коротко сказал он и куда-то побежал.

Более глупого повода для разоблачения нас никто бы и не придумал. И день не поверил, продолжал петь птичьим гомоном.

Мы шли, бегали, смеялись, держались за руки, а Римма была еще соблазнительнее.

Вечером вернулись. Поезд был полон. Мы стояли в вестибюле, прижавшись друг к другу, радуясь этому. Кругом говорили о войне, о бомбежках. Война с кем — с немцами? Я удивился, не поверил, но уже понял, что это правда. Что означала эта правда, я понятия не имел, но приступы всеобщего беспокойства наконец настигли нас.

Неизвестно, как бы сложился наш роман, возможно, он бы быстро исчерпал себя, как это случилось со мной, юность жаждала все новых и новых любовей.

Со станции я пошел на завод. Нужно было убедиться, осознать невероятность того, о чем они говорили.

На заводе уже записались в ополчение. У дверей парткома и комитета комсомола стояли очереди. Я тоже решил записаться: как же, война — и без меня.

Трудно понять, чего здесь было больше — тщеславия, патриотизма, авантюризма. Я не относился к войне серьезно. Предстал счастливый случай прогуляться по Германии, проучить нацистов.Мой авантюризм проявлялся неожиданно, в причудливых формах. Однажды, узнав о приезде в Ленинград Юрия Олеши, я зашел к нему в гостиницу «Европейская». Почему, почему — только что прочитал его роман «Зависть», восхитился и решил высказать ему свое мнение. Он уговорил своего друга Костю, и теперь в комнату Юрия Карловича стучатся два студента. Ни цветов, ни торта в подарок, даже повода приличного не позаботились. Олеша сидел с женой и пил чай. А может — вина, я не понял.С порога он возвестил восторг нашего читателя. Я произнес небольшую речь на лестнице. Юрий Олеша молча слушал, ждал, что будет дальше, наверное, ему было интересно, как мы выйдем из паузы. Это сделала его жена, которая крикнула ему, чтобы он приглашал «пацанов».

Не помню, что было дальше: хозяин что-то рассказывал о фильме, который должен быть снят по его сценарию, без интереса спрашивал, где мы учимся. Он не сказал ничего, что я мог бы процитировать позже.Можете считать этот визит некомпетентным. Но нет, все-таки Юрий Олеша стал живым человеком, и я с умилением перечитывал его книги — этот невысокий, нескладный человек, и какая ловкость в обращении с фразой, и как он умел читать чужие книги.

В милицию меня не взяли, я числился инженером в СКБ с Ж. Я. Котин, главный конструктор танков. Он жаловался в партком, в дирекцию, в комитет комсомола. Было много случаев жалоб.Через неделю мне удалось снять «броню». Меня зачислили в 1-й отдел народного ополчения «1 ДНО». Я был счастлив. Какой? ..Любовь должна была меня удержать, романтика только разгоралась, работа над новым танком могла удовлетворить любой патриотический пыл.

На третьем месяце войны я уже не понимал своего решения, своего упорства, своих бед.

Правда, если присмотреться, то видно, что почти все мои ребята ушли в армию — Вадим, Бен, Илья, Леня. Ушли, правда, по мобилизации.Костя, как и я, в радиоинституте имел доспехи и держался за них обеими руками.

«Я не стану грудью защищать страну, — сказал он.

Это образное выражение, его не следует понимать буквально.

Вам дали винтовку? Нет? Вот и все. Что ты собираешься драться?

Меня ничто не могло остановить, я предстал перед Риммой в поношенном гимнастерке, синих диагональных бриджах, тяжелых сапогах с обмотками, выглядел нелепо, но чувствовал себя гусаром, кавалергардом.Если бы пистолет был на ремне, но дали только противогаз и перед отправкой коктейль Молотова.

Главной загадкой для меня было то, почему она предпочла меня. Начинающий инженер, из бедной семьи, отец в Сибири, внешность — так себе, не поет, ничего не играет, не спортсмен, спрашивается — в чем секрет? Вечное желание объяснить тайну любви.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая бомбардировка

Настоящий страх, страшный страх настиг меня, еще юношу, на войне.Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду. Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, в ста пятидесяти километрах от Ленинграда. Ополченцы начали выгружаться, и тут нас атаковала немецкая авиация. Я не знаю, сколько было этих штурмовиков. Для меня небо потемнело от самолетов. Чисто, по-летнему, тепло, гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас.Я скатился с насыпи, бросился под ближайший куст, лег ничком, сунул голову в заросли. Упала первая бомба, земля задрожала, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось. Самолеты пикировали, один за другим шли к цели. И я был целью. Они все пытались попасть в меня, бросались на землю на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, выли еще истошнее.Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в желудок, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой был непрерывный, он вырывал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва прозвучал с облегчением. Я вжался в землю, чтобы осколки свистнули выше. Получил со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка.Вытереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, поднять голову к небу. Но оттуда из солнечной безмятежной синевы родился новый, еще низкий, вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я пытался уменьшиться, как-то уменьшить необъятность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат ноги в изгибах, бугор шинели скатывается на спину. Комья земли падали ему на голову. Новая запись. Звук пикирующего самолета расплющил меня.С этим воем приближался последний миг моей жизни. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, всеми чудесными законами физики, что Бога нет, и все-таки молился.

Меня предало небо, никакие дипломы и знания мне не помогли. Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью. Мои пересохшие губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне умереть, Прошу пройти мимо, чтоб не ударить, Господи, помилуй! Я вдруг открыл для себя значение этих двух давно известных слов — Господи… сжалься! , ради бога… От взрыва рядом взметнулось чье-то окровавленное тело, рядом смачно хлопнул кусок. Высокая, закопченная кирпичная колонка медленно, бесшумно, как во сне, накренившись, стала падать на поезд. Перед локомотивом произошел взрыв, и локомотив в ответ окунулся в белый пар. Взрывы исковеркали пути, взлетели шпалы, вагоны опрокинулись, окна станций загорелись изнутри алым, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, там, где между травинками прополз рыжий муравей, с ветки свисала толстая бледная гусеница.В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, рассудительная. Бог не мог находиться в небе, наполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но нельзя бросать ее в пикирующий на меня самолет.Я был подавлен страхом. Сколько у меня было страха! Бомбежка вызывала все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не мог его унять.

Книги»/>

Те, кто готовится увидеть очередную глянцевую картину войны — с победными маршами, патриотическими настроениями и громкими подвигами — могут сразу отложить эту книгу в сторону. Новый роман Даниила Гранина — это взгляд на Великую Отечественную войну изнутри, не с точки зрения генералов и маршалов, спокойно отправивших целые армии в пекло и мясорубку, а изнутри, из окопов и траншей.На фоне тягот, ужасов и безобразий войны автор дает возможность высказаться простому лейтенанту, одному из тех, кому мы обязаны своей победой. Тех, чью гибель в официальных сводках Информбюро фиксировала как незначительные потери в боях местного значения. Те, кто вряд ли выбрал себе такую ​​судьбу, будь то по своей воле. Роман этот отнюдь не автобиографичен, хотя нетрудно понять, кто автор книги и лейтенант Д.на самом деле должны друг к другу. Тем не менее на страницах романа проживают свою жизнь два разных человека: один юный, импульсивный, дерзкий, романтичный, а второй…

Гранин Даниил

Гранин Даниил Александрович
Имя при рождении:

Даниил Александрович Герман

Дата рождения:
Гражданство:
Род занятий:
Годы творчества:
Дебют:
Награды
Работы на сайте Lib.RU

Гранин Даниил Александрович (псевдоним; настоящее имя) Герман ; род. , Вольск, по другим данным — Волынская, Курская область) — русский советский писатель и общественный деятель; (), (), лауреат Государственной премии России, а также Премии Президента Российской Федерации в области литературы и искусства, Премии Правительства Санкт-Петербурга в области литературы, искусства и архитектуры, премии Гейне и других премий.

Биография

Создание

Начата печать в . Основная тема творчества Гранина — реализм и поэзия научно-технического творчества, борьба между ищущими, принципиальными учеными и бездарными людьми, карьеристами, бюрократами.

  • роман «Искатели» ()
  • роман «Иду в грозу» ()
  • Роман «После свадьбы» () посвящен судьбе молодого изобретателя, посланного комсомолом на работу в деревню.Все три романа были поставлены для театра, по ним сняты одноименные фильмы.
  • рассказы и повести «Победа инженера Корсакова» (опубликованы в под названием «Спор за океаном»), «Второй вариант» (), «Ярослав Домбровский» (), «Собственное мнение» (), книги очерков о путешествиях на, Францию, на Кубу, в Австралию, Англию — «Неожиданное утро» () и «Записки гиду» (), повесть «Дом на Фонтанке» (), повесть «Наш комбат» () , размышления о — «Два лица» ().
  • Художественные и документальные произведения: «Эта странная жизнь» (, о биологе), «Клавдия Вилор» (, ), роман «Зубр» (, о судьбе биолога), «Блокадная книга», части 1-2 (1977-1981, совместно с ). В романе «Картинка» () и в повести «Неизвестный» (

Конечно, еще помнят ВОВ и Великую Отечественную. О ней много пишут, много говорят .Все гордятся подвигами своих предков, и это достойно уважения.Однако когда читаешь произведения о войне, написанные сразу после войны, замечаешь, насколько они отличаются от романов, написанных в новое время участниками событий. И дело не в том, что что-то забывается… Войну забыть нельзя. Дело в советской цензуре и в отношении к самому писателю. Например, тогда многое нельзя было рассказать, а войну изображали так, как ее хотели представить власть имущие.

Книга «Мой лейтенант» написана Даниилом Граниным и занимает почетное место в рядах современной литературы о войне.Писатель создал роман уже в новое время, и это существенно отразилось на его содержании. Это история о том, как молодой лейтенант увидел дни блокады Ленинграда. Это не приукрашенная версия событий, не прославление доблести и чести воинов, это реальность, о которой многие даже не слышали. Читаешь и понимаешь, каково было обычным людям, которые вчера жили на войне, сегодня живут в гуще боевых действий, а завтра… завтра их ждет то же самое.Как тяжело им было выживать, искать хоть какие-то крохи еды, хоронить мертвых и встречать каждый новый день. Это люди, смерть которых обычно называют «незначительными потерями», хотя каждая жизнь значительна.

На нашем сайте вы можете скачать книгу «Мой лейтенант» Гранин Даниил Александрович бесплатно и без регистрации в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

— Вы пишете о себе?

— Да что вы, этого человека давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая бомбежка

Настоящий страх, страшный страх настиг меня, еще мальчишку, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска стремительно продвигались к Ленинграду. Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, в ста пятидесяти километрах от Ленинграда. Ополченцы начали выгружаться, и тут нас атаковала немецкая авиация. Я не знаю, сколько было этих штурмовиков.Для меня небо потемнело от самолетов. Чисто, по-летнему, тепло, гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближайший куст, лег ничком, сунул голову в заросли. Упала первая бомба, земля задрожала, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось. Самолеты пикировали, один за другим шли к цели. И я был целью. Они все пытались попасть в меня, бросались на землю на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, выли еще истошнее. Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в желудок, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой был непрерывный, он вырывал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва прозвучал с облегчением. Я вжался в землю, чтобы осколки свистнули выше.Получил со страхом. Когда свистнет — есть вторая передышка. Вытереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, поднять голову к небу. Но оттуда из солнечной безмятежной синевы родился новый, еще низкий, вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я пытался уменьшиться, как-то уменьшить необъятность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат ноги в изгибах, бугор шинели скатывается на спину.Комья земли падали ему на голову. Новая запись. Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, всеми чудесными законами физики, что Бога нет, и все-таки молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли мне помочь. Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью.Мои пересохшие губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне умереть, Прошу пройти мимо, чтоб не ударить, Господи, помилуй! Я вдруг открыл для себя значение этих двух давно известных слов — Господи… помилуй! , ради бога… От взрыва рядом взметнулось чье-то окровавленное тело, рядом смачно хлопнул кусок. Высокая, закопченная кирпичная колонка медленно, бесшумно, как во сне, накренившись, стала падать на поезд. Перед локомотивом произошел взрыв, и локомотив в ответ окунулся в белый пар.Взрывы исковеркали пути, взлетели шпалы, вагоны опрокинулись, окна станций загорелись изнутри алым, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, там, где между травинками прополз рыжий муравей, с ветки свисала толстая бледная гусеница. В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, рассудительная. Бог не мог находиться в небе, наполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но нельзя бросать ее в пикирующий на меня самолет. Я был подавлен страхом. Сколько у меня было страха! Бомбежка вызывала все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не мог его унять.

Д Гранин мой лейтенант читать.«Мой лейтенант» Даниил Гранин

«Настоящий страх, самый страшный страх, охватил меня, еще совсем юношу, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения ушел на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду. Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Белецкая, это было в полутора сотнях километров от Ленинграда. Ополченцы стали разгружаться, и тут нас атаковала немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, я не знаю.Для меня небо потемнело от самолетов.

Это вам, друзья, вместо вступления. Да никакого «лирического желе» — война начинается с первой страницы.

Роман Даниила Гранина среди критиков встретил неоднозначную критику. Кто-то обвинил автора в чрезмерной субъективности трактовки военных событий, кто-то акцентировал внимание на фронтовой жизни «окопной войны».

Ясно одно — Гранин с такой обжигающе-острой правдивостью и наготой написал все, что знал о той войне, что читателю ничего не оставалось, как идти вместе с ним и его «лейтенантом Д.»тащите этот бесконечный и невыносимый погон страшной битвы. Читатель идет на войну, о которой не принято было писать сразу после ее окончания, не полагалось писать спустя десятилетия и не охотно вспоминается сейчас.

Эта книга о том, как страх заставляет забыть о самом главном. Я часто думаю — не сломит ли меня военный голод и не пойду ли я к немцам? Я не знаю. Пока не пройдешь ад окопной войны, не скажешь.

Даже просто представить свой город в руинах, черный от копоти и горящий, невыносимо больно.И еще хуже знать, что так оно и было на самом деле.

Описание блокадного Ленинграда шокирует. Невольно ловишь себя на мысли — как она хрупка — наша мирная и спокойная жизнь.

На такие книги сложно писать отзывы — слишком неоднозначна военная тема. Книга Даниила Гранина может показаться сложной и глубокой, несмотря на очень легкую форму изложения… Война изнутри… Очень много интересных и философских тем…Почему наша военная техника лучше зарубежной, а автомобили нет? Для бизнеса можем, а для себя? Чего боится страх? Почему немцы не взяли Ленинград и что они думают о блокаде, России и этой войне? Как страшно подумать, что ты кого-то убиваешь… Как тяжело вернуться к нормальной мирной жизни, долго просыпаясь от звуков выстрелов и взрывов… Очень современная книга…

Интересные факты:


Об авторе:
Даниил Гранин (настоящая фамилия — немецкая) родился 1 января 1919 года в семье лесничего.

В 1940 году окончил электромеханический факультет Ленинградского политехнического института и некоторое время работал на Кировском заводе. Оттуда ушел на фронт в составе дивизии народного ополчения, воевал на Лужском рубеже и на Пулковских высотах. С 1945 по 1950 год работал в Ленэнерго и научно-исследовательском институте.

Даниил Гранин начал публиковаться в 1949 году, сначала под своим настоящим именем. Затем по просьбе однофамильца, писателя Юрия Германа, взял себе псевдоним Гранин.Даниил Александрович — кавалер ордена Святого апостола Андрея Первозванного (за вклад в развитие русской литературы, творческую и общественную деятельность), ордена Отечественной войны II степени, ордена Дружбы народов, Орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» I степени и обладатель многих других наград. Его именем названа малая планета Солнечной системы под номером 3120. 7 января этого года Президент России Владимир Путин посетил писателя и лично вручил ему высокую государственную награду — орден Александра Невского.

Об авторе книги:   Все иллюстрации к изданию выполнены одним из самых известных военных художников Второй мировой войны Гансом Лиска, служившим в то время в Вермахте.

В 1942 и 1943 годах немецкое издательство «Карл Вернер» в Райхенбахе при поддержке компаний «Юнкерс Флюгцеуг» и «Моторенверке АГ» выпустило 2 альбома с иллюстрациями Ганса Лиски, «посвященные ветеранам войны и военным труженикам».

Будущий пропагандист родился 17 ноября 1907 года в Вене.Он окончил Венскую школу прикладного искусства, где его наставником был Бертольд Лёффер, друг известного художника Оскара Кокошки. По окончании этой школы Лиска продолжила обучение в Швейцарии и в Мюнхене. Он с детства мечтал работать иллюстратором в журналах и в 1932 году его мечта сбылась — его рисунок был напечатан в Berliner Illustrierte, самом известном и престижном немецком журнале, на страницах которого были только работы художников с именем напечатано. Увидеть свой рисунок в этом журнале для молодого художника означало только одно – жизнь удалась.

И действительно, в 1933 году он подписал контракт с Ullstein Verlag — одним из крупнейших издательств Германии.

Его работы, изданные этим издательством, принесли ему известность не только в Германии. В 1939 году его призвали в армию, но, разумеется, простым пехотинцем известного артиста его на фронт посылать никто не стал. Он вышел на передовую в составе одной из пропагандистских компаний. Такие роты были приданы каждой немецкой армии. Это были подразделения с определенной свободой действий — они сами могли выбирать участок фронта, на котором будут прикрывать боевые действия.Часто рота делилась на отдельных бойцов, которые действовали в составе самых обычных частей Вермахта.

После войны Лиска сотрудничала с ведущими журналами Западной Германии. Кроме того, он подписал контракт с «Мерседесом» — дорогие престижные автомобили были для него не хуже армейских грузовиков на разбитых дорогах или танков. Умер в преклонном возрасте 26 декабря 1983 года.

Фото: www.1tvnet.ru,gazeta.eot.su, artmilithist.forumy2x2.org

Книга: Д. Гранин.«Мой лейтенант». М.: Олма-медиа групп, 2013.

    Книга с рейтингом

    Эта небольшая книга попала ко мне почти случайно — в дружеской переписке под одним из обзоров название этой книги упоминалось без особого нажима, а просто как факт прочтения. Вряд ли стоит говорить о том, что имя Даниила Гранина знакомо большинству наших современников, пусть даже некоторыми лишь на слух. У меня было примерно такое, чуть ли не шапочное «знакомство» с Граниным — я когда-то читал «Хождение в грозу», и больше ничего не помню.И вот мне сразу «захотелось» восполнить пробел в читательском «образовании» именно этой книгой. А тут как раз пришла игра Открытая книга » с ее бонусным маджестиком туром, и поэтому когда я увидела запомненное имя в списках рекомендуемых к прочтению книг для военных книг, я тут же заполнила анкету и…

    И попал на войну.Иначе это состояние погружения назвать нельзя, ибо Гранин с такой обжигающе-острой правдивостью и наготой пишет все, что знает о той войне, что читателю ничего не остается, как идти вместе с ним и его «лейтенантом Д.тащить этот бесконечный и невыносимый погон войны — позиционной войны, не штабной войны и не героически-победоносной, а смрадно вонючего тлеющего и разлагающегося человечка, судорожно хватающего пустой желудок муками осады голода, горячо доставляющего впоследствии страх и боль острым смертным. Война, о которой не принято было писать сразу после ее окончания, не должна была быть написана спустя десятилетия и не охотно вспоминается и рассказывается (вернее, МОЛЧАТОЙ) сейчас.

    Даниил Гранин сумел сделать то, что никто не может сделать с почти стопроцентной гарантией — он рассказал всю неприкрытую правду о той войне, которую мы не знали. Непознаваемой, потому что никто толком раньше не рассказывал — боялись преследования и не хотели вспоминать. И то, что сейчас рассказывают немногочисленные оставшиеся в живых фронтовики, зачастую очень похоже на пересказ давно заученного текста о тех или иных военных моментах и ​​ситуациях. И винить в этом их, 85-90-летних, тяжело и бессмысленно, да и винить их было бы просто бессовестно.А потому остается только читать эти книги — « Мой лейтенант «Даниил Гранин», Проклятый и убитый «Виктор Астафьев», В окопах Сталинграда «Виктор Некрасов», и даже повести и повести Елены Ржевской и фронтовые очерки и боевые дневники Константина Симонова… Знать… помнить…

    Оценочная книга

    «В траве была обычная, летняя жизнь, неторопливая, красивая, умная. Бог не мог быть в небе, наполненном ненавистью и смертью.Бог был здесь, среди цветов, личинок и насекомых…»

    Современная книга о войне, написанная уже в 21 веке, но написанная очевидцем, участником и ветераном той войны. Даниил Гранин родился в г. 1919 год,на начало войны молодой лейтенант 21-22 года.И пишет,конечно,о себе,вспоминает себя.Без всяких счетов и оглядываясь назад.Войну не романтизирует,не пишет героическое повествование, а не втаптывает в грязь заслуги народа, простых солдат, простых людей.Было… Пишет правдиво, честно, без пафоса, лозунгов. И читатель проникается всем ужасом войны. Пишет тихо, без крика, иногда даже с легкой иронией… уже с высоты прошедших лет. Но каждая линия отлита в сердце. Чувствуешь боль людей, эту окопную правду, которую штаб не хотел знать. Он пишет о Ленинграде, который фашисты должны были захватить, но не взяли, блокаду могли устроить, но не взяли.И что это было? — спрашивает лейтенант.. Жена его и верующие говорят, что Чудо. Он не хочет отказываться от мужества, силы и преодоления всего народа.

    Даниил Гранин разделил нашего лейтенанта на двоих — того, что был до войны, и того, кем он стал во время войны. Появится некий Д. Так человек отгородился от ужаса, но не совсем, а для того, чтобы продолжать действовать в тех условиях. Человек становится другим. Ни один солдат, я думаю, что ни один, не родился с такой страстью к преодолению выдержки, стремления и терпимости.Такими они стали когда-то там, на самой войне.
    Гранин также затронет эпизоды личной жизни лейтенанта — его любовь, женитьбу до войны и рождение ребенка после.

    На этот раз я не плакала над книгой, хотя, конечно, она пробила во мне еще одну брешь. И как я себе объяснила, я не плакала — во-первых, я не сомневаюсь, что Гранин пишет о себе, а во-вторых и поэтому — он выжил, и это дало мне силы читать уверенно, не заливаясь слезами.И много правды — это еще и ведро воды на голову, что не позволяет романтизировать героические подвиги, которые порой были самым настоящим преднамеренным самоубийством.
    Гранин влияет на послевоенные годы. Интересная встреча была, спустя много-много лет, лейтенанта с одним из офицеров немецкой армии, стоявшим где-то под Ленинградом, где воевал наш лейтенант. Встреча была на удивление обычной и не злой, без неприязни, лейтенант даже пригласил к себе домой немецкого офицера и показал ему Ленинград.Удивляет эта рутина, никакой истерии, люди как люди, люди везде люди, война из нормальных людей делает нелюдей, а мирная жизнь приводит все в норму, ставит на свои места.
    А еще: Гранин приводил удивительные примеры о страхе и смехе.
    «Смех странным образом противопоказан страху. Смех от страха. А если смеются, то страх проходит, он не выносит смеха, убивает его, отвергает, отрицает, по крайней мере изгоняет хоть на какое-то время.

    В дальнейшем приводит удивительный пример, подтверждающий такие выводы, пример, когда солдаты с обеих сторон, смеясь, уже не могли стрелять друг в друга, им пришлось разойтись, хотя бы на время.
    Очень достойная книга! С Днем Победы!

    При всем при этом в книге остро ставится вопрос о месте человека на войне и жизни «человека с ружьем» после нее. У Гранина есть свой особый язык, который легко читается, но с трудом отпускает сам себя, заставляя останавливаться и всматриваться в нарисованные картины.От книги остался горький осадок, как будто в гостях у ветерана, прошедшего ту войну, такую ​​далекую и непонятную, участников и героев которой с каждым днем ​​становится все меньше…

Daniil Alexandrovich Granin

My Lieutenant

Часть One

Часть два

Часть Две

Часть 30005

3 Daniil Alexandrovich Granin

Мой лейтенант

Аннотация

На фоне трудностей, ужасов и безобразия войны, автор дает возможность высказаться простому лейтенанту, одному из тех, кому мы обязаны своей победой.Тех, чья гибель была официально сообщена Информбюро как «незначительные потери в локальных боях». Тем, кто вряд ли выберет такую ​​судьбу, будь то по собственному желанию. Этот роман отнюдь не автобиографичен, хотя нетрудно понять, кем на самом деле являются друг другу автор книги и лейтенант Д. Тем не менее на страницах романа два разных человека живут своей жизнью: один — молодой, импульсивный, дерзкий, романтичный, а второй — мудрый, знающий цену жизни и научившийся противостоять обстоятельствам.И в каждом из них есть своя правда.

— Вы сами себе пишете?

— Да что вы, этого человека давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Первая бомбежка

Настоящий страх, самый страшный страх, настиг меня, совсем еще юношу, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения ушел на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду.Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, это полторы сотни километров от Ленинграда. Ополченцы стали разгружаться, и тут нас атаковала немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, я не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под соседний куст, лег лицом вниз, сунул голову в чащу. Упала первая бомба, земля содрогнулась, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось.Самолеты пикировали, один за другим поражали цель. А целью была я. Они все пытались попасть в меня, бросались на землю на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Самолеты выли, бомбы падали, вой еще более убитый горем. Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в желудок, разворачивал внутренности. Гневный крик летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой не прекращался, он вытягивал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать.Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва звучал успокаивающе. Я вдавился в землю, чтобы осколки свистнули выше. Узнал это со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка. Вытереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, поднять голову к небу. Но оттуда, из солнечной безмятежной синевы, родился новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я пытался уменьшиться, хоть как-то уменьшить необъятность своего тела.Я почувствовала, как заметна моя фигура на траве, как торчат ноги в извилинах, горка шинели на спине. На голову упали комья земли. Новый подход. Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новым высшим образованием, всей астрономией, чудесными законами физики, что Бога нет, и тем не менее молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли мне помочь.Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью. Мои запекшиеся губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне умереть, прошу Тебя, чтоб мимо, чтоб не пасть, Господи, помилуй! Вдруг значение этих двух давно известных мне слов — Господи, помилуй меня… Что-то открылось в неведомой мне глубине, и оттуда слова, которых я никогда не знал, никогда не произносил горячо — Господи, защити меня , молю тебя, ради всего святого… От взрыва рядом взметнулось окровавленное тело, рядом смачно снобировался кусок.Высокий, закопченный кирпич воды, качая медленно, бесшумно, как во сне, накренившись, стал падать на поезд. Перед двигателем прогремел взрыв, и двигатель ответил белым паровым конвертом. Взрывы сокращали пути, взлетали шпалы, вагоны переворачивались, окна вокзала горели освещенными изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где между травинками прополз рыжий муравей, с ветвей свисала толстая бледная гусеница.В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, рассудительная. Бог не мог быть на небесах, наполненных ненавистью и смертью. Бог был здесь среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не стреляя? У меня была граната, но в пикирующий на меня самолет ее не бросишь. Я был подавлен страхом.Сколько страха было во мне! Бомбежка влекла за собой все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не могла его успокоить.

Прошли минуты, меня не убили, а превратили в дрожащую слизь, я уже не был человеком, я стал ничтожным существом, наполненным ужасом.

Тишина медленно возвращалась. Пламя огня вспыхнуло, шипя. Они стонали раненые. Разрушенный водяной насос. В спокойном воздухе пахло горелым, дымом и пылью. Нетронутое небо сияло такой же равнодушной красотой.Зачирикали птицы. Природа вернулась к своим делам. Она не знала страха. Долго не мог восстановиться. Я был опустошен, отвращен к себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Эта бомбежка сделала свое дело, сразу превратив меня в солдата. Да и все остальные. Уцелевший ужас что-то перестроил в теле. Следующая бомбардировка была воспринята по-разному. Я вдруг обнаружил, что они неэффективны. Действовали в первую очередь на психику, на самом деле попасть в солдата не так-то просто.Я верил в свою неуязвимость. То есть, что я могу быть неуязвимым. Это особое солдатское чувство, позволяющее спокойно искать укрытие, определять место разрыва по звуку летящей мины или снаряда, это не обреченное ожидание смерти, а бой.

Мы преодолели страх, сопротивляясь, стреляя, становясь опасными для врага.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в касках, зеленых шинелях, с их пулеметами, танками и господством в небе внушали страх.Они казались неотразимыми. Отступление во многом было связано с этим чувством. У них было превосходство в вооружении, но и ореол профессионального воина. Мы, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские рейтузы, вместо сапог — башмаки и обмотки. Шинель невысокая, на голове кепка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы видели, что наши снаряды и пули тоже громили врага и что немцы тоже кричали и ранили, умирая. Наконец мы увидели, как немцы отступают.Были такие первые частные, мелкие драки, когда они бежали. Это было открытием. От заключенных мы узнали, что, оказывается, и мы, ополченцы, в своих нелепых галифе тоже внушали страх. Стойкость ополченцев, их ярость остановили стремительное наступление на лужском рубеже. Здесь застряли немецкие части. Депрессия от первых оглушающих ударов прошла. Мы больше не боимся.

Во время блокады воинское мастерство уравнялось. Наши солдаты, голодные, плохо обеспеченные снарядами, удерживали свои позиции все 900 дней, против сытого, хорошо вооруженного врага, уже в силу превосходства духа.

Текущая страница: 1 (всего в книге 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Даниил Гранин


Мой лейтенант

— Вы сами себе пишете?

— Да что вы, этого человека давно нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Первая бомбардировка

Настоящий страх, самый страшный страх, настиг меня, совсем еще юношу, на войне. Это была первая бомбежка. Наш эшелон ополчения отправился на фронт в начале июля 1941 года. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду.Через два дня поезд прибыл на станцию ​​Батецкая, это полторы сотни километров от Ленинграда. Ополченцы стали разгружаться, и тут нас атаковала немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, я не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно гудело, дрожало, звук нарастал. Черные летящие тени накрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под соседний куст, лег лицом вниз, сунул голову в чащу. Упала первая бомба, земля содрогнулась, потом бомбы посыпались кучами, взрывы слились в грохот, все затряслось.Самолеты пикировали, один за другим поражали цель. А целью была я. Они все пытались попасть в меня, бросались на землю на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мне волосы.

Завыли самолеты, упали бомбы, завыли еще больше горем. Их крик ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в желудок, разворачивал внутренности. Гневный крик летящих бомб заполнил все пространство, не оставив места для крика. Вой не прекращался, он вытягивал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать.Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва звучал успокаивающе. Я вдавился в землю, чтобы осколки свистнули выше. Узнал это со страхом. Когда он свистит, есть вторая передышка. Вытереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, поднять голову к небу. Но оттуда, из солнечной безмятежной синевы, родился новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета упал точно на мой куст. Я пытался уменьшиться, хоть как-то уменьшить необъятность своего тела.Я почувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат в извилинах ноги, бугорок шинели на спине. На голову упали комья земли. Новый подход. Звук пикирующего самолета расплющил меня. С этим воем приближался последний миг моей жизни. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, я знал всем своим новым высшим образованием, всей астрономией, чудесными законами физики, что Бога нет, и тем не менее молился.

Меня предало небо, никакие дипломы и знания мне не помогли.Я остался наедине с этой летящей на меня со всех сторон смертью. Мои запекшиеся губы шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай мне умереть, прошу Тебя, чтоб мимо, чтоб не пасть, Господи, помилуй! Вдруг значение этих двух слов, давно мне известное — Господи… помилуй меня! Все святыни… От взрыва рядом взлетело чье-то тело окровавленное, кусок сочно снобился рядом. Высокий, закопченный кирпич воды, качая медленно, бесшумно, как во сне, накренившись, стал падать на поезд. Перед двигателем прогремел взрыв, и двигатель ответил белым паровым конвертом.Взрывы разрезали пути, взлетели шпалы, вагоны опрокинулись, окна вокзала тоже засветились изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где между травинками прополз рыжий муравей, с ветки свисала толстая бледная гусеница. В траве шла обычная летняя жизнь, неторопливая, красивая, рассудительная. Бог не мог быть на небесах, наполненных ненавистью и смертью. Бог был здесь среди цветов, личинок, насекомых…

Самолеты прилетали снова и снова, этой адской карусели не было конца. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был умереть не в бою, а вот так, незначительно, ничего не сделав, ни разу не стреляя? У меня была граната, но в пикирующий на меня самолет ее не бросишь. Я был подавлен страхом. Сколько страха было во мне! Бомбежка влекла за собой все новые и новые волны страха, гнусного, постыдного, всемогущего, я не могла его успокоить.

Прошли минуты, меня не убили, а превратили в дрожащую слизь, я уже не был человеком, я стал ничтожным существом, наполненным ужасом.

… Тишина медленно возвращалась. Пламя огня вспыхнуло, шипя. Они стонали раненые. Разрушенный водяной насос. Запахло гарью, дымом и пылью поселились в спокойном воздухе. Нетронутое небо сияло такой же равнодушной красотой. Зачирикали птицы. Природа вернулась к своим делам. Она не знала страха. Долго не мог восстановиться. Я был опустошен, отвращен к себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Эта бомбежка сделала свое дело, сразу превратив меня в солдата.Да и все остальные. Уцелевший ужас что-то перестроил в теле. Следующая бомбардировка была воспринята по-разному. Я вдруг обнаружил, что они неэффективны. Действовали в первую очередь на психику, на самом деле попасть в солдата не так просто. Я верил в свою неуязвимость. То есть, что я могу быть неуязвимым. Это особое солдатское чувство, позволяющее спокойно искать укрытие, определять место разрыва по звуку летящей мины или снаряда, это не обреченное ожидание смерти, а бой.

Мы преодолели страх, сопротивляясь, стреляя, становясь опасными для врага.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в касках, зеленых шинелях, с их пулеметами, танками и господством в небе внушали страх. Они казались неотразимыми. Отступление во многом было связано с этим чувством. У них было превосходство в оружии, но и ореол профессионального воина. Мы, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские рейтузы, вместо сапог — башмаки и обмотки.Шинель невысокая, на голове кепка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы видели, что наши снаряды и пули тоже громили врага и что немцы тоже кричали и ранили, умирая. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, мелкие драки, когда они бежали. Это было открытием. От заключенных мы узнали, что, оказывается, и мы, ополченцы, в своих нелепых галифе тоже внушали страх. Стойкость ополченцев, их ярость остановили стремительное наступление на лужском рубеже.Здесь застряли немецкие части. Депрессия от первых оглушающих ударов прошла. Мы больше не боимся.

Во время блокады воинское мастерство было уравнено. Наши солдаты, голодные, плохо обеспеченные снарядами, все 900 дней удерживали свои позиции против сытого, хорошо вооруженного врага, уже в силу превосходства духа.

Я использую свой личный опыт, думаю, что примерно такой же процесс устранения страха шел везде и на других наших фронтах. Страх на войне всегда присутствует.Он сопровождает опытных солдат, они знают, чего бояться, как себя вести, знают, что страх требует силы.

Необходимо различать личный страх и коллективный страх. Последнее вызвало панику. Таков, например, был страх перед окружающей средой. Он возник спонтанно. Треск немецких автоматов в тылу, крики «Окружены!» — и полет мог начаться. Они бежали в тыл, мчались, не понимая дороги, лишь бы выйти из окружения. Невозможно было удержать и невозможно было удержать бегущих.Массовый страх парализует мысль. Во время боя, когда нервы так напряжены, одного крика, одного труса было достаточно, чтобы вызвать всеобщую панику. Страх перед окружением появился в первые месяцы войны. Впоследствии мы научились выходить из окружения, прорываться, окружение перестало пугать.

Как ни странно, страху смех противопоказан. Они не смеются от страха. А если смеются, то страх проходит, он не выносит смеха, смех его убивает, отвергает, сводит на нет, во всяком случае, изгоняет хотя бы на время.По этому поводу хочу привести одну историю, которую услышал от замечательного писателя Михаила Зощенко.

Незадолго до смерти был устроен его вечер в Доме литератора. Зощенко был в опале, его не печатали, его выступления запрещали. Вечер был устроен тайно. Замаскированный под его творческий отчет. Приглашены ограниченным списком. Зощенко радовался, в последний раз он был в изоляции, нигде не был, его никуда не приглашали — боялись.

Вечер выдался трогательным праздником.Зощенко рассказал, над чем он работает. Он задумал серию рассказов под названием «Сто самых удивительных историй моей жизни», некоторые из которых он рассказал нам. Он не читал. Рукописи у него не было. Судя по всему, он их еще не записал. Одна из таких историй имеет прямое отношение к нашей теме. Постараюсь передать по памяти, к сожалению, своими словами, а не тем прекрасным языком, на котором говорил только Михаил Зощенко.

Дело было на войне, на Ленинградском фронте. Группа наших разведчиков двигалась по лесной дороге.Была глубокая осень. Листья шуршали под ногами, и от этого звука было трудно слушать. Шли с автоматами наготове, шли долго и, может быть, расслабились. Дорога круто повернула, и на этом повороте они столкнулись с немцами лицом к лицу. Та же небольшая разведывательная группа. Оба были в замешательстве. Без команды немцы прыгнули в кювет с одной стороны дороги, наши — тоже в кювет с другой стороны. А один немецкий солдат запутался и скатился в кювет вместе с советскими солдатами.Он не сразу понял ошибку. Но когда он увидел рядом с собой солдата в шапках со звездочками, пронесся, вскрикнул от ужаса, выскочил из кювета и одним гигантским прыжком, вскинув опавшие листья, допрыгнул до своих. Ужас придал ему сил, возможно, он совершил рекордный прыжок.

При виде этого рассмеялись и наши солдаты, и немецкие. Они сидели друг против друга в кюветах, стреляя из автоматов, и от души смеялись над этим бедным молодым солдатом.

После этого стрелять стало невозможно. Смех связывал всех общечеловеческим чувством. Немцы смущенно ползли по кювету в одну сторону, наши в другую. Разошлись, не обменявшись ни единым выстрелом.

Летний сад

Перед разлукой мы втроем встретились за Петровским дворцом, за спиной мраморной богини с ее древнеримской задницей. Там было наше любимое место. Там мы договорились о встречах с нашими девочками. Стояла тенистая прохлада, солнечные пятна лениво шевелились по подстриженной траве Летнего сада.

Бен был в зенитной части, Вадим — в береговой артиллерии. Они хвастались своими ружьями, у обоих было лейтенантское звание, полученное в университетские годы, красные кубары блестели в лацканах новеньких гимнастерок. Офицерская форма преобразила их. Вадим был особенно хорош: лихо сдвинутая кепка, фурунка, как он называл, тонкая талия, перетянутая ремнем с пряжкой-звездой. Все отполировано, блестяще. Бен выглядел мешковатым, гражданское все еще не покидало его, гражданское было его печалью, он не мог перебороть грусть от нашей предстоящей разлуки.

Сравниться с ними я не мог: гимнастерка — бывшая в употреблении, х/б (бывшая в употреблении, х/б), на ногах — ношенные кем-то туфли, обмотки и наконец — синие диагональные галифе кавалерийского типа. Так одели нас ополченцы. Много лет спустя я нашел старую затемненную фотографию того дня. Замечательному фотографу Валере Плотникову удалось с помощью компьютера и заклинаний вытащить нас троих из мрака нашей последней встречи на свет Божий, и я увидел себя в этом облачении. Ну, вид, и в этом, оказывается, обмундировании, я пошел на фронт.Я не помню, чтобы надо мной смеялись; скорее возмущались: неужели я, как звал Вадим, доброволец, не мог меня как следует одеть!

Гневно цитировали призыв, потом он звучал на всех митингах: «Грудью на защиту Ленинграда!» Груди, получается, у нас больше ничего нет? Грудь на пулеметы, танки? Идиотское выражение, но судя по обмоткам, в первую очередь — по груди!

Я сказал, что спасибо и за обмотки, с трудом удалось снять бронь и зачислить в ополчение.

То есть рядовые в пехоте? Спрашивали, что для меня милиция, это необученная толпа, пушечное мясо. — Война — дело профессиональное, — возразил Бен.

Я был тронут их состраданием. Оба они были для меня любимцами Фортуны. В университете Вадим возлагал большие надежды. Назначен сам академик Фок, один из корифеев теоретической физики. Считалось, что Вадим Пушкарев предназначен для великих открытий. А Бен отличился как математик, ему покровительствовал Лурье, тоже знаменитость.Доктор наук, а может и член.

Я гордился их дружбой, что на меня, простого инженера, никто не наложился… В их компании я всегда выглядел гениальным, они аристократы по сравнению со мной. Во мне плебеи неистребимы. Но они тоже любили меня за что-то.

Вадим достал из кармана фляжку водки, отцовской, объяснил, со времен Первого Империалиста мы по очереди фотографировались. У Бена была маленькая лейка. Спросили у прохожего.Блестящий зрачок объектива уставился на нас, оттуда вдруг повеяло холодком, на миг разверзлась тьма, неизвестное будущее, ожидавшее всех. Вадим стал серьезным, а Бен обнял нас, уверяя, что мы легко победим врага, как только пройдет «фактор внезапности», мы сокрушим их могучим ударом, потому что —


… от тайги
до британских морей
Красная Армия
все
сильнее!

Мы расстались, конечно, ненадолго.Как-то мы их раздолбаем.

Очень скоро нас разочаровало, оно перешло в отчаяние, отчаяние — назло и на немцев, и на их начальство, и все-таки уверенность, мрачная, исступленная осталась беспрекословно.

Мы вышли по главному проспекту, на нас смотрели древнеримские боги, для них все это уже было раньше — война, падение империи, чума, разруха.

В ноябре получил письмо от Бена с Карельского фронта, он командовал зенитной батареей, только в самых последних строчках, видимо, вообще ничего не решил, речь шла о гибели Вадима под Ораниенбаумом, подробности неизвестны, они были переданы через университетских однополчан.— Но я в это не верю, — закончил Бен. К тому времени я уже привык к смерти, но и в это не верил. Он не верил всю войну, и до сих пор не верит.

В то воскресенье

Странно и то, что я никогда не задумывался об этой странности, считал забавным совпадением, не более. Моя любовь вспыхнула в июне 1941 года, прорвалась в известном решении к 22 июня, к тому воскресному дню, когда мы утром поехали в Дудергоф, пошли в рощу погулять, и выбрали себе укромное местечко.Мои намерения были, как я потом признался, самыми гнусными. В те яростные молодые годы я не пренебрегал никакими возможностями получить от женщины то, что она должна дать. Они сами употребляют эти слова – «хочу», «дам», «не дам», «кому хочу – дам». До сих пор я имел дело с женщинами. Кого, когда лишили девственности, я не знаю, достались они мне «напечатанные», более-менее опытные.

Здесь все было по-другому. Полностью отличается. Я чувствовал, что она была девушкой. На самом деле, это меня больше напугало, чем порадовало.В те времена моральные правила еще не считались предрассудками. Как оказалось позже, страхи одолевали меня больше, чем ее.

День был синий-синий, полный цветущей сирени, грядущего зноя, благоухающего дня равноденствия, разгара белых ночей, кипящей крови. Наши отношения зашли далеко и подошли к решающей черте. Перешагнуть или отказаться? На что я не собирался, и она тоже. Она догадывалась о намерениях, я знал, что она догадывалась, от этого мы много смеялись над собой. Смеясь, она запрокинула голову, взмахнув челкой темных волос, вскричала: «О, вода!».Ее ровные белые зубы призывно блеснули. Удовольствие от смеха заставило меня усовершенствовать свое остроумие. Я хотел покорять его снова и снова. Наш роман длился около трех месяцев, мне этого не хватило. Среди ее джентльменов были респектабельные дяди. Была какая-то шишка, отвел ее в ресторан, накормил икрой, которой она хвасталась, дразня меня. Был один старший сотрудник центральной лаборатории, конечно, талантливый, красивый. Найдя предлог, я заглянул в лабораторию посмотреть на противника.Действительно, оказалось — симпатичный мужчина, выше меня ростом, кудрявый, с доброй улыбкой. Римма не преувеличивала, она не умела полностью лгать, ее прямо угнетала честность.

В заводской библиотеке я взял американский журнал по электротехнике, сунул в карман пиджака так, чтобы красочная обложка и заголовок торчали. Пусть видит, что я тоже не фуфра-мухра. А в Дудергофе я разгулялся — перепрыгнул через широкий ров, установив рекорд. Откуда-то появляются ловкость и сила, срабатывает древний инстинкт, к человеку возвращается прекрасная природная натура, они без устали поют свои серенады, дятлы щелкают в барабан свои любовные призывы, не жалея головы, не только ради самок, эта весна подавляет себя, самец показывает, утверждает себя, возвеличивает.

Счастливое единение с природой. Мы одной крови, мы тоже готовы петь, кататься по траве, драться.

Перед нами открылось унылое зеленое место, специально построенное лесным архитектором. Мы легли, и снова началась игра прикосновений, поцелуев, прикосновений. Ее белые, ровные зубы, чистое дыхание казались мне частью сочной природы, как будто я целовал этот день, эту молодую прозрачную листву.

Тогда я часто спрашивал себя: почему другие губы, другие тела, тоже красивые, молодые, не приносили такого физического удовольствия?

Липа над нами поймала солнце в свою зеленую сетку, день обещал тепло, счастье.Вдруг послышались голоса, резкие, грубые, на них откликались другие, то влево, то вправо, быстро приближаясь.

Встал, увидел головы солдат в шапках. Двигались цепочкой, останавливались, копали какие-то знаки. К нам подошел младший лейтенант, одна кость в петлицах, сказал:

— Уходи, здесь сейчас нельзя.

— Что? Я попросил.

— Война, — коротко сказал он и куда-то побежал.

Более глупой причины разоблачить нас никто бы не придумал. И день этому не поверил, продолжал он, напевая птичьим гомоном.

Мы шли, бежали, смеясь, держась за руки, а Римма была еще соблазнительнее.

Вернулся вечером. Поезд был переполнен. Мы стояли в вестибюле, прижавшись друг к другу, радуясь этому. Вокруг говорили о войне, о бомбежках. Война с кем — с немцами? Я удивился, не поверил, но уже понял, что это правда. Что означает эта правда, я не представлял, но порывы всеобщей тревоги наконец настигли нас.

Неизвестно, как бы сложился наш роман, быть может, он бы быстро истощился, как прежде юность жаждала все большей и большей любви.

Со станции я пошел на завод. Нужно было убедиться, осознать невероятность того, о чем они говорили.

Ополчение уже прописано на заводе. Очереди стояли у дверей парткома и комитета комсомола. Я тоже решил записаться: ну, война — без меня.

Трудно понять, чего здесь было больше — тщеславия, патриотизма, авантюризма. Я не относился к войне серьезно. Был счастливый случай прогуляться по Германии, проучить нацистов.Мой авантюризм проявлялся неожиданно, в причудливых формах. Однажды, узнав о приезде Юрия Олеши в Ленинград, я зашел в его гостиницу «Европейская». Почему, за что — только что прочитал его роман «Зависть», восхитился и решил высказать ему свое мнение. Я уговорила своего друга Костю, и тут в комнату Юрия Карловича стучатся два студента. Ни цветов, ни торта в подарок, ни даже приличного предлога не позаботились. Олеша сидел с женой, пил чай. А может — вино, я не понял.С порога он возвестил восторг нашего читателя. На лестнице я сочинил небольшую речь. Юрий Олеша молча слушал, ожидая, что будет дальше, наверное, ему было интересно, как мы выйдем из паузы. Это сделала его жена, которая крикнула ему, чтобы он пригласил «пацанов».

Дальше не помнил: хозяин что-то рассказывал о фильме, который должен быть снят по его сценарию, без интереса спросил, где мы учимся. Он ничего не сказал, чтобы я мог процитировать позже.Этот визит можно считать посредственным. Но нет, все-таки Юрий Олеша стал живым человеком, и я с умилением перечитывал его книги — это маленький нескладный человек, и какое умение обращаться с фразой, и как он мог читать чужие книги.

В милицию меня не взяли; Я числился инженером в Особом конструкторском бюро под руководством Ж.Я. Котин, главный конструктор танков. Он жаловался в партком, в дирекцию, в комитет комсомола. Было много случаев жалоб.Через неделю мне удалось снять «броню». Меня зачислили в 1-й отдел народного ополчения «1 ДНО». Я был счастлив. Какой? ..Любовь должна была меня удержать, роман только разгорался, работа над новым танком могла удовлетворить любой патриотический пыл.

На третьем месяце войны я перестал понимать свое решение, свое упорство, хлопоты.

Правда, если присмотреться, то видно, что почти все мои ребята ушли в армию — Вадим, Бен, Илья, Леня. Ушли, правда, по мобилизации.Костя, как и я, в радиоинституте имел доспехи и держался за них обеими руками.

«Я не буду грудью защищать страну, — сказал он.

— Это образное выражение, которое нельзя воспринимать буквально.

— Вам дали винтовку? Нет? Вот и все. Что вы будете бороться?

Ничто не могло меня остановить, я предстал перед Риммой в поношенном гимнастерке, синих диагональных бриджах, тяжелых сапогах с обмотками, выглядел нелепо, а чувствовал себя гусаром, кавалергардом.Если пистолет был на ремне, но дали только противогаз, а перед отправкой коктейль Молотова.

Главным секретом для меня было то, почему она выбрала меня. Начинающий инженер, из небогатой семьи, отец в Сибири, внешность — так себе, не поет, ничего не играет, не спортсмен, спрашивает — в чем секрет? Вечное желание разгадать загадку любви.

Тот факт, что она была девушкой, был доказательством ее любви, в любом случае, это много значило. Девственность тоже вызывает у мужчин ни с чем не сравнимое чувство чистоты, во всяком случае, эта ночь запомнилась.Мы перебрались со скрипучей кровати на пол, в соседней комнате спала моя мать, моя сестра; проклятая слышимость мешала радоваться, кричать, рычать, не сдерживая себя, предаваться любви, как предаются животным. Но все же содержание было приятным, и ночное небо с тревожным рокотом прожекторов, и ветер в открытое окно. Начало любви, восходящая ветвь резко поднялась к звездам, к бесконечности, казалось, так будет всегда.

Последние городские недели перед отправкой на фронт, формирование дивизии, учения в Шереметьевском парке, продовольственные карточки, бомбежки — все прошло по касательной, мимо, не мешая, налаживая наши отношения.

Неопытность была во всем — в войне, в любви, в продуктовых карточках. Никто не запасался продуктами, никто не думал об эвакуации. И все же мы не витали в облаках, мы пошли в ЗАГС. Я предложил. Руку и сердце не предложил, но предложил зарегистрироваться. Он сделал чисто деловое предложение. Шел сентябрь 1941 года, третий месяц войны, немцы подошли к Пушкину. Я знал, что у этого брака нет будущего, да и не знал, к тому времени я был убежден, что победить Германию непросто, и что пехотинцу в этой войне не выжить.В тот первый год солдат жил на передовой в среднем четыре дня. У Риммы останется хотя бы воспоминание о ее юной первой любви к молодому солдату, иногда она будет вздыхать, вспоминая подобную милую лирику.

Мне было приятно отправить ей сертификат, копеечный, но все же.

ЗАГС на Чайковского закрыли, ушли в бомбоубежище. Снаряд попал в ЗАГС на Владимирском. Мы направились к площади Стачек. Мы готовы были пройти из ЗАГСа в ЗАГС, зарегистрироваться дважды, трижды, ждать на ступеньках… Наконец мы добились своего, она получила штамп в паспорте, в моей солдатской книжке штампа не было.

Город остался без цветов. На Невском в кафе Норд за большие деньги нам угостили пирожками с вареньем, кофе и бокалом вина. Официантка, когда узнала, что мы празднуем свадьбу, принесла нам эклер. Другая пустота стола заполнялась Риммой, ее счастьем, ее глазами и смехом. Достаточно было посмотреть на нее. Для женщины свадебный акт значит очень много.Я просто любовался ею, шутил, требовал, чтобы она научилась делать блины и кулебяки.

Никаких планов на совместную жизнь мы не строили, я вернулся на фронт, она ушла на завод. День был теплый, летнее голубое платье, глубокое декольте, на загорелой груди лежал маленький золотой медальон. Еще — шелковый синий платок или платок. Внезапно я понял, что она, кроме отца и матери, единственная, кто сохранит какую-то память обо мне, через нее я останусь на некоторое время в этом мире.Она подождет, вы можете пропустить ее в первых рядах.

В ополчении у меня должна была быть инженерная зарплата. Одну половину аттестата родителей выписал, вторую половину Римме, она была рада, что я ее узаконил.

Той весной у меня еще был роман с красавицей Зоей, мало того, что у нее была идеальная фигура — тонкая талия, крутые выпуклости, так она самозабвенно работала над рисунками для моего дипломного проекта. Судя по тому, как она ловко, даже привычно организовывала наши встречи с подругой, она была старше меня на два года, выглядела как девочка.Она с радостью приспособилась ко мне, ходила со мной на выставки, ездила на острова, веселила меня своими рассказами об их КБ, рассказчица была талантлива, с ней было весело, легко, она увлекалась фотографией, фотографировала я, она сама, мы оба, это, как она сказала, заменяет ей дневник.

Меня поразило, как Римма совсем о ней забыла.

Новость о моей женитьбе дома была воспринята прохладно. Мать считала, что ее сын достоин гораздо большего. Трудно сказать, что она имела в виду, может, художницу, может, актрису, дочь ученого, генерала.Ни профессия, ни происхождение — отец Риммина — сослуживец, мать — учительница музыки, воронежские провинциалы — ее не устраивали. А сама Римма — кто она такая — инженер-планировщик из МХ-3. Особенно ее раздражала «тройка», третья механическая. Внешность самая обыкновенная, обманутая, заевшая: такой парень, конечно, завидная партия для провинциала…

22 июня 1941 года, через несколько часов после начала Второй мировой войны, Черчилль выступил по радио и заявил, что Англия будет сражаться с гитлеровской Германией до конца.Он не упрекал Советский Союз за союз с Гитлером во время Второй мировой войны. Он сказал: «Если мы попытаемся поссорить прошлое и настоящее, мы потеряем будущее». Это точное изречение определило всю военную политику Англии. Хотя с июня 1941 г. до осени 1942 г. Русский фронт, по его выражению, казался ему «обузой, а не помощью».

Мой лейтенант Даниил Гранин

  (оценок пока нет)

Название: Мой лейтенант

О книге «Мой лейтенант» Даниил Гранин

Творческий гений известного русского писателя Даниила Гранина создал новую повесть «Мой лейтенант», повествующую об обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны до и во время фашистской блокады.Повесть во многом автобиографична, так как писатель сам прошел войну, впервые попал на фронт в звании лейтенанта.

Даниил Гранин описывает войну без пафоса и прикрас, как она есть. Ее звериный оскал не приемлет парадов и громких фанфар. Война — это слезы, кровь, голод и смерть, а не бравурные марши и звонкие приказы в чистых мундирах.

Даниил Гранин пишет книгу о войне — беспощадной, кровавой, такой, какой он помнил из окопа.Автор описывает трудную жизнь солдат, тяжелую жизнь блокадного Ленинграда, умирающих людей и веру в победу. Писатель рассказывает о подвиге людей, которым удалось спасти государство и принести на своих плечах долгожданный мир ценой миллионов жизней.

Повесть «Мой лейтенант» — произведение о героях, оказавшихся обычными людьми с ограниченными возможностями, которые, преодолевая трудности, смогли уничтожить коричневую чуму. В произведении нет красоты войны, но есть скорбь потерь и упорная борьба за существование.

Повесть Гранина ценится многими критиками за суровый реализм и отсутствие героизации и пафоса. Это крик души человека, прожившего долгую жизнь, но так и не сумевшего избавиться от тягостных воспоминаний о войне. Человек переживает войну вновь и вновь, пока за окном светит солнце и поют птицы.

Даниил Гранин, несмотря на грязь, вонь и антисанитарию окопов, находит место прекрасному — зеленым травинкам и мирно ползающим под солнечными лучами насекомым, как будто и не было смертельной битвы за выживание народы вокруг.Это противопоставление, использованное автором, еще больше оттеняет ужас войны, демонстрируя ее глупость и бесполезность. Война, которая калечит миллионы судеб, перемалывая людей в жерновах истории, как мелкие песчинки.

Учитывая нынешнюю ситуацию, когда война проецируется как развлечение и игра, всем, кто умеет узнавать печатных персонажей, следует прочитать рассказ «Мой лейтенант». Эта книга перевернет современный взгляд на войну и продемонстрирует ее сущность.

На нашем сайте о книгах вы можете скачать сайт бесплатно без регистрации или читать онлайн книгу Мой лейтенант Даниил Гранин в форматах epub, fb2, txt, rtf, pdf для iPad, iPhone, Android и Kindle.Книга подарит вам массу приятных моментов и истинное удовольствие от чтения. Вы можете купить полную версию у нашего партнера. Также здесь вы найдете самые свежие новости из литературного мира, узнаете биографии любимых авторов. Для начинающих писателей есть отдельный раздел с полезными советами и рекомендациями, интересными статьями, благодаря которым вы сами сможете попробовать свои силы в литературном мастерстве.

Цитаты из книги «Мой лейтенант» Даниил Гранин

… попробуйте приехать из Австралии. Каждый, кто тебя встречает, даже его лучший друг, задает один и тот же вопрос: «Ну как там кенгуру? Пила? Прыжки? Любой разговор начинается с вопроса о кенгуру. Самые чувствительные люди, заметив мой тоскливый вид, смущаются, но все же не могут устоять перед этим вопросом. Кто-то пытался изворачиваться, чтобы быть оригинальным. Лучше всего с этим справился один физик, известный своим острым умом и своеобразным мышлением.
 — Наверное, замучили, все про кенгуру спрашивают? — он сказал.
  — Я угадал, — обрадовался я.
  — Ерунда. Ну и что вы им ответите? — И у него загорелись глаза.

У меня такое впечатление, что мы еще не начали жить по-настоящему. Ждали окончания войны, потом когда устроились на работу, потом когда жилье получше дали — все время все было впереди, как морковка перед ослиной мордой. Мы откладываем настоящую жизнь. Но жизнь нельзя откладывать. Ведь в такой дыре можно жить и с карточной системой.Нас втянули в чертову игру с вами, сегодня лишили, у нас его нет — сейчас, все будет — завтра. Терпение, терпение… Зачем я терпел твою гульбу, как ты думаешь? Я знал, что это не ты, это остатки фронта. Глупо спрашивать, почему я полюбил и любил тебя все эти годы, страшные годы. На фронте у вас были пробелы, а у меня не было пробелов на ваш страх. И вот, наконец, вернулся, вроде бы жить можно, нет, опять откладываешь, так как надо заметить, пьянку, ни с кем…
  Ко мне не попали, а безнаказанно, к бабам, меня употребляете без различия от своего полкового *** к ней.

Мистика истории и трансцендентное видение Великой Отечественной войны

Ахматова А. (Н. д.). Мужество. В Культура.рф [сайт]. URL: https://www.culture.ru/poems/8905/muzhestvo (дата обращения: 13.10.2020).

Андреев Д.Л. (1993). Ленинградский апокалипсис.В Андреев Д. Л. Собрание сочинений в 3 т. 1, с. Москва, Московский рабочий, Фирма Алеся. Том. 1, стр. 142–175.

Астафьев В.П. (1997). Прокляты и убиты. У Астафьева В. П. Собрание сочинений в 15 т. 1, с. Красноярск, офсет. Том. 10. 768 с.

Бабицкая В. (2008) «Танкист, или Белый тигр» Ильи Бояшова [Танкист, или «Белый тигр» Ильи Бояшова]. В OpenSpase.ru. Электронный архив [веб-сайт]. 22 апреля. URL: http://os.colta.ru/literature/events/details/40/ (дата обращения: 13.10.2020).

Бердяев, Н. (1911). Философия свободы. Москва, Путь. 281 р.

Боброва Е. (2017) Прожил жизнь, ощущающая себя победителем. О чем рассказывал писатель «Российской газеты» в последнем интервью. О чем писатель рассказал «Российской газете» в своем последнем интервью. В «Российской газете» [сайт]. № 146 (7312). 5 июля.URL: https://rg.ru/2017/07/05/daniil-granin-tolko-racionalno-obiasnit-nashu-pobedu-nedostatochno.html (дата обращения: 09.10.2020).

Бояшов И. (2008). Танкист, или «Белый тигр». Санкт-Петербург, Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина. 224 р.

Дашевская О.А. (2009). «Ленинградский Апокалипсис» Даниила Андреева в литературе 1940–1950-х годов.В Филологическом классе. № 1 (21), с. 71–77.

Глазков Н. (Н. д.). Все стихи Николая Глазкова. В 45-й параллели: классическая и современная русская поэзия [сайт]. URL: https://45parallel.net/nikolay_glazkov/stihi/ (дата обращения: 13.10.2020).

Горенштейн, Ф. (1993). Псалом. Детубиица [Пс. Детоубийство]. Москва, Слово. 479 стр.

Гранин Д. (2015). Мой лейтенант [Мой лейтенант].Москва, Амфора. 255 р.

Кузнецов Ю.В. П. (Н. д.). Вечный снег. В 45-й параллели: классическая и современная русская поэзия [сайт]. URL: https://45parallel.net/yuriy_kuznetsov/vechnyy_sneg.html (дата обращения: 09.10.2020).

«О пламенном хоре, которого нет на земле». Разговор о творчестве Даниилы Андреевой [«О хоре огненном, которого нет на земле». Беседа о творчестве Даниила Андреева. (1996). В Новом Мире. Нет.10. В Журнальном зале [сайт]. URL: https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1996/10/o-plamennom-hore-kotorogo-net-na-zemle.html (дата обращения: 10.01.2020).

Пьецух В. (Н. д.). Бог и солдат. В ЖЖ [сайт]. URL: https://zotych7.livejournal.com/1114107.html (дата обращения: 01.10.2020).

Распутин В.Г. (2007). Живи и помни. У Распутина В. Г. Собрание сочинений в 4 т. Иркутск, Издатель Сапронов.Том. 3, стр. 5–257.

Шукшин В.М. (2009). Сны матери [Материнские сны]. Шукшин В. М. Собрание сочинений в 8 т. 1, с. Барнаул, Издательский дом «Барнаул». Том. 7, с. 30–34.

Симонов К.В. (Н. д.). Все стихи Константина Симонова. В Русской поэзии [сайт]. URL: https://rupoem.ru/simonov/all.aspx (дата обращения: 08.10.2020).

Твардовский А.В. Т. (1976). Василий Теркин [Василий Теркин].Москва, Наука. 528 стр.

Золотухина О.В. Ю. (2014). Проблема интерпретации названия романа В. П. Астафьева «Прокляты и убиты». В Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. Том. 11. № 4. С. 81–88.

Биография Гранин Даниил Александрович ❤️

(1918 г.р.)

Гранин (настоящая фамилия – Герман) Даниил Александрович (1918 г.р.), прозаик.Он родился 1 января в городе Волыни в семье лесничего. После окончания школы поступил на электромеханический факультет Ленинградского политехнического института, который окончил в 1940 году. Работал старшим инженером в энергетической лаборатории, затем в конструкторском бюро Кировского завода, где «начал проектировать устройство для нахождения места повреждения кабелей».
В 1941 году с народным ополчением заводчане оставили солдата-добровольца защищать Ленинград.Воевал на Прибалтийском фронте. Закончил войну в Восточной Пруссии командиром роты тяжелых танков.
После войны работал в Ленэнерго, восстанавливал энергетическое хозяйство города, разрушенного в блокаду. Затем недолгое время работал в НИИ и учился в аспирантуре Политехнического института, который оставил в 1954 году после публикации романа «Искатели», принесшего Гранину большой успех. Затем последовали романы «После свадьбы» (1958) и «Иду на бурю» (1961).Убедительно отстаивая достоинство науки, талант ученого, Гранин концентрирует внимание на нравственных основах научного творчества, поэтизирует бескорыстие одержимых поисками героев. «Иду на шторм» продолжает тему «Искателей».
Написан целый ряд документальных произведений об ученых: о русской физике, о французской математике, об академике Курчатове. «…тем выше научный престиж,
В 1980 году роман «Живопись» вновь заставил говорить о писателе, о его таланте создавать прозу высокого интеллектуального уровня.В то же время «Блокадная книга» была написана в соавторстве с А. Адамовичем. В 1984 году — повесть «Еще один примечательный след».
Документальный рассказ «Зубр» появился в 1987 году, продолжив ту же тему одержимости ученого (судьба ученого-генетика Н. Тимофеева-Ресовского) правдой научного творчества.
В 1996 году в журнале «Нева» была опубликована серия рассказов Гранина — «Затмение», «У окна», «Дилемма», «Пепел». В 1997 г. – очерк «Страх» (генеалогия страха). В журнале «Наука и жизнь» стал печататься недавно законченный роман о Петре.1 Д. Гранин живет и работает в Москве.
Краткая биография из книги: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.

Окопная ложь Даниила Гранина — pravdoiskatel77. Отрывок из книги Даниила Гранина «Человек не отсюда»

Оригинал взят из burckina_new в «Окопной лжи» Даниила Гранина

Или почему Даниил Гранин мистифицирует свою военную биографию?

В начале апреля 2014 года в Российской национальной библиотеке открылась выставка, посвященная 95-летию Даниила Гранина, под названием «Солдат и писатель».Сначала я подумал, что создатели выставки решили ответить на вопросы, возникшие после появления на сайте Министерства обороны документов о деятельности Даниила Александровича Германа (настоящая фамилия Гранина) в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. Однако нет. Ответов не было.

На специальном стенде в биографических сведениях «солдатской» части биографии дано несколько строк. Эта информация есть и в статье о Гранине в Википедии, и в печатных источниках: Даниил Герман в июле 1941 ушел в народное ополчение, бросив броню инженера танкового КБ Кировского завода, воевал на Ленинградском фронте в дивизии народного ополчения, вступил в партию в 1942 году, затем был направлен в Ульяновское танковое училище.Закончил войну командиром роты тяжелых танков в Восточной Пруссии (Кузьмичев И.С. Гранин // Русские писатели. XX век: Биобиблиографический словарь. М., 1998).

Что же мы находим на сайте podvignaroda.ru? Приведу информацию оттуда (взято из архива, шифр ЦАИ МО. Ф. 33. Оп. 682525. Ед. 74):
Герман Даниил Александрович, 1918 г.р., ст. политрук , в РККА с 07.1941 г., место призыва — вольнослушатель.

Наградной лист
ГЕРМАН Данил Александрович
Воинское звание Старший политрук
Должность, часть Военный комиссар 2-го отдельного ремонтно-восстановительного батальона
Представлен к ордену «Красной Звезды»

1. Год рождения 1918
2. Национальность украинец
3. С каких пор с июля 1941 г. в Красной Армии?
4. Партийность. Член ВКП(б) с 1940 года.
5. Участие в боях (где и когда) Участник боев в районе Псковского ЛО в 1941 г.
6. Был ли ранен и дважды контужен в 1941 г.?
7. Чем ранее награжден (за какие отличия) орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ, за хорошее руководство и политическое воспитание личного состава в боях за Родину.
Рукой наискось к пункту 7 написано: Когда? а кем? и дважды подчеркнуто.
В конце пункта 7 в скобках от руки написано: Не награжден по Ленфронту .
8. Какой РВК был призван в Красную Армию добровольно.

I. Краткая, конкретная характеристика личных боевых подвигов или заслуг
Товарищ ГЕРМАН Даниил Александрович, работая комиссаром 2-го ОРВБ, показал себя хорошим организатором личного состава части. Умело руководит социалистическим соревнованием в подразделениях , благодаря чему часть месяца за месяцем перевыполняет план по ремонту автомобилей:
Апрельскую программу выполнили на 107.1%.
Майская — «» — — «» — на 110,5%.
июнь — «» — — «» — на 115,4%.
июль — «» — — «» — на 120,3%.

Прекрасно организовал рационализаторскую работу в части, где у него 30 человек отличных рационализаторов, с которыми он работает и имеет до 150 рационализаторских предложений, которые также реализуются в этой части.
Благодаря инициативе масс ремонтная база освоила 325 крайне дефицитных деталей машин, что позволяет перевыполнять программу из месяца в месяц.

Благодаря мобилизации масс, помимо программы, в июле было проведено 11 полевых мастерских типа «Б», где люди обучаются, приспосабливая свою работу к полевым условиям.
За это время подготовил личный состав по ремонту боевых машин: КВ — 6 человек, Т-34 — 5 человек, БТ-2 и БТ-5 — 16 человек, в настоящее время обученный личный состав ремонтирует машины, прибывшие с поля боя самостоятельно.
На основании вышеперечисленных заслуг перед Социалистической Родиной ходатайствую о награждении орденом КРАСНАЯ ЗВЕЗДА.
ЗАМЕНИТЬ. НАЧ-КА АБТВ 42 АРМИИ
Полковник Инженер Шлепнин (подпись)
1 августа 1942 г.
Представление к Правительственной награде — «Красная Звезда»
ЗАМЕНИТЬ. КОМАНДУЮЩИЙ 42-й АБТВ Армии ПОЛКОВНИК БЕЛОВ (подпись)
ВОЕННЫЙ КОМИССАР 42-го ОТДЕЛА АБТВ АРМИИ БОЕВОЙ КОМИССАР ЕГОРОВ (подпись)
7 августа 1942 г. Ленинградский фронт № 02325/н от 2 ноября 1942 года.
От имени Президиума Верховного Совета СССР за образцовое выполнение заданий Командования фронта по восстановлению и ремонту военной техники I НАГРАДЫ:

ОРДЕНЫ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ

4. Старший политрук ГЕРМАН Даниил Александрович , военком 2-го ремонтно-восстановительного батальона».

Естественно, сведения о том, что в 1942 году Даниил Герман был старшим политруком, заставили искать подтверждения этому факту, и они нашлись.Например, еще в 1966 году были опубликованы мемуары Николая Дмитриевича Новоселова (1921-1969), члена Союза писателей СССР, посвященные писателям, поступившим в милицию. Однако Д. Германа среди них не было, поскольку он еще не был писателем (хотя два текста он опубликовал в 1937 г. в журнале «Резец»). «В политотделе, в лесу у села Танина Гора, только что закончилось собрание. Среди политработников — Даниил Герман, 22 года, политрук …Еще недавно мы почти каждый день встречались на Кировском заводе, где молодой инженер Даня Герман был заместителем секретаря комитета ВЛКСМ , делал интересные статьи на страницах большого тиража. После войны он станет известен как писатель Даниил Гранин» (Новоселов Н.Д. Взвод писателей // Советские писатели на фронтах Великой Отечественной войны. М., 1966).

В 1975 году эти воспоминания были переизданы в книге» Милиция» (Л.: Лениздат, 1975, с. 124), которая, кстати, вышла с предисловием Д.сам Гранин. То есть надо полагать, что в мемуарах Новоселова не было никаких неточностей. Гранин упоминается в этой книге еще дважды: «Командование частью принял инструктор политотдела Даниил Герман, выйдя из окружения с боями» (Там же. С. 141). «Комиссаром полка назначен инструктор политотдела по ВЛКСМ старший политрук ДАГ Герман, ныне известный писатель Даниил Гранин» (Там же. С. 157).
В результате получается такая картина.Д. Герман вступил в ВКП(б) в 1940 г., в отличие от Д. Гранина, вступившего в 1942 г. («Я почувствовал себя коммунистом на Ленинградском фронте, когда вступил в партию в январе 1942 г.». Гранин Д.А. Все было не совсем так. М., 2010. С. 277). Однако, согласно личному делу коммуниста Германа Д.А., он стал кандидатом в члены ВКП(б) на Кировском заводе в 1941 году (ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 751526).

Если Д. Гранин после окончания Политехнического института оказался простым инженером танкового КБ на Кировском заводе, то Д.Герман был заместителем секретаря комитета комсомола Кировского завода. Поэтому Д.Герман в Кировской дивизии народного ополчения (ДНО) сразу стал — что было вполне естественно — старшим политруком (звание соответствовало армейскому капитану) и инструктором по ВЛКСМ политотдела Народного Ополчения дивизии, а простой инженер Д. Гранин пошел в дивизию народного ополчения рядовым, что неоднократно подчеркивалось в мемуарных книгах « писатель и солдат » Д.Гранин.

«»Обычному не нужен интеграл как в супе» — сказал мне политрук» (Гранин Д.А. Все было не совсем так. М., 2010, с. 62). Рядовой, очевидно, мемуарист Д. Гранин, и его унижает глупый и наглый политрук, к которому у Д. Гранина классовая ненависть. Однако парадокс в том, что сам Д. Герман был политруком, причем старшим.
Или, например, с чего начинается книга «Причуды моей памяти».Гранин сравнивает себя, ополченца, с друзьями, ставшими офицерами: «Я не мог сравниться с ними, гимнастерка у меня была секонд-хенд, хлопок (секонд-хенд, хлопок), стоптанные сапоги, обмотки на ногах, комплектация синие диагональные бриджи кавалерийского образца. Вот и нарядили нас, ополченцев. Много лет спустя я нашел старую выцветшую фотографию того дня. Замечательному фотохудожнику Валере Плотникову удалось вытащить нас троих из мрака нашего забытого последнего свидания на свет божий, и я увидел себя в этом облачении.Ну смотри, а в этом, оказывается, наряде я и пошел на фронт. Не помню, чтобы надо мной смеялись, скорее возмущались: неужели я, как назвал Вадим, доброволец, как следует экипирован! Я сказал, что спасибо за накрутки, еле успел снять бронь и зачислиться в ополчении» (Гранин Д.А. Причуды моей памяти. Москва; СПб, 2010, с. 9).

На странице 8 этой книги есть фотография, о которой в тексте написано: Герман Д. в новеньком и вполне стандартном офицерском мундире со сбруей хорошо виден в петлице «галстук» — так назывался эмалевый прямоугольник капитана или старшего политрука.То есть фото прямо противоречит тексту и всем намекам (прямо нигде об этом не сказано) о том, что Д. Гранин был рядовым в подразделении народной милиции.

Однако по-научному называется мистификацией , что в истории культуры, в том числе и в материалах, связанных с Великой Отечественной войной, не редкость*. И, в конце концов, ничего страшного Д. Гранин не сделал: заменил «старшего политрука» на простого милиционера, видимо, рядового , немного подкорректировав свою биографию в сторону больших «страданий» и «унижений» …При этом, как свидетельствуют документы, Даниил Герман в 1941 году, будучи старшим политруком, участвовал в боях на Псковщине, был дважды ранен, т.е. проливал кровь за Родину и ни за чьей спиной не прятался. Чего тут стыдиться?

Кстати, стоит обратить внимание на рукописные пометки в наградном листе. Вся информация была тщательно проверена.
Из всей суммы фактов, сообщаемых Даниилом Граниным в его воспоминаниях и интервью, следует, что дивизия народного ополчения отступала, при отступлении старший политрук Д.Немец даже командовал полком в его составе, но тогда все просто разбежались: «17 сентября 41-го мы только что вышли в Ленинград с позиции с мыслью: «Все рухнуло!» Помню, сел в трамвай, пришел домой и лег спать … Сестре сказала: «Немцы сейчас зайдут — брось им сверху гранату (мы жили на Литейном) и разбуди меня»» (см. интервью: gordon.com.ua). Замечу попутно, что Д. Гранин этим описанием подтвердил выводы историка Марка Солонина о массовом дезертирстве с фронта в первые недели войны (Солонин М.22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война? М., 2008).

В Ленинграде мемуарист, выспавшись, пришел в штаб народной милиции, сначала — как следует из того же интервью Д. Гордона — его хотели отдать под трибунал , но так как были много дезертиров, 18 сентября 1941 г. комбат был направлен в отдельный артиллерийско-пулеметный дивизион. «Вот так я получил бумагу о назначении меня командиром батальона.Я приехал с ней в отдельный артиллерийский дивизион под Шушарами, а там уже есть командир — молодой кадр. Конечно, я показал ему свою бумажку (смеется), и он меня назначил… Нет, он просто взял меня в пехоту рядовым. Так всю блокадную зиму я просидел в окопах (см. о том же: Гранин Д.А. Причуды моей памяти. С. 394 — 395), а потом меня направили в танковое училище и оттуда уже офицером-танкистом на фронт . «

Интервал между сентябрем 1941 и августом 1942 года остается недокументированным, в книге «Причуды моей памяти» комбат упоминается один раз, допрос пленного немца в конце января 1942 года, тут же сообщается, что» у людей в батальоне ничего не осталось, подкрепления не прислали, три человека перешли к немцам» (с.286), но без указания собственного чина и положения. Все фрагментарно, как будто пишет контуженный человек, который не может четко вспомнить. Правда, Д. Гранин почему-то отмечает, что он не присутствовал при допросе пленного, но зачем при допросе пленного вместе с комбатом присутствовать рядовому артиллерийскому дивизиону? Это потому, что Д. Герман в то время был комиссаром этого батальона ? Однако по наградному листу, в 1942 году, с января по август, Д.Немец не принимал участия в боевых действиях .

Тем временем о романе «Мой лейтенант» Д. Гранин в марте 2011 года на встрече с читателями в Центральной городской библиотеке. Маяковский говорил: «Я не хотел писать о войне, у меня были другие темы, но моя война осталась нетронутой, это была единственная война в истории Великой Отечественной войны, которая проходила в окопах два с половиной года. — все 900 дней осады. Мы жили и сражались в окопах, мы хоронили своих погибших на кладбищах, мы пережили тяжелейшую жизнь в окопах» (3-я война.RU).

Если буквально понимать смысл фразы «Мы жили и воевали в окопах» и считать с июля 1941 года, когда по наградному листу Д. Герман ушел в Красную Армию добровольцем, то 2,5 года — это Июль 1941 г. — декабрь 1943 г. Но тут уже возникает противоречие: в августе 1942 г. Д. Герман не в окопах, он комиссар ремонтно-восстановительного батальона, который должен находиться в тылу 42-й армии.

Итак, во время войны старшего политрука Д.Герман остался нетронутым пером писателя Д. Гранина. Старший политрук рисковал жизнью? Конечно, ведь в любой момент противник мог прорваться на фронт и всех отправить воевать насмерть. И это знали все, особенно в 1942 году. Все-таки среди окопников это было опаснее и скоротечнее, чем среди ремонтных частей. Именно эту инопланетную опасность приписывал в своих мемуарах Д. Гранин через 65 лет после окончания войны.

Похоже, розыгрыш был смоделирован Граниным по образу Синцова из трилогии Константина Симонова «Живые и мертвые».Ведь Синцов тоже был старшим политруком, но потом, окруженный потерей документов, стал рядовым в дивизии генерала Серпилина. Судьба Синцова приобрела романную трагедию, которой, видимо, не хватало комиссару ремонтного батальона.

Вообще для инженера, выпускника политехнического института, который до войны работал на Кировском заводе в танковом конструкторском бюро, это вполне естественное место на войне. Дипломированный инженер не должен бегать с винтовкой, кто-то же должен чинить танки.А кто, как не инженер танкового КБ? И ничего зазорного в этом нет, у каждого была своя война. Большинство писателей — тех, кто активно публиковался перед войной, — вообще «воевали» в дивизионных и армейских газетах и ​​не брали и сотой доли того, что, вероятно, вынес старший политрук Д. Герман. Но Д. Гранин решил иначе. Хотел стопроцентную «траншейную биографию», а не «политрука» … Тем более, что Советская власть закончилась, отношение к КПСС изменилось, и Д.Гранину, вероятно, пришлось попытаться биографически срочно дистанцироваться от партии. Что он и пытался сделать. Это не про социалистическое соревнование в 1942 году людям сейчас рассказывать! Кому это нужно?

Но потом Минобороны решило разместить документы на сайте podvignaroda.ru. Кто мог это предвидеть?

По поводу танкового училища Даниил Гранин писал в другой книге: «В Ульяновское танковое училище мы приехали с фронта. Офицеры. Старшие лейтенанты, капитаны.Это 1943 год. Из этой книги воспоминаний непонятно, когда и где он стал офицером, но, судя по тексту, он прибыл из Ленинграда, с Ленинградского фронта. «В Ульяновске я впервые ощутил прелесть мирной жизни. Не стреляли» (Гранин Д.А. Все было не совсем так. М., 2010. С. 82). С. 84), в другом месте он уточнил, что на Ленинградском фронте находился «лейтенант в штабе батальона» (Там же.стр. 380). И это при том, что в ноябре 1942 г. Д. Герман старший политрук, т.е. капитан. Получается, что орденоносец Герман Д. был разжалован перед направлением в училище и вдобавок исключен из политштаба?

Тут же Д. Гранин упомянул начальника Ульяновского танкового училища генерала Кошубу, у которого не было обеих ног, которые он насмерть отморозил в финскую войну (Там же. С. 84). Здесь допущены две небольшие ошибки.Во-первых, по фамилии: не Кошуба, а Кашуба Владимир Нестерович. Во-вторых, во время советско-финляндской войны полковник Кашуба, командовавший танковой бригадой, 17 декабря 1939 г. был тяжело ранен, в госпитале ему ампутировали правую ногу; 15 января 1940 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Ноги не отморозил, пошел в атаку во главе своей бригады.
Ульяновскому танковому училищу посвящены две специальные книги, в них перечислены все выпускники.Если бы Д. Герман окончил школу во время войны, вряд ли авторы этих книг проигнорировали бы такой факт. А вот Д.Герман в книгах об Ульяновском танковом училище не упоминается. Может это очередной розыгрыш Д. Гранина, как и дальнейшее командование ротой тяжелых танков? Во всяком случае, на сайте Минобороны следов этой компании в биографии Германа Д. нет.

Может быть, героизма в организации ремонта танков было недостаточно, надо было творить героизм, и вот тогда Д.Воспоминания Гранина появились под двусмысленными названиями «Капризы моей памяти» и «Все было не совсем так». Я предупреждал, Даниил Александрович скажет вам с грустной улыбкой, что это причуды, что все было не так… Все равно я писатель, пишу, что хочу … Есть жалкая правда факт, и есть великая правда жизни.

На этом можно было бы и закончить, но есть еще один нюанс. В 1968 году в петрозаводском журнале «Север» (1968. № 4) был опубликован небольшой, 30-страничный рассказ Даниила Гранина «Наш комбат».Тогдашняя «патриотическая» критика обвинила Гранина в «разоблачении героизма» (Утехин Н. «Раскалывая мир» // Огонек. 1969. № 14), а самую негативную рецензию написал критик из «Октября» В. Горбачев. . Начав с ритуального восхваления, он обвинил Гранина в исторической лжи, так как главным отрицательным персонажем оказался политрук Рязанцев: Правда «о войне, которую открывает нам лирический герой рассказа, на самом деле очень далека от истины. Так иногда раскрывается «истина очевидца».Комиссары, политруки… Они пытаются руководить народом, а сами без будущего, без прошлого. Ведь не лучше Рязанцева и двух других политработников Очевидец, от имени которого написан рассказ, пытался доказать, что на совести армейских партийных работников много напрасных, неоплаченных жертв, что, мол, во имя карьеризм этих горе-коммунистов, политруков, солдат погиб. Но так ли это? (Горбачев В.Возвращение в прошлое // Октябрь. 1969. № 6).

Позднее журналы «Коммунист», «Правда» и «Советская Россия» достаточно резко высказались о Гранине, а положительная рецензия Л. Лазарева на повесть «Наш комбат» была запрещена к публикации в «Новом мире»: после наших комментариев рецензия Л. Лазарева» Битва местного значения», написанная по произведению Д. Гранина «Наш комбат» В рецензии дана высокая оценка рассказу Д. Гранина за постановку проблемы моральной ответственности командиров и политработников, допустивших непоправимые ошибки во время войны в атмосфере культа личности, страха и неуверенности.Повесть Д. Гранина содержит черты дегеризации подвига народа на войне, однако в рецензии Л. Лазарева идейная направленность этого произведения представлена ​​как нравственная проблема послевоенного периода» ( Записка Главного управления охраны государственной тайны в печатных материалах в журнале «Новый мир» за первое полугодие 1969 г., 15 июля 1969 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965 — 1972 гг. Документы М., 2009)**.

Так, Даниил Гранин, который в годы войны был старшим политруком, свою ненависть к военным политработникам, а отчасти и к себе, выразил в довольно дерзком по тем временам рассказе в 1968 год.А потом, в 2010 году, в мистифицированной биографии, потому что настоящая его не устраивала. Я не хочу быть старшим политруком, я хочу быть простым окопником!

Предательство ветеранами памяти о Великой Отечественной войне — самое изощренное предательство. Предательство, осуществленное рядом писателей-фронтовиков, ужасно своей «тиражностью», образцовостью характера как своего рода «пример для молодежи». Основная масса ветеранов не в силах ответить на это предательство.Между тем личные переживания писателя, сильно искаженные временем и частными впечатлениями, превращаются в документальные свидетельства, принимаемые на веру теми, кто формирует у граждан образ войны.

Коснемся только одного «произведения» — выступления писателя Даниила Гранина перед немецкими историками в Карлсхорсте, на месте подписания акта о капитуляции гитлеровских войск. Текст выступления был опубликован в Международной еврейской газете (июнь 2003 г., № 23-24).

С чего писатель начинает свое выступление о войне? С подтверждением распространенного мифа о разоружении Красной Армии.На войну будущий писатель отправился без оружия. А потом обменял две гранаты и саперную лопату на пачку Беломора. Однако впоследствии писатель не упомянул, доводилось ли ему драться без оружия. Скорее всего нет. Они просто не успели вооружить ополченцев, когда их отправили. Писатель же создает миф о разоружении и тут же прерывает повествование, переходя к другим сюжетам. Этот же сюжет считается законченным и свидетельствует: СССР голыми руками воевал против немецких танков.

Следующий абсурд — эпизод с выговором, который Гранин получил за несанкционированный выстрел из 122-мм орудия (оказывается, оружие было!). Спустя полвека писателю кажется, что снарядов не было — вот и получил. Но увольнение из органов, скорее всего, было связано с чем-то другим — с преждевременным обнаружением огневой точки. Что же касается снарядов, то ни один командир орудия не пустил бы пушку на стрельбу «на пробу», если бы действительно не хватало боеприпасов.Это вопрос жизни и смерти в бою. Странно было бы думать, что такого простого понимания обстановки на войне не было.

Трагедию первых месяцев войны Гранин представляет в соответствии со своим личным опытом: мол, защищали страну только грудью, ничего другого у армии не было. Потом сравнивает паек солдат блокадного Ленинграда и окруживших его фашистов — тут тыква, там коньяк на Рождество.Оттого, якобы, и потери — воевать было нечем, жрать было нечего. Это просто. Это должно значительно облегчить работу немецких историков — им не нужно знать ни о стратегических просчетах Сталина, ни о высокой боеспособности войск вермахта, ни о таланте немецких генералов, ни о массовом предательстве прибалтов и западных Украинцы, или об общеевропейской экономической поддержке фашистской армии. Все просто: русским воевать было нечем! Так сказал крупнейший русский писатель и очевидец!

Что больше всего привлекало внимание писателя во время войны? Кофе, захваченный еще горячим в одной из немецких землянок, и рулон туалетной бумаги.«Мы понятия не имели, что такое туалетная бумага — мы не могли подтираться газетами, потому что газеты нужны были для свертывания». Об этом сказано, напомним, раньше историков.

Шок от признаков чужого богатства писатель пронес через всю жизнь, к концу которой мысли о жратве вытеснили все остальные. Приведя подробности рациона немцев, Гранин затем говорит:

«С первого дня войны мы испытали унижение от нашей бедности.Нас обманывали начальство, газеты, бюллетени. Мы воевали против фашистов, как их тогда называли. Но наш гнев был направлен как на наше бездарное командование, так и на тот многолетний обман, который нам постепенно раскрывался. »

Обратим внимание на это: «так их тогда называли». Надо полагать, что сейчас Гранин не называет так фашистов, а знает какое-то другое имя для солдат, противостоявших русским в той войне. Сразу за этим поворотом следует разоблачительная тирада в адрес своей страны, отражающая скорее не обстановку войны, а ситуацию в голове опутанного либеральной пропагандой человека, который уже готов считать свой народ источником всех человеческих бед — по крайней мере, не меньше, чем нацисты.Примерно в таких же выражениях осуждают Россию и другие «правозащитники». Автор здесь не оригинален.

Тут Гранин, как бы придя в себя, вспоминает ту уверенность в победе, которая была у советского народа с первых дней войны и никуда не исчезала. Эта уверенность как-то сочетается в «катинке», нарисованной писателем с гневом на свою страну. Откуда взялась эта уверенность? Писатель, кажется, не знает. И делает осторожное предположение о некоем «чувстве высшей справедливости».»

И тут Гранин, профессиональным чутьем угадывая важные вещи, приводит яркий пример из своей боевой жизни. Один из командиров его ополчения остался в окопе, когда все разбежались. Он сказал: «Я больше не могу отступать. Стыдно». И дрались насмерть. А товарищи Гранина, как оказалось, бросили полководца. Им не было стыдно. Они бежали, оставив после себя «чувство высшей справедливости».

Может быть, в этом причина катастрофы первых месяцев войны — многим не стыдно было бежать? А гитлеровцев измотали в отчаянных боях те, кому было стыдно? Да, это так, иначе и быть не могло! Победа не могла быть обеспечена никак иначе — злобой к своей стране и абстрактной «справедливостью».И это знают не только писатели, не только ветераны. В этом уверены те, кто имеет внутреннее чувство правоты русской Победы, как бы ни было это трудно, как бы ни тяготили нас «разоблачения» сталинского режима и «окопная правда».

Писатель мог бы простить разоблачительный эпизод, признав его запоздалым актом раскаяния. Этому мешают следующие слова:

«Наша война вначале была чистой. Позже, когда мы вошли в Германию, там стало грязно.Любая война, в конце концов, вырождается в грязную. Любая война с народом, по сути, обречена, и этому мы тоже научились на собственном горьком опыте — в Афганистане и Чечне. »

Приведенный фрагмент выступления перед немецкими историками является прямой клеветой на Россию и русских, прямым предательством памяти павших, освободивших Европу от фашистской чумы. Это тоже предательство наших солдат, воевавших в Афганистане и Чечне. Их и всю Россию обвинили в «грязной войне».И не в сердцах в кухонном разговоре, а на публике. И не своему народу, который поймет и простит горечь русской трагедии, а тем, кому Гранин, как приказ на блюде, принес «разоблачение» своего народа, якобы участвующего в «грязной войне» на территории Германии (помните, фашистской Германии!), Афганистана, Чечни.

Еще больше. Получается, что Победа помешала нам «осознать свою вину перед народами Прибалтики, перед народами сосланными, перед узниками наших концлагерей.Писатель все ссыпал в одну корзину — все претензии к своему народу, все небылицы и байки о своем вине. И тем самым предал Победу, обозначив ее как невыгодную по сравнению с поражением Германии, которая потом раскаялась в своих грехах и простил их во что бы то ни стало (неужели так добровольно?).Гранин вменяет русским нетерпимость — неусвоение урока, который якобы усвоили немцы.Мы, мол, нетерпимы!Потому что победили…

А в чем нас упрекает Гранин — ведь наши кладбища воинов безымянны, а главная могила Неизвестного Солдата! Напротив — пример ухоженного немецкого кладбища.Как будто писатель не знал, как «наши безымянно гибли при штурмах», как будто не знал о безымянных немецких могилах на наших бескрайних просторах. К чему этот упрек? В оправдание множащихся на нашей земле аккуратных немецких обелисков, постепенно развращающих подрастающее поколение «в правильном духе», это уже не могилы врагов, а лишь могилы «жертв фашизма».

Маленькая речь Гранина совершенно фальшивая, она неестественна для фронтовика. Оно выражает болезнь духа, который запутался в чужой лжи и сделал эту ложь своей.Услышали бы все это ветераны… Да вышвырнули бы писателя, встав против него на костылях! Они бы плюнули ему в лицо, если бы не могли стоять на своих ослабевших ногах. Но не смогут — Гранин выступал далеко, в Карлсхорсте. Он живет жизнью, не такой, как несчастные русские старики, у которых отняли Родину, а теперь отнимают и Победу.

Мы, послевоенные поколения, должны встать на защиту нашей Победы, наших павших, наших стариков.Мы не можем отдать нашу Победу за осквернение переживших свой талант писателей (не только Гранин раскрылся в этой теме в конце жизни, были и другие писатели — самые славные в советское время). Несмотря на безумие, охватившее некоторых писателей, мы должны сделать свое отношение к войне и Победе критерием оценки гражданской зрелости и нравственной ценности. Победа – наше национальное достояние.

Защищая Победу от клеветы, мы защищаем Россию и чай для новых побед в национальном возрождении.

Чиновник, обвинивший Даниила Гранина во лжи, обязан принести извинения. Владимир Мединский публично назвал ложью опубликованный писателем рассказ о выпечке «ромовых баб» для руководства города во время блокады.

Владимир Мединский публично назвал ложью опубликованный писателем рассказ о выпечке «ромовых баб» для руководства города во время блокады.

Заявление Мединского прозвучало 31 января в программе «Эхо Москвы» и в программе «Цена Победы».Между ведущим и министром культуры состоялся следующий диалог:

Мединский В.: Если исходить из того, что два с половиной миллиона жителей Ленинграда плюс некоторое количество беженцев, значит, за годы блокады по Дороге жизни и другими способами, то есть около половины населения. Это единственный случай в мировой истории столь успешной эвакуации мирных жителей из полностью окруженного и осажденного города.Аналогии нет. Поэтому не надо шутить по поводу тортов, которые Жданов никогда не ел, это полнейшее… Я исследовал эту тему, сплошная фантазия. Здесь.

В. Дымарский (ведущий): А дневники? А как же фотографии, которые опубликовал Даниил Александрович Гранин, эта мастерская ромовых баб?

Мединский: Одну секунду, потом я закончу свою мысль.

Дымарский: Да.

Мединский: Так что не надо шутить про Жданова.Кстати, Жданов, жвавший ромовых баб, как вы говорите, во время блокады…

Дымарский: Я не про это!

Мединский: Эту тему раздувал журнал «Огонек» в конце, во второй половине 80-х. И…

Дымарский: Нет, но это относительно недавно, все это тоже обнаружил и прокомментировал Гранин.

Мединский: Это ложь. Это значит, что фактов и подтверждений этому нет.Известно, что… я все равно закончу…

Дымарский: Да, да, пожалуйста.

Мединский: Пожалуйста, не перебивайте. Вышеупомянутый Жданов умер в возрасте 48 лет в молодом возрасте, 53 года, от дикого комплекса всевозможных болезней, уже будучи глубоко больным человеком. Очевидно, явно от переедания ромом женщины, в 53 года.

Дымарский: Он был упитанным человеком.

Мединский: Вот, на нервах эта, знаете ли, жирность, вот.Поэтому мы должны поклониться в ноги организаторам обороны и эвакуации из Ленинграда. Я понятия не имею, как они это сделали.

«Мединского историка блокады не знаю»

11 февраля депутат ЗакС Борис Вишневский направил министру культуры официальное письмо, в котором потребовал от министра либо привести результаты научных исследований, опровергающих данные Даниила Гранина, либо публично извиниться перед писателем.

«В своих публикациях (в том числе и в знаменитой «Блокадной книге») писатель, фронтовик, защитник блокадного Ленинграда, почетный гражданин Санкт-Петербурга.Петербург Д.А. Гранин опирается на архивные данные, а также на исследования историков, в том числе Юрия Лебедева», — пишет Вишневский.

Депутат обращает внимание на то, что СМИ неоднократно цитировали дневник инструктора отдела кадров райкома ВКП(б) Николая Рыбковского, в котором рассказывается, как партийное руководство «голодало» во время блокада.

В энциклопедии, составленной петербургским историком Игорем Богдановым на основе изучения архивных документов «Ленинградская блокада от А до Я» говорится: «В архивных документах нет ни одного факта голодной смерти представителей райкомов, горкомов комитета, обкома ВКП(б).»

— Как авторитетный историк ленинградской блокады Мединский мне неизвестен. О его заявлении я узнал только вчера, прослушал передачу — и сегодня отправил письмо. То, что он сказал о Данииле Александровиче Гранине, глубоко оскорбительно, — считает депутат.

«Пусть министр поставит памятник Жданову на даче»

Наталья Соколовская, писатель, редактор проекта «Ольга. Запретный дневник» к 100-летию со дня рождения Ольги Берггольц, соавтора сценария к фильму «Блокада: эффект присутствия», редактор блокадных дневников:

— Во-первых, есть документы, свидетельствующие о том, что в 1941 году, в декабре, одна из кондитерских фабрик Ленинграда выпускала ромовые бабы, венские пирожные и шоколад, и это неоспоримо.Теперь этот материал, подготовленный Д.А. Граниным, опубликованным в новом издании «Блокадной книги». К сожалению, во время эфира ведущий Дымарский допустил неточность: Гранин никогда не утверждал, что Жданов ел ромовых баб. Вот цитата из очерка «Ромовые бабы» (полностью опубликована в «Новой газете» 24 января 2014 г.), вошедшего в новое, 2014 г., издание «Блокадной книги»: ). Терпеть под страхом расстрела запрещалось… Насколько мне понравилось в Смольном, в Военном совете — не знаю.»

Гранин пишет о том (и это подтверждается документами), что питание Смольного совершенно отличалось от питания, если это можно было назвать питанием, остальных жителей города. Можно, конечно, предположить, что правительство понесло большие физические и умственные затраты, чем остальное население, и, соответственно, должно было хорошо питаться. Ждал ли Жданов ромовых женщин или нет, принципиального значения не имеет: важен результат блокады — более миллиона ленинградцев, умерших от голода…и ни одного случая голодания среди руководителей Смольного.

Следует обратить внимание даже не на эти общеизвестные факты, а на реакцию министра культуры господина Мединского, который в ответ на замечание Дымарского о ромовых бабах сказал: «Это все ложь!» Данное заявление министра культуры было направлено известному писателю, почетному гражданину нашего города, ветерану Великой Отечественной войны, человеку, который три недели назад Президент Российской Федерации наградил орденом Александра Невского «За заслуги перед Отечеством». Отечество.»

Думается, министру культуры следует внимательно следить за своим выступлением, так как он хронически не может привести себя в порядок. Если, как следует из заявления г-на Мединского, он считает, что наш город должен преклоняться в ноги «этим людям», и в частности Жданову, то пусть делает это лично. Господин министр может даже поставить памятник Жданову на даче. Но сначала пусть министр ознакомится с целым набором документов, опубликованных и хранящихся в архивах страны, как в открытом доступе, так и в спецхранах, или прибегнет к более доступным источникам, например, дневникам Ольги Берггольц или других ленинградок .В качестве источника информации можно также использовать книги профессиональных историков, например, В. Ковальчука, Г. Соболева, С. Ярова, Н. Ломагина и других. Может быть, тогда господин министр начнет лучше понимать роль Жданова в блокадной трагедии Ленинграда.

Все, что происходило в последнее время вокруг блокадного Ленинграда (начиная с переименования даты полного снятия блокады и заканчивая «неблокадниками» депутата Законодательного собрания Раховой) — это, по сути, наше отражение .Блокадная трагедия обнажила и показала, как в зеркале, довольно перекошенную физиономию всего общества.

Еще любят рассуждать о том, что «цена победы» якобы была слишком высока.

Последние недели выдались богатыми на скандалы, так или иначе связанные либо с темой Великой Отечественной войны, либо с темой фашизма. Более того, наши либеральные СМИ постоянно фигурировали в этих скандалах. Сначала был скандал с опросом «Дождь», потом — скандал с профашистским постом Шендеровича…

А чем занимались в это время СМИ и элитарные группы, поддерживавшие «Дождь» и «Эхо Москвы»? Они предприняли своеобразный контрманевр, обвинив министра культуры Владимира Мединского в том, что он якобы назвал Даниила Гранина лжецом в эфире «Эха Москвы», который якобы доказал, что руководители обороны Ленинграда питались специально приготовленными лепешками во время голода.

Мединский обвинил Гранина во лжи? Вроде не виноват. Его обвиняют в обвинении Гранина? Обвиняемый.И, главное, кто? Все те, кто защищает украинских неонацистов, латышских эсэсовцев, телеканал «Дождь» и радиостанцию ​​«Эхо Москвы» с такими узнаваемыми лицами, как Шендерович и его коллеги.

Скандал с якобы обвинениями разразился только сейчас — в десятых числах февраля. Трансляция состоялась 31 января. То есть за десять дней никто ничего не заметил. Кажется, они вспомнили о нем только тогда, когда одну волну скандалов, поднятую их клиентурой, нужно было заглушить другим скандалом.

Когда-то фашисты укрывались от вражеского огня за спинами женщин, детей и стариков. А когда они стали терпеть поражение (даже на оккупированных ими территориях, потому что не могли справиться с партизанами), то убивали заложников — все тех же женщин, детей и стариков.

На кого нацелился Шендерович, пытаясь нанести удар по Олимпиаде, Путину и России? Фигуристка Юлия Липницкая, которой нет и шестнадцати лет. Люба Шевцова была на год старше, Зоя Космодемьянская на два.

Кем покровители Шендеровича прикрывали его, отвлекая внимание от его хамства? Переживший блокаду 95-летний Даниил Гранин, искусственно поставленный в центр сфабрикованного скандала, нуждался в том, чтобы отвлечь внимание от своих скандальных клиентов.

В интервью «Новой газете» Даниил Гранин сказал по поводу варианта сдачи Ленинграда практически то же самое, что сказал Мединский — что сдавать Ленинград нельзя:

« Предполагалось уничтожить всех евреев и коммунистов в городе, вывезти женщин на Восток, переписать мужчин и сформировать трудармию.

— То есть сдача не только никого бы не спасла, но…

— Да по его результатам все оказалось бы еще хуже — плюс, конечно, позор. Вот почему я не приемлю самой постановки этого пресловутого вопроса. »

То есть, по крайней мере, по этому вопросу у Мединского и Гранина единая позиция. Один ни в чем не мог обвинить другого.

В программе, которую вел соратник Шендеровича Дымарский, обсуждалось многое: учебник истории, пакт о ненападении 1939 года, ход боевых действий в начале войны.Большую часть программы обсуждали судьбу Ленинграда и провокацию «Дождя».

Во время трансляции Дымарский прерывал Мединского более 50 раз. При этом Мединский брал слово 122 раза. То есть Дымарский перебивал его при каждом втором включении.

Из разговора, в распечатке из 52000 знаков и почти 8000 слов, дважды произносилась фамилия «Гранин» — и в обоих случаях она была произнесена Дымарским. Мединский никогда не упоминал фамилию Гранина.Но Гранину сказали, что Мединский почти все свои книги объявил ложью.

О чем говорит Мединский? Что разговор о пирожных, которыми объелся Жданов, — это фантастика. Дымарский утверждает, что доказательства этого были обнаружены и опубликованы Граниным. Мединский утверждает, что этого не было, что это ложь. При этом он не говорит, что Гранин лжет: он говорит, что утверждения Дымарского лживы. Причем Мединский говорит, что это ложь еще до упоминания фамилии Гранина, но Дымарский, постоянно перебивая его, настойчиво вставляет фамилию «Гранин» — и добивается соседства нужных слов, после чего сразу теряет интерес к этому сюжету и резко меняет тему.

Зачем все это было нужно? Потому что заявление о том, что Дымарский лжет, не могло вызвать скандала. Во-первых, потому что это никому не интересно. Во-вторых, потому что в этом и так практически никто не сомневается. Заявление о лжи Дымарского надо было завернуть заявлением о лжи того, кого уважает значительная часть общества.

Гранин подходил для этого почти идеально: блокадник, ветеран, популярный писатель и, главное, ленинградец.Оскорбление ленинградца сегодня воспринимается как оскорбление ленинградца. Оскорбление солдата Великой Отечественной войны равносильно оскорблению всей страны. Оскорбить человека, пережившего блокаду, все равно, что оскорбить всех, кто ее не пережил.

Потом, на той войне, фашисты наносили удары по детям и старикам, гоняя их перед собой, когда они шли в атаку. Их последователи делают то же самое сегодня. Просто фашизм изменил свои формы: сегодня он бьет не прикладом автомата по лицу, а по памяти и святыням.

В какой-то момент Дымарский честно сказал: «Я журналист, я задаю вопросы, я не ищу ответов.» Любой, кто прочитает распечатку интервью, поймет, почему он перебивал Мединского более 50 раз: потому что его не интересовали ответы последнего.

Почему идет постоянная война с Медински? Потому что он дает эти ответы, и многим они не нравятся. И у него хватает упорства настаивать на том, чтобы эти ответы были такими же, как , которые он считает правильными, а не такими, какие нравятся противникам страны.

Однажды Матвей Ганапольский сказал о своих коллегах с Эха Москвы примерно следующее: «Мы, как гномы, делаем свою работу. Наше дело — провокации. » Всего гномы в своих сказках обычно заняты другими, более полезными делами. Это специалисты по механике и производству, что-то куют, делают поделки. А вот Ганопольский и многие другие его коллеги по «Эху Москвы» (и не только) заняты откусыванием мелких — вроде жуков.Поэтому, пожалуй, правильнее говорить о них не как о гномах, а как о клопах-провокаторах.

Дымарский всю программу «Цена победы» сводил к одному — что «цена победы» слишком высока. «Слишком высокая» означает, что сама Победа не стоила этой цены. А если оно того не стоило, то лучше было не побеждать, а подчиниться и сдаться. И никаких «А теперь нам нужна одна Победа. Один за всех, за ценой не постоим». Это не для тех, кто работает на Эхо.

Победа становится Великой, если за нее приходится платить большой ценой. Если бы Германия потерпела поражение летом 1941 года одновременно с поражением Японии летом 1945 года, то победа над Гитлером ценилась бы не больше, чем сейчас оценивается победа над Японией.

Подчеркивание вопроса цены — это способ умалить эту Победу и попытаться обосновать логику, согласно которой высокая цена Победы снижает ценность последней или обесценивает ее вообще.Цена, заплаченная за Победу, есть ценность Победы.

Но для тех, кто считает цену Победы слишком высокой, лучше бы не страна победила фашизм, а чтобы фашизм победил страну. Для них фашизм вообще лучше Победы. Это, кстати, называется оправданием фашизма.

… И самое главное в споре о Жданове, который был у Дымарского и Мединского, это то, что первый сумел помешать второму сказать последнему, что Жданов действительно не объелся пирожными, потому что не ешь их.И он не мог есть, даже если бы ему действительно пекли: у него был диабет.

Писатель и журналист Михаил Золотоносов сравнил биографию живого классика Даниила Гранина с вехами жизни Даниила Германа (настоящее имя писателя) в годы Великой Отечественной войны. Нестыковки, представленные Золотоносовым с документальными свидетельствами, и раньше вызывали вопросы у внимательных читателей. Так вот, разбирающиеся в воинских знаках различия подивились комиссарским отметинам Даниила Германа-Гранина на архивных фотографиях того периода, когда писатель, по его собственным словам, был «окопным» рядовым.Блокадник, которого в январе 2014 года стоял и слушать бундестаг, рассказал «Фонтанке», что быть старшим политруком не зазорно.

Рафаэль Карапетян, ДП

Писатель и журналист Михаил Золотоносов сравнил биографию живого классика Даниила Гранина с вехами жизни Даниила Германа (настоящее имя писателя) в годы Великой Отечественной войны. Нестыковки, представленные Золотоносовым с документальными свидетельствами, и раньше вызывали вопросы у внимательных читателей.Так, людей, разбирающихся в воинских знаках различия, удивили комиссарские пометки Даниила Германа-Гранина на архивных фотографиях того периода, когда писатель, по его собственным словам, был «окопным» рядовым. Блокадник, которого в январе 2014 года стоял и слушать бундестаг, рассказал «Фонтанке», что быть старшим политруком не зазорно.

Материал Михаила Золотоносова в журнале «Город 812» «Внезапно появился политрук»:

«В начале апреля в Российской национальной библиотеке открылась выставка, посвященная 95-летию Даниила Гранина, под названием «Солдат и писатель».Сначала я подумал, что создатели выставки решили ответить на вопросы, возникшие после того, как на сайте Минобороны (www. podvignaroda.ru) появились документы, касающиеся деятельности Даниила Александровича Германа (настоящая фамилия Гранина) в годы Великой Отечественной войны. 1941 — 1945 гг. Однако нет, ответов не появилось.

На специальном стенде в биографических сведениях «солдатской» части биографии дано несколько строк. Эта информация есть и в статье о Гранине в Википедии, и в печатных источниках: Даниил Герман в июле 1941 ушел в народное ополчение, бросив броню инженера танкового КБ Кировского завода, воевал на Ленинградском фронте в дивизии народного ополчения, вступил в партию в 1942 году, затем был направлен в Ульяновское танковое училище.Закончил войну командиром роты тяжелых танков в Восточной Пруссии (Кузьмичев И.С. Гранин // Русские писатели. XX век: Биобиблиографический словарь. М., 1998).

Однако что же мы находим на сайте www.podvignaroda.ru? Информацию дам оттуда (взято из архива, шифр: Центральный архив Минобороны. Ф. 33. Оп. 682525. Ед. 74):

Герман Даниил Александрович, 1918 г.р., ст. политрук, в Красной Армии с 07.1941 г., место призыва — вольнослушатель.

Наградной лист

ГЕРМАН Данил Александрович

Воинское звание: старший политрук

Должность, часть: военный комиссар 2-го отдельного ремонтно-восстановительного батальона

Представлен к ордену «Красная Звезда»

1. Год рождения — 1918.

2. Национальность — украинец.

3. С какого времени в Красной Армии — с июля 1941 г.

4. По партийной системе член ВКП(б) с 1940 года.

5. Участие в боях (где и когда) — участник боев в районе г. Псков Ленинградской области в 1941 г.

6. Есть ли у него раны или контузии — был дважды ранен в 1941 году?

7. Чем ранее награждался (за какие отличия) — орденом Красной Звезды, за хорошее руководство и политическое воспитание личного состава в боях за Родину.

Рукой наискось к пункту 7 написано: Когда? а кем? и дважды подчеркнуто.В конце пункта 7 в скобках от руки написано: Ленфронту наград нет.

8. Какой РВК был призван в Красную Армию — поступил добровольно.

I. Краткое конкретное описание личных боевых подвигов или заслуг. Товарищ ГЕРМАН Даниил Александрович, работая комиссаром 2-го ОРВБ, показал себя хорошим организатором личного состава части. Он умело руководит социалистическим соревнованием в частях, благодаря чему из месяца в месяц перевыполняет план по ремонту автомобилей.Прекрасно организовал рационализаторскую работу в части, где у него 30 человек отличных рационализаторов, с которыми он работает и имеет до 150 рационализаторских предложений, которые также реализуются в этой же части. Благодаря инициативе масс ремонтная база освоила 325 крайне дефицитных деталей машин, что позволяет перевыполнять программу из месяца в месяц.

Благодаря мобилизации масс сверх программы в июле проведено 11 полевых мастерских типа «Б», где обучаются люди, приспосабливая свою работу к полевым условиям.

За это время подготовил личный состав по ремонту боевых машин: КВ — 6 чел., Т-34 — 5 чел., БТ-2 и БТ-5 — 16 чел., в настоящее время обученный личный состав ремонтирует машины, прибывшие с поля боя самостоятельно.

На основании вышеперечисленных заслуг перед Социалистической Родиной ходатайствую о награждении орденом КРАСНАЯ ЗВЕЗДА. ЗАМЕНЯТЬ. НАЧ-КА АБТВ 42 АРМИИ Полковник инженер Шлепнин (подпись) 1 августа 1942 г.

Вручаю к правительственной награде — «Красная Звезда» ЗАМ.КОМАНДУЮЩИЙ 42-й ОБ АРМИИ ПОЛКОВНИК БЕЛОВ (подпись) ВОЕННЫЙ КОМИССАР 42 ОТДЕЛЕНИЯ БО БАТАЛЬОН КОМИССАР ЕГОРОВ (подпись) 7 августа 1942 г.

Далее на сайте факсимиле воспроизводится «Приказ войскам Ленинградского фронта № 02325/н от 2 ноября 1942 г. От имени Президиума Верховного Совета СССР за образцовое выполнение задач фронта Командование по восстановлению и ремонту военной техники НАГРАЖДАЮ: … ОРДЕНОМ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ … 4. Старший политрук НЕМЕЦ Даниил Александрович, военком 2-го ремонтно-восстановительного батальона. »

Естественно, сведения о том, что в 1942 году Даниил Герман был старшим политруком, заставили искать подтверждения этому факту, и они нашлись. Например, еще в 1966 году были опубликованы мемуары Николая Дмитриевича Новоселова (1921-1969), члена Союза писателей СССР, посвященные писателям, поступившим в милицию. Однако Д. Германа среди них не было, поскольку он еще не был писателем (хотя два текста он опубликовал в 1937 г. в журнале «Резец»).«В политотделе, в лесу у села Танина Гора, только что закончилось собрание. Среди политработников Даниил Герман, двадцатидвухлетний политрук. Не так давно мы почти каждый день встречались на Кировском заводе, где молодой инженер Даня Герман был заместителем секретаря комитета комсомола, и делали интересные статьи на страницах большого тиража. После войны он станет известен как писатель Даниил Гранин» (Новоселов Н.Д. Взвод писателей // Советские писатели на фронтах Великой Отечественной войны.Москва, 1966).

В 1975 г. эти воспоминания были перепечатаны в книге «Ополчение» (Л.: Лениздат, 1975, с. 124), которая, кстати, вышла с предисловием самого Д. Гранина. То есть надо полагать, что в мемуарах Новоселова не было никаких неточностей. Гранин упоминается в этой книге еще дважды: «Инструктор политотдела Даниил Герман, выйдя из окружения с боями, принял на себя командование частью» (там же, с. 141). «Комиссаром полка был назначен инструктор политотдела по ВЛКСМ старший политрук Д. А. Герман, ныне известный писатель Даниил Гранин» (там же.стр. 157).

Получается вот такая картинка. Д. Герман вступил в ВКП(б) в 1940 г. — в отличие от Д. Гранина, вступившего в 1942 г. («Я почувствовал себя коммунистом на Ленинградском фронте, когда вступил в партию в январе 1942 г.». Гранин Д.А. Все было не совсем так. М., 2010. С. 277). Однако, согласно личному делу коммуниста Германа Д.А., он стал кандидатом в члены ВКП(б) на Кировском заводе в 1941 году (ЦГАИПД Санкт-Петербург. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 751526).

Если Д. Гранин после окончания Политехнического института оказался простым инженером танкового КБ Кировского завода, то Д.Герман был заместителем секретаря комитета комсомола Кировского завода. Поэтому Д.Герман в Кировской дивизии народного ополчения (ДНО) сразу стал — что было вполне естественно — старшим политруком (чин соответствовал армейскому капитану) и инструктором по ВЛКСМ политотдела народного ополчения дивизии, а простой инженер Д. Гранин пошел рядовым в дивизию народного ополчения, что неоднократно подчеркивалось в воспоминаниях «писателя и солдата» Д.Гранин.

«Обыкновенный человек не нуждается в интеграле, как в супе» — сказал мне политрук» (Гранин Д. А. Все было не совсем так. Москва, 2010, с. 62). Рядовой, очевидно, мемуарист Д. Гранин, и его унижает глупый и наглый политрук, к которому у Д. Гранина классовая ненависть. Однако парадокс в том, что сам Д. Герман был политруком, причем старшим.

Или, например, с чего начинается книга «Причуды моей памяти».Гранин сравнивает себя, ополченца, с друзьями, ставшими офицерами: «Я не мог сравниться с ними, гимнастерка у меня была секонд-хенд, хлопок (секонд-хенд, хлопок), стоптанные сапоги, обмотки на ногах, комплектация синие диагональные бриджи кавалерийского образца. Вот и нарядили нас, ополченцев. Много лет спустя я нашел старую выцветшую фотографию того дня. Замечательному фотохудожнику Валере Плотникову удалось вытащить нас троих из мрака нашего забытого последнего свидания на свет божий, и я увидел себя в этом облачении.Ну смотри, а в этом, оказывается, наряде я и пошел на фронт. Не помню, чтобы надо мной смеялись, скорее возмущались: неужели я, как звал Вадим, доброволец, как следует экипироваться! Я сказал, что спасибо за обмотки, броню с меня еле успел снять и зачислен в ополчение» (Гранин Д.А. Причуды моей памяти. Москва; СПб, 2010, с. 9).

На странице 8 этой книги есть фотография, о которой написано в тексте: Д. Герман одет в новенький и вполне стандартный офицерский мундир со сбруей, в петлице отчетливо виден «галстук» — это был название эмалевого прямоугольника капитана или старшего политрука.То есть фото прямо противоречит тексту и всем намекам (прямо нигде об этом не сказано) о том, что Д. Гранин был рядовым в подразделении народной милиции.

Однако по-научному это называется мистификацией, что не редкость в истории культуры, в том числе и в материалах, связанных с Великой Отечественной войной. И в итоге ничего страшного Д. Гранин не сделал: заменил «старшего политрука» простым милиционером, по-видимому, рядовым, немного подкорректировав свою биографию в сторону большей «пассивности» и «униженности».При этом, как свидетельствуют документы, Даниил Герман в 1941 году, будучи старшим политруком, участвовал в боях в Псковской области, дважды был ранен, то есть проливал кровь за Родину и ни за чьей спиной не прятался. Чего тут стыдиться?

Из всей суммы фактов, сообщаемых Даниилом Граниным в его воспоминаниях и интервью, следует, что дивизия народного ополчения отступала, при отступлении старший политрук Д.Немец даже командовал полком в его составе, но тогда все просто разбежались: «17 сентября 41-го мы только что вышли в Ленинград с позиции с мыслью: «Все рухнуло!» Я помню, как сел в трамвай, пришел домой и лег спать. Сестре сказал: «Сейчас зайдут немцы — брось им сверху гранату (мы жили на Литейном) и разбуди меня»» (см. интервью: http://www.gordon.com.ua/tv/daniil- гранин/). Замечу попутно, что Д. Гранин этим описанием подтвердил выводы историка М. Солонина о массовом дезертирстве с фронта в первые недели войны (Солонин М.22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война? М., 2008).

В Ленинграде мемуарист, выспавшись, пришел в штаб народной милиции, сначала — как следует из того же интервью Д. Гордона — его хотели отдать под трибунал, но так как было много дезертиров, 18 сентября 1941 года комбата направили в отдельный артиллерийско-пулеметный дивизион. «Вот так я получил бумагу о назначении меня командиром батальона.Я приехал с ней в отдельный артиллерийский дивизион под Шушарами, а там уже есть командир — молодой, кадровый. Я, конечно, показал ему свою бумажку ( смеется ), и он меня назначил… Нет, он просто взял меня в пехоту рядовым. Так всю блокадную зиму и просидел в окопах (см. о том же: Гранин Д.А. Причуды моей памяти. С. 394 — 395), а потом меня отправили в танковое училище и оттуда уже офицером-танкистом на фронт . »

Интервал между сентябрем 1941 г. и августом 1942 г. остается недокументированным, в книге «Причуды моей памяти» комбат упоминается один раз, допрос пленного немца в конце января 1942 г., тут же сообщается, что «народ в батальоне ничего не осталось, подкреплений не прислали, три человека перешли к немцам» (с.286), но без указания собственного чина и положения. Все фрагментарно, как будто пишет контуженный человек, который не может четко вспомнить. Правда, Д. Гранин почему-то отмечает, что он не присутствовал при допросе пленного, но зачем при допросе пленного вместе с комбатом присутствовать рядовому артиллерийскому дивизиону? Не потому ли, что Д. Герман в то время был комиссаром этого батальона? Однако, согласно наградному листу, в 1942 году, с января по август, Д.Немец участия в боевых действиях не принимал.

Тем временем о романе «Мой лейтенант» Д. Гранин в марте 2011 года на встрече с читателями в Центральной городской библиотеке. Маяковский говорил: «Я не хотел писать о войне, у меня были другие темы, но моя война осталась нетронутой, это была единственная война в истории Великой Отечественной войны, которая проходила в окопах два с половиной года. — все 900 дней осады. Мы жили и сражались в окопах, мы хоронили своих погибших на кладбищах, мы пережили тяжелейшую жизнь в окопах» (http://3wwar.ru/daniil-granin-moy-leytenant).

Если буквально понимать смысл фразы «Мы жили и воевали в окопах» и считать с июля 1941 года, когда по наградному листу Д.Герман ушел в Красную Армию добровольцем, то 2,5 года — это июль 1941 г. — декабрь 1943 г. Но тут уже возникает противоречие: в августе 1942 г. Д. Герман не в окопах, он комиссар ремонтно-восстановительного батальона, который должен находиться в тылу 42-й армии. Так что во время войны старшего политрука Д.Герман остался нетронутым пером писателя Д. Гранина. Старший политрук рисковал жизнью? Конечно, ведь в любой момент противник мог прорваться на фронт и всех отправить воевать насмерть. И это знали все, особенно в 1942 году. Но все же среди окопников было опаснее и быстрее, чем у ремонтных частей. Именно эту чуждую опасность приписывал в своих мемуарах Д. Гранин через 65 лет после окончания войны.

Похоже, мистификация была смоделирована Граниным по образу Синцова из трилогии Константина Симонова «Живые и мертвые».Ведь Синцов тоже был старшим политруком, но потом, окруженный потерей документов, стал рядовым в дивизии генерала Серпилина. Судьба Синцова приобрела романную трагедию, которой, видимо, не хватало комиссару ремонтного батальона.

Вообще для инженера, выпускника политехнического института, до войны работавшего на Кировском заводе в танковом конструкторском бюро, это вполне естественное место на войне. Дипломированный инженер не должен бегать с винтовкой, кто-то же должен чинить танки.А кто, как не инженер танкового КБ? И ничего зазорного в этом нет, у каждого была своя война. Большинство писателей — тех, кто активно публиковался перед войной, — вообще «воевали» в дивизионных и армейских газетах и ​​не брали и сотой доли того, что, вероятно, вынес старший политрук Д. Герман. Но Д. Гранин решил иначе. Он хотел стопроцентную «траншейную биографию», а не «политрука». Более того, советская власть закончилась, отношение к КПСС изменилось, и Д.Гранину, вероятно, пришлось попытаться биографически срочно дистанцироваться от партии. Что он и пытался сделать. Это не про социалистическое соревнование в 1942 году людям сейчас рассказывать! Кому это нужно?

Но потом Минобороны решило разместить документы на сайте www.podvignaroda.ru. Кто мог это предвидеть?

По поводу танкового училища Даниил Гранин писал в другой книге: «В Ульяновское танковое училище мы приехали с фронта. Офицеры. Старшие лейтенанты, капитаны.Это 1943 год. Из этой книги воспоминаний непонятно, когда и где он стал офицером, но, судя по тексту, он прибыл из Ленинграда, с Ленинградского фронта. «В Ульяновске я впервые ощутил очарование мирной жизни. Не стреляли» (Гранин Д.А. Это было не совсем так. М., 2010. С. 82).

Почему-то Гранин определился в Ульяновске в 1943 г. как лейтенант (там же, стр. 84), в другом месте уточнил, что на Ленинградском фронте был «лейтенант при штабе батальона» (там же.стр. 380). И это при том, что в ноябре 1942 г. Д. Герман был старшим политруком, то есть капитаном. Получается, что орденоносец Д. Герман перед направлением в училище был понижен в должности и вдобавок исключен из политштаба? Тут же Д. Гранин упомянул начальника Ульяновского танкового училища генерала Кошубу, у которого не было обеих ног, которые он насмерть отморозил в финской войне (там же, с. 84). Здесь допущены две небольшие ошибки. Во-первых, по фамилии: не Кошуба, а Кашуба Владимир Нестерович.Во-вторых, во время советско-финляндской войны полковник Кашуба, командовавший танковой бригадой, 17 декабря 1939 г. был тяжело ранен, в госпитале ему ампутировали правую ногу; 15 января 1940 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Ноги не отморозил, пошел в атаку во главе своей бригады.

Ульяновскому танковому училищу посвящены две специальные книги, в них перечислены все выпускники. Если бы Д. Герман окончил школу во время войны, вряд ли авторы этих книг проигнорировали бы такой факт.А вот Д.Герман в книгах об Ульяновском танковом училище не упоминается. Может это очередной розыгрыш Д. Гранина, как и дальнейшее командование ротой тяжелых танков? Во всяком случае, на сайте Минобороны следов этой компании в биографии Германа Д. нет.

Может быть, героизма в организации ремонта танков было недостаточно, надо было создать героизм, вот тогда-то и появились мемуары Д. Гранина под двусмысленными названиями «Капризы моей памяти» и «Все было не совсем так.Я предупреждал, с грустной улыбкой скажет вам Даниил Александрович, что это бзики, что все было не так… И вообще я писатель, пишу, что хочу. Есть жалкая правда факта, а есть великая правда жизни.

На этом можно было бы и закончить, но есть еще один нюанс. В 1968 году в петрозаводском журнале «Север» (1968, № 4) был опубликован небольшой, 30-страничный рассказ Даниила Гранина «Наш комбат». Тогдашняя «патриотическая» критика обвиняла Гранина в «разоблачении героизма» (Утехин Н.«Расщепление мира» // Огонёк. 1969. № 14), а самую негативную рецензию написал критик из «Октября» В. Горбачев. Начав с ритуальной похвалы, он обвинил Гранина в исторической лжи, поскольку главным отрицательным персонажем оказался политрук Рязанцев: «»Правда» о войне, которую раскрывает нам лирический герой рассказа, на самом деле очень далека от правда. Так иногда раскрывается «истина очевидца». Комиссары, политруки… Они пытаются руководить народом, а сами без будущего, без прошлого.Ведь не лучше Рязанцева и двух других политработников Очевидец, от имени которого написан рассказ, пытался доказать, что на совести армейских партийных работников много напрасных, неоплаченных жертв, что, мол, во имя карьеризм этих горе-коммунистов, политруков, солдат погиб. Но так ли это? (Горбачев В. Возвращение в прошлое // Октябрь. 1969. № 6).

Позднее о Гранине достаточно резко высказались журналы «Коммунист», «Правда» и «Советская Россия», а Л.Положительную рецензию Лазарева на рассказ «Наш комбат» запретили к публикации в «Новом мире»: после наших комментариев вышла рецензия Л. Лазарева «Битва местного значения», написанная на произведение Д. Гранина «Наш комбат»Рецензия дает высокую оценку рассказу Д. Гранина за постановку проблемы моральной ответственности командиров и политработников, допустивших непоправимые ошибки во время войны в атмосфере культа личности, страха и неуверенности. Рассказ Д.Гранина содержит черты дегеризации подвига народа на войне, однако в рецензии Л. Лазарева идейная направленность этого произведения представлена ​​как нравственная проблема послевоенного периода» (Примечание Главного управления по охране государственной тайны в печатных материалах в журнале «Новый мир» за первое полугодие 1969 г., 15 июля 1969 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965 — 1972. Документы. М., 2009. ).

Так, Даниил Гранин, который в годы войны был старшим политруком, свою ненависть к военным политработникам, а отчасти и к себе, выразил в достаточно смелом по тем временам рассказе в 1968 году.И то, в 2010 году, в мистифицированной биографии, потому что настоящая ему не подошла. Я не хочу быть старшим политруком, я хочу быть простым окопником!

Михаил Золотоносов

«ФОНТАНКА» ПОПРОСИЛА ДАНИЛА ГРАНИНА КОММЕНТАРИЙ ПО СИТУАЦИИ.

«Что не так — старший политрук?» — это была первая реакция живого классика. Затем писатель уточнил, кто именно опубликовал исследование его биографии.«Золотоносов? А-а, ну тогда все понятно, — отметил Даниил Гранин и пояснил, что у автора статьи многолетняя обида на него. «Поскольку я написал ему письмо, что его книга, которую он мне прислал, плохая», — пояснил Гранин. — Книга была о Фаусте. Не буду с ним вступать в полемику, ходил рядовым в народную милицию. У меня не было никакого звания. Поехал рядовым с Кировского завода. Я тоже был… У меня раньше не было званий, и все ополченцы были рядовыми.»

«Ф.»: Но в статье приводятся доказательства того, что Вы были политруком, а не «окопником».

Д.Г.: Во-первых, в этом нет ничего зазорного. Во-вторых, я пошел как рядовой. Мы все были рядовыми. Я был инженером на Кировском заводе. И я пошел добровольцем в армию. Потом я выступал как комсомолец. Так как я был членом комитета комсомола на Кировском заводе, меня назначили помощником комсомола. И у меня не было официального титула. Мы все считались обычными.А так как я был в политотделе, то меня считали политруком. Это все.

Д.Г.: И что? Это тоже было так.

«Ф.»: То есть мистификация биографии? ..

Д.Г.: Это не моя биография. Рассказ «Наш комбат» — роман. Это просто роман, в котором я могу писать от первого лица. Многие романы в русской литературе написаны от первого лица. Но это не значит, что это полная идентичность.

«Ф.»: Значит, и «Капризы моей памяти», и «Это было не совсем так» тоже не автобиографичны?

Д.Г.: Ничего подобного я в своей автобиографии не пишу. (В этот момент в трубке послышался женский голос, возвещающий, что к писателю пришли гости. Прим. ред. )

«Ф.»: Был ли пленум Ленинградского обкома КПСС, созванный из-за рассказа «Наш комбат»?

Д.Г.: Я всего этого делать не буду! У меня нет времени и мне это не интересно.Если вы хотите сделать это, сделайте это. Я никогда не вступал с ним в полемику. И не считаю нужным давать материал для полемики.

Как заверил «Фонтанку» Михаил Золотоносов, он никогда не переписывался с Граниным, никогда не присылал ему книг и никогда не писал о Фаусте. :

«Давно я так не смеялся: вы застали Гранина врасплох, спросив прямо: правда ли, что вы солгали? Он даже не знал, что ответить, стал путаться… Однако по советской привычке тут же соврал обо мне: «Золотоносов? А-а-а, ну тогда все понятно, — сказал Даниил Гранин и пояснил, что автор статьи уже много лет имеет на него обиду.- Так как я написал ему письмо, что его книга, которую он прислал, плохая, — пояснил Гранин. — Книга была о Фаусте. Я не буду вступать с ним в полемику…»

Хочу уточнить. Во-первых, книгу о Фаусте написал Гёте, а не я, у меня 13 книг, но ни одной о Фаусте. Не знаю, может, Гёте прислал Гранину «Фауста», они уже где-то рядом, а я не прислал. Гранин спутал меня с Гёте. Во-вторых, меня особенно позабавило, когда я прочитал, что послал Гранину свою книгу.Это не что иное, как его мания величия. Мнение Гранина о моих книгах меня никогда не интересовало и не могло заинтересовать; на литературные авторитеты Гранина могут ссылаться только полные профаны. Я вообще никогда никому не отправлял свои книги.

В-третьих, Гранин НИКОГДА не писал мне писем. Может быть, он написал Гёте, получив «Фауста», а мне — нет.

В-четвертых, объяснение Гранина на ходу характерно для советского писателя. Он думает, что я мщу ему. Других мотивов объективной критики, кроме мести, советский писатель не знает и не понимает.В моей книге «Гадюшник» (М.: НЛО, 2013) показана именно такая ситуация в Союзе писателей СССР. У меня нет конкретных оснований «обижаться» на Гранина, меня интересует только историческая правда, подтвержденная документами. Такая простая вещь, как Гранин, органически не способна понять эту простую вещь. И последнее. Считается, что «надо долго жить в России» (К. Чуковский), тогда доживешь до признания, а также переживешь всех мемуаристов, получив полную свободу в изображении событий: пиши, что хочешь , и никто вас не поправит и не опровергнет.И похоже, что судьба Д. Гранина иллюстрирует это. Однако есть нюансы. Во-первых, архивы. В советское время они были наглухо закрыты, и не было никакой опасности, что вы доживете до выхода архивных материалов на свет божий и будете разоблачены еще при жизни. Отсюда смелость, с которой совершалась любая подлость. Ведь следов нет.

Однако сейчас архивы открываются, и с теми реальными биографиями, что практически у всех советских писателей (за редким исключением), и не только писателей, были настоящие биографии в условиях Советской власти, лучше либо вовремя умереть, либо жить, не предлагая себя настойчиво быть «учителями жизни», в «нравственный авторитет», в «живую историческую память», не становясь «притчей у всех на устах».»

В моей книге: Русская военная литература


После того, как я проинформировал вас о русской детской литературе и русской научной фантастике, я собираюсь составить список русской военной литературы. Судя по тому, что я вижу, люди читают о Второй мировой войне в блогосфере, как будто Россия в ней не участвует, или в России нет писателей, или люди просто не знают обо всех замечательных книгах по теме! Будучи умной девочкой, я исключила первые два варианта и осталась с печальным фактом, что читатели недостаточно знакомы с русской военной литературой.(UPD: при поиске переводов я понял, что на самом деле издатели недостаточно знакомы с ним. Если вы знаете издателя, пожалуйста, сделайте всем одолжение и покажите ему этот список!)

Вот и решил перечислить все потрясающие книги, рассказывающие из первых рук о страшном периоде ВОВ в России. Но мне самой нужна была помощь, чтобы все вспомнить, поэтому я попросила маму во время рождественской поездки домой, и, будучи опытным книжным червем, книгочеем и знатоком советской литературы, она охотно помогла.Потом я посоветовался со своим очень начитанным БФ, который тоже добавил пару книг. Итак, вот результат наших совместных усилий. Я отсортировал его по фамилиям авторов и предоставил наиболее распространенные переводы названий.

  1. Абрамов Федор Александрович: Братья и Сестры (1958) ВОВ с точки зрения маленькой деревни, которой нужно не только заботиться о собственных нуждах, но и обеспечивать войну в условиях отсутствия всех его мужчины.
  2. Бондарев Юрий Васильевич: Батальоны Запрос Огня (1957), Горячий Снег (1969), Берег (1975) Последнее немного философично и очень душераздирающе.Два других чрезвычайно известны и рассказывают о самых жарких битвах Второй мировой войны в России.
  3. Чуковский Николай Корнеевич: Балтийское небо (1955) Рассказ летчиков, оборонявших Ленинград во время его блокады.
  4. Фадеев Александр Александрович: Молодая гвардия (1945) Отчет о действиях молодежной партизанской организации. Идеализированный, конечно, но действительно привлекательный.
  5. Герман, Юрий Павлович: Дело, которому служишь, дорогой человек, я за все в ответе (1958-1965) Хотя о войне только вторая книга, это трилогия, так что лучше начать с начало.О враче, который до войны работал на Востоке, а потом стал военным хирургом.
  6. Гранин Даниил Александрович: Блокадная книга (1979) Хроника на основе интервью, дневников и личных воспоминаний тех, кто пережил блокаду Ленинграда в 1941-44 гг. Читать очень трудно из-за всех ужасов того времени, и, признаюсь, я читал только части. Но я обещаю, что сделаю лучше, потому что это необходимо. Мой лейтенант (2011) — одна из его поздних работ, и я ее еще не читала, но мама говорит, что она хороша.В общем, возьмите любую его книгу, если увидите, он великолепен.
  7. Гроссман Василий Семёнович: Жизнь и судьба (1959) Роман-эпопея о Сталинградской битве
  8. Ильина Елена: Четвертая высота (1945) Моя любимая книга детства, которую я перечитывала несколько раз. Это биография героя войны Гули Королевой от детства до героической гибели в бою.
  9. Катаев Валентин Петрович: Сын полка (1945) О мальчике, усыновленном полком.У меня прекрасные детские воспоминания!
  10. Каверин Вениамин Александрович: Два капитана (1944) Потрясающий роман о полярных исследованиях, любви и измене, действие которого заканчивается периодом Великой Отечественной войны.
  11. Курочкин Виктор Александрович: На войне как на войне (1970) Как молодой выпускник военной академии завоевывает признание старших и опытных подчиненных и становится настоящим командиром.
  12. Матвеев Герман Иванович: Тарантул трилогия (1945-1957) Это про пацанов против диверсантов в блокадном Ленинграде! Саспенс, приключение, тайна, опасность!
  13. Медведев Дмитрий Николаевич: Дело было под Ровно  (1948) Рассказ об особом отряде разведчиков и диверсантов, работавшем в тылу немецкой армии.
  14. Некрасов Виктор Платонович: Фронтовой Сталинград (В окопах Сталинграда) (1946) Отчет из первых рук об одном из самых кровопролитных сражений войны — Сталинградской битве
  15. Панова Вера Федоровна: Поезд (1946) О санитарном поезде и его санитарах.
  16. Пикуль Валентин Саввич: Реквием по конвою PQ-17 (1970), Мальчики с бантиками (1974) Первый – «документальная трагедия» одного из арктических конвоев, уничтоженного немецкими подводными лодками и авиация.Вторая автобиографична и рассказывает о школе морского юнкера.
  17. Полевой Борис Николаевич: История настоящего человека (1947) Книга о летчике, который снова начал летать после ампутации двух ног. В основном о сильном характере, и очень впечатляет!
  18. Семенов Юлиан Семенович: Семнадцать мгновений весны (1969) и все остальные Серия «Исаев – Штирлиц» . Шпионская фантастика, ребята! И посмотрите одноименный мини-сериал, это офигенно.
  19. Шолохов Михаил Александрович: Они сражались за Родину (1969) Роман о первом, самом тяжелом и горьком периоде войны – периоде отступления. Шолохов получил Нобелевскую премию по литературе, так что не пропустите его!
  20. Симонов Константин Михайлович: Живые и Мертвые (1959) Симонов был военным журналистом, так что мало того что везде бывал и все видел, так еще и писать умеет.
  21. Твардовский Александр Трифонович: Книга о солдате (Василий Тёркин) (1942-45) Юмористическое и оптимистическое стихотворение о простом солдате, находчивом и простом, стойко идущем через будни войны.Полоса комедии во всей трагедии!
  22. Васильев Борис Львович: А зори здесь тихие (1972), Нет в действующем списке (1974), Завтра пришла война (1984) или все, что найдете ему.

Post A Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.