Буало н поэтическое искусство: Буало. Поэтическое искусство —

Содержание

Буало. Поэтическое искусство —

Никола Буало-Депрео

 

ПОЭТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО

 

Перевод Э.Л.Линецкой

(с комментариями Н.А.Сигал)

 

 

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

 

Есть сочинители —  их много среди нас, —

Что тешатся мечтой взобраться на Парнас;

Но, знайте, лишь тому, кто призван быть поэтом,

Чей гений озарен незримым горним светом,

Покорствует Пегас и внемлет Аполлон:

Ему дано взойти на неприступный склон.

 

О вы, кого манит успеха путь кремнистый,

В ком честолюбие зажгло огонь нечистый,

Вы не достигнете поэзии высот:

Не станет никогда поэтом стихоплет.

Не внемля голосу тщеславия пустого,

Проверьте ваш талант и трезво и сурово.

 

Природа щедрая, заботливая мать,

Умеет каждому талант особый дать;

Тот может всех затмить в колючей эпиграмме,

А этот — описать любви взаимной пламя;

Ракан своих Филид и пастушков поет,

Малерб — высоких дел и подвигов полет.

Но иногда поэт, к себе не слишком строгий,

Предел свой перейдя, сбивается с дороги:

Так, у Фаре есть друг, писавший до сих пор

На стенах кабачка в стихи одетый вздор;

Некстати осмелев, он петь желает ныне

Исход израильтян, их странствия в пустыне,

Ретиво гонится за Моисеем он, —

Чтоб кануть в бездну вод, как древний фараон.

 

Будь то в трагедии, в эклоге иль в балладе,

Но рифма не должна со смыслом жить в разладе;

Меж ними ссоры нет, и не идет борьба:

Он — властелин ее, она — его раба.

Коль вы научитесь искать ее упорно,

На голос разума она придет покорно,

Охотно подчинясь привычному ярму,

Неся богатство в дар владыке своему.

Но чуть ей волю дать — восстанет против долга,

И разуму ловить ее придется долго.

Так пусть же будет смысл всего дороже вам,

Пусть блеск и красоту лишь он дает стихам!

 

Иной строчит стихи, как бы охвачен бредом:

Ему порядок чужд и здравый смысл неведом.

Чудовищной строкой он доказать спешит,

Что думать так, как все, его душе претит.

Не следуйте ему. Оставим итальянцам

Пустую мишуру с ее фальшивым глянцем.

Всего важнее смысл; но, чтоб к нему прийти,

Придется одолеть преграды на пути,

Намеченной тропы придерживаться строго:

Порой у разума всего одна дорога.

 

Нередко пишущий так в свой предмет влюблен,

Что хочет показать его со всех сторон:

Похвалит красоту дворцового фасада;

Начнет меня водить по всем аллеям сада;

Вот башенка стоит, пленяет арка взгляд;

Сверкая золотом, балкончики висят;

На потолке лепном сочтет круги, овалы:

«Как много здесь гирлянд, какие астрагалы!»

Десятка два страниц перелистав подряд,

Я жажду одного — покинуть этот сад.

Остерегайтесь же пустых перечислений,

Ненужных мелочей и длинных отступлений!

Излишество в стихах и плоско и смешно:

Мы им пресыщены, нас тяготит оно.

Не обуздав себя, поэт писать не может.

 

Спасаясь от грехов, он их порою множит.

У вас был вялый стих, теперь он режет слух;

Нет у меня прикрас, но я безмерно сух;

Один избег длиннот и ясности лишился;

Другой, чтоб не ползти, в туманных высях скрылся.

 

Хотите, чтобы вас читать любили мы?

Однообразия бегите, как чумы!

Тягуче гладкие, размеренные строки

На всех читателей наводят сон глубокий.

Поэт, что без конца бубнит унылый стих,

Себе поклонников не обретет меж них.

 

Как счастлив тот поэт, чей стих, живой и гибкий,

Умеет воплотить и слезы и улыбки.

Любовью окружен такой поэт у нас:

Барбен его стихи распродает тотчас.

 

Бегите подлых слов и грубого уродства.

Пусть низкий слог хранит и строй и благородство.

Вначале всех привлек разнузданный бурлеск:

У нас в новинку был его несносный треск.

Поэтом звался тот, кто был в остротах ловок.

Заговорил Парнас на языке торговок.

Всяк рифмовал как мог, не ведая препон,

И Табарену стал подобен Аполлон.

Всех заразил недуг, опасный и тлетворный, —

Болел им буржуа, болел им и придворный,

За гения сходил ничтожнейший остряк,

И даже Ассуси хвалил иной чудак.

Потом, пресыщенный сим вздором сумасбродным,

Его отринул двор с презрением холодным;

Он шутку отличил от шутовских гримас,

И лишь в провинции «Тифон» в ходу сейчас.

Возьмите образцом стихи Маро с их блеском

И бойтесь запятнать поэзию бурлеском;

Пускай им тешится толпа зевак с Пон-Неф.

 

Но пусть не служит вам примером и Бребеф.

Поверьте, незачем в сраженье при Фарсале,

Чтоб «горы мертвых тел и раненых стенали».

С изящной простотой ведите свой рассказ

И научитесь быть приятным без прикрас.

 

Своим читателям понравиться старайтесь.

О ритме помните, с размера не сбивайтесь;

На полустишия делите так ваш стих,

Чтоб смысл цезурою подчеркивался в них.

 

Вы приложить должны особое старанье,

Чтоб между гласными не допустить зиянья.

 

Созвучные слова сливайте в стройный хор:

Нам отвратителен согласных грубый спор.

Стихи, где мысли есть, но звуки ухо ранят,

Ни слушать, ни читать у нас никто не станет.

 

Когда во Франции из тьмы Парнас возник,

Царил там произвол, неудержим и дик.

Цезуру обойдя, стремились слов потоки…

Поэзией звались рифмованные строки!

Неловкий, грубый стих тех варварских времен

Впервые выравнял и прояснил Вильон.

Из-под пера Маро, изяществом одеты,

Слетали весело баллады, триолеты;

Рефреном правильным он мог в рондо блеснуть

И в рифмах показал поэтам новый путь.

Добиться захотел Ронсар совсем иного,

Придумал правила, но все запутал снова.

Латынью, греческим он засорил язык

И все-таки похвал и почестей достиг.

Однако час настал — и поняли французы

Смешные стороны его ученой музы.

Свалившись с высоты, он превращен в ничто,

Примером послужив Депортам и Берто.

 

Но вот пришел Малерб и показал французам

Простой и стройный стих, во всем угодный музам,

Велел гармонии к ногам рассудка пасть

И, разместив слова, удвоил тем их власть.

Очистив наш язык от грубости и скверны,

Он вкус образовал взыскательный и верный,

За легкостью стиха внимательно следил

И перенос строки сурово запретил.

Его признали все; он до сих пор вожатый;

Любите стих его, отточенный и сжатый,

И ясность чистую всегда изящных строк,

И точные слова, и образцовый слог!

Неудивительно, что нас дремота клонит,

Когда невнятен смысл, когда во тьме он тонет;

От пустословия мы быстро устаем

И, книгу отложив, читать перестаем.

 

Иной в своих стихах так затемнит идею,

Что тусклой пеленой туман лежит над нею,

И разума лучам его не разорвать, —

Обдумать надо мысль и лишь потом писать!

Пока неясно вам, что вы сказать хотите,

Простых и точных слов напрасно не ищите;

Но если замысел у вас в уме готов,

Все нужные слова придут на первый зов.

 

Законам языка покорствуйте, смиренны,

И твердо помните: для вас они священны.

Гармония стиха меня не привлечет,

Когда для уха чужд и странен оборот.

Иноязычных слов бегите, как заразы,

И стройте ясные и правильные фразы.

Язык должны вы знать: смешон тот рифмоплет,

Что по наитию строчить стихи начнет.

 

Пишите не спеша, наперекор приказам:

Чрезмерной быстроты не одобряет разум,

И торопливый слог нам говорит о том,

Что стихотворец наш не наделен умом.

Милее мне ручей, прозрачный и свободный,

Текущий медленно вдоль нивы плодородной,

Чем необузданный, разлившийся поток,

Чьи волны мутные с собою мчат песок.

Спешите медленно и, мужество утроя,

Отделывайте стих, не ведая покоя,

Шлифуйте, чистите, пока терпенье есть:

Добавьте две строки и вычеркните шесть.

 

Когда стихи кишат ошибками без счета,

В них блеск ума искать кому придет охота?

Поэт обдуманно все должен разместить,

Начало и конец в поток единый слить

И, подчинив слова своей бесспорной власти,

Искусно сочетать разрозненные части.

Не нужно обрывать событий плавный ход,

Пленяя нас на миг сверканием острот.

 

Вам страшен приговор общественного мненья?

Судите строже всех свои произведенья.

Пристало лишь глупцу себя хвалить всегда.

Просите у друзей сурового суда.

Прямая критика, придирки и нападки

Откроют вам глаза на ваши недостатки.

Заносчивая спесь поэту не к лицу,

И, друга слушая, не внемлите льстецу:

Он льстит, а за глаза чернит во мненье света.

Ищите не похвал, а умного совета!

 

Спешит вам угодить не в меру добрый друг:

Он славит каждый стих, возносит каждый звук;

Все дивно удалось и все слова на месте;

Он плачет, он дрожит, он льет потоки лести,

И с ног сбивает вас похвал пустых волна, —

А истина всегда спокойна и скромна.

 

Тот настоящий друг среди толпы знакомых,

Кто, правды не боясь, укажет вам на промах,

Вниманье обратит на слабые стихи, —

Короче говоря, заметит все грехи.

Он строго побранит за пышную эмфазу,

Тут слово подчеркнет, там вычурную фразу;

Вот эта мысль темна, а этот оборот

В недоумение читателя введет…

Так будет говорить поэзии ревнитель.

Но несговорчивый, упрямый сочинитель

Свое творение оберегает так,

Как будто перед ним стоит не друг, а враг.

«Мне грубым кажется вот это выраженье».

Он тотчас же в ответ: «Молю о снисхожденье,

Не трогайте его». — «Растянут этот стих,

К тому же холоден». — «Он лучше всех других!»— 

«Здесь фраза неясна и уточненья просит». —

«Но именно ее до неба превозносят!»

Что вы ни скажете, он сразу вступит в спор,

И остается все, как было до сих пор.

При этом он кричит, что вам внимает жадно,

И просит, чтоб его судили беспощадно…

Но это все слова, заученная лесть,

Уловка, чтобы вам свои стихи прочесть!

Довольный сам собой, идет он прочь в надежде,

Что пустит пыль в глаза наивному невежде, —

И вот в его сетях уже какой-то фат…

Невеждами наш век воистину богат!

У нас они кишат везде толпой нескромной —

У князя за столом, у герцога в приемной.

Ничтожнейший рифмач, придворный стихоплет,

Конечно, среди них поклонников найдет.

Чтоб кончить эту песнь, мы скажем в заключенье:

Глупец глупцу всегда внушает восхищенье.

 

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

 

Во всем подобная пленительной пастушке,

Резвящейся в полях и на лесной опушке

И украшающей волну своих кудрей

Убором из цветов, а не из янтарей,

Чужда Идиллия кичливости надменной.

Блистая прелестью изящной и смиренной,

Приятной простоты и скромности полна,

Напыщенных стихов не признает она,

Нам сердце веселит, ласкает наше ухо,

Высокопарностью не оскорбляя слуха.

 

Но видим часто мы, что рифмоплет иной

Бросает, осердясь, и флейту и гобой;

Среди Эклоги он трубу хватает в руки,

И оглашают луг воинственные звуки.

Спасаясь, Пан бежит укрыться в тростники

И нимфы прячутся, скользнув на дно реки.

 

Другой пятнает честь Эклоги благородной,

Вводя в свои стихи язык простонародный:

Лишенный прелести, крикливо-грубый слог

Не к небесам летит, а ползает у ног.

Порою чудится, что это тень Ронсара

На сельской дудочке наигрывает яро;

Не зная жалости, наш слух терзает он,

Стараясь превратить Филиду в Туанон.

 

Избегнуть крайностей умели без усилий

И эллин Феокрит, и римлянин Вергилий.

Вы изучать должны и днем и ночью их:

Ведь сами музы им подсказывали стих.

Они научат вас, как, легкость соблюдая,

И чистоту храня, и в грубость не впадая,

Петь Флору и поля, Помону и сады,

Свирели, что в лугах звенят на все лады,

Любовь, ее восторг и сладкое мученье,

Нарцисса томного и Дафны превращенье, —

И вы докажете, что «консула порой

Достойны и поля, и луг, и лес густой»,

Затем, что велика Эклоги скромной сила.

 

В одеждах траурных, потупя взор уныло,

Элегия, скорбя, над гробом слезы льет.

Не дерзок, но высок ее стиха полет.
Она рисует нам влюбленных смех, и слезы,

И радость, и печаль, и ревности угрозы;

Но лишь поэт, что сам любви изведал власть,

Сумеет описать правдиво эту страсть.

 

Признаться, мне претят холодные поэты,

Что пишут о любви, любовью не согреты,

Притворно слезы льют, изображают страх

И, равнодушные, безумствуют в стихах.

Невыносимые ханжи и пустословы,

Они умеют петь лишь цепи да оковы,

Боготворить свой плен, страданья восхвалять

И деланностью чувств рассудок оскорблять.

Нет, были не смешны любви слова живые,

Что диктовал Амур Тибуллу в дни былые,

И безыскусственно его напев звучал,

Когда Овидия он песням обучал.

Элегия сильна лишь чувством непритворным.

 

Стремится Ода ввысь, к далеким кручам горным,

И там, дерзания и мужества полна,

С богами говорит как равная она;

Прокладывает путь в Олимпии атлетам

И победителя дарит своим приветом;

Ахилла в Илион бестрепетно ведет

Иль город на Эско с Людовиком берет;

Порой на берегу у речки говорливой

Кружится меж цветов пчелой трудолюбивой;

Рисует празднества, веселье и пиры,

Ириду милую и прелесть той игры,

Когда проказница бежит от поцелуя,

Чтоб сдаться под конец, притворно негодуя.

Пусть в Оде пламенной причудлив мысли ход,

Но этот хаос в ней — искусства зрелый плод.

 

Бегите рифмача, чей разум флегматичный

Готов и в страсть внести порядок педантичный:

Он битвы славные и подвиги поет,

Неделям и годам ведя уныло счет;

Попав к истории в печальную неволю,

Войска в своих стихах он не направит к Долю,

Пока не сломит Лилль и не возьмет Куртре.

Короче говоря, он сух, как Мезере.

Феб не вдохнул в него свой пламень лучезарный.

 

Вот, кстати, говорят, что этот бог коварный

В тот день, когда он был на стихоплетов зол,

Законы строгие Сонета изобрел.

Вначале, молвил он, должно быть два катрена;

Соединяют их две рифмы неизменно;

Двумя терцетами кончается Сонет:

Мысль завершенную хранит любой терцет.

В Сонете Аполлон завел порядок строгий:

Он указал размер и сосчитал все слоги,

В нем повторять слова поэтам запретил

И бледный, вялый стих сурово осудил.

Теперь гордится он работой не напрасной:

Поэму в сотни строк затмит Сонет прекрасный.

Но тщетно трудятся поэты много лет:

Сонетов множество, а феникса все нет.

Их груды у Гомбо, Менара и Мальвиля,

Но лишь немногие читателя пленили;

Мы знаем, что Серси колбасникам весь год

Сонеты Пеллетье на вес распродает.

Блистательный Сонет поэтам непокорен:

То тесен чересчур, то чересчур просторен.

 

Стих Эпиграммы сжат, но правила легки:

В ней иногда всего острота в две строки.

Словесная игра — плод итальянской музы.

Проведали о ней не так давно французы.

Приманка новая, нарядна, весела,

Скучающих повес совсем с ума свела.

Повсюду встреченный приветствием и лаской,

Уселся каламбур на высоте парнасской.

Сперва он покорил без боя Мадригал;

Потом к нему в силки гордец Сонет попал;

Ему открыла дверь Трагедия радушно,

И приняла его Элегия послушно;

Расцвечивал герой остротой монолог;

Любовник без нее пролить слезу не мог;

Печальный пастушок, гуляющий по лугу,

Не забывал острить, пеняя на подругу.

У слова был всегда двойной коварный лик.

Двусмысленности яд и в прозу к нам проник:

Оружьем грозным став судьи и богослова,

Разило вкривь и вкось двусмысленное слово.

 

Но разум, наконец, очнулся и прозрел:

Он из серьезных тем прогнать его велел,

Безвкусной пошлостью признав игру словами,

Ей место отведя в одной лишь Эпиграмме,

Однако, приказав, чтоб мысли глубина

Сквозь острословие и здесь была видна.

Всем по сердцу пришлись такие перемены,

Но при дворе еще остались тюрлюпены,

Несносные шуты, смешной и глупый сброд,

Защитники плохих, бессмысленных острот.

Пусть муза резвая пленяет нас порою

Веселой болтовней, словесною игрою,

Нежданной шуткою и бойкостью своей,

Но пусть хороший вкус не изменяет ей:

Зачем стремиться вам, чтоб Эпиграммы жало

Таило каламбур во что бы то ни стало?

 

В любой поэме есть особые черты,

Печать лишь ей одной присущей красоты:

Затейливостью рифм нам нравится Баллада,

Рондо — наивностью и простотою лада,

Изящный, искренний любовный Мадригал

Возвышенностью чувств сердца очаровал.

 

Не злобу, а добро стремясь посеять в мире,

Являет истина свой чистый лик в Сатире.

Луцилий первый ввел Сатиру в гордый Рим.

Он правду говорил согражданам своим

И отомстить сумел, пред сильным не робея,

Спесивцу богачу за честного плебея.

Гораций умерял веселым смехом гнев.

Пред ним глупец и фат дрожали, онемев:

Назвав по именам, он их навек ославил,

Стихосложения не нарушая правил.

 

Неясен, но глубок сатирик Персий Флакк:

Он мыслями богат и многословью враг.

 

В разящих, словно меч, сатирах Ювенала

Гипербола, ярясь, узды не признавала.

Стихами Ювенал язвит, бичует, жжет,

Но сколько блеска в них и подлинных красот!

Приказом возмущен Тиберия-тирана,

Он статую крушит жестокого Сеяна;

Рассказывает нам, как на владыки зов

Бежит в сенат толпа трепещущих льстецов;

Распутства гнусного нарисовав картину,

В объятья крючников бросает Мессалину. ..

И пламенен и жгуч его суровый стих.

 

Прилежный ученик наставников таких,

Сатиры острые писал Ренье отменно.

Звучал бы звонкий стих легко и современно,

Когда бы он — увы! — подчас не отдавал

Душком тех злачных мест, где наш поэт бывал,

Когда б созвучья слов, бесстыдных, непристойных,

Не оскорбляли слух читателей достойных.

К скабрезным вольностям латинский стих привык,

Но их с презрением отринул наш язык.

Коль мысль у вас вольна и образы игривы,

В стыдливые слова закутать их должны вы.

Тот, у кого в стихах циничный, пошлый слог,

Не может обличать распутство и порок.

 

Словами острыми всегда полна Сатира;

Их подхватил француз — насмешник и задира —

И создал Водевиль — куплетов бойкий рой.

Свободного ума рожденные игрой,

Они из уст в уста легко передаются,

Беззлобно дразнят нас и весело смеются.

Но пусть не вздумает бесстыдный рифмоплет

Избрать всевышнего мишенью для острот:

Шутник, которого безбожье подстрекает,

На Гревской площади печально путь кончает.

Для песен надобен изящный вкус и ум,

Но муза пьяная, подняв несносный шум,

Безжалостно поправ и здравый смысл и меру,

Готова диктовать куплеты и Линьеру.

Когда напишете стишок удачный вы,

Старайтесь не терять от счастья головы.

Иной бездарный шут, нас одарив куплетом,

Надменно мнит себя невесть каким поэтом;

Лишь сочинив сонет, он может опочить,

Проснувшись, он спешит экспромты настрочить…

Спасибо, если он, в неистовстве волненья,

Стремясь издать скорей свои произведенья,

Не просит, чтоб Нантейль украсил этот том

Портретом автора, и лирой, и венком!

 

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

 

Порою на холсте дракон иль мерзкий гад

Живыми красками приковывает взгляд,

И то, что в жизни нам казалось бы ужасным,

Под кистью мастера становится прекрасным.

Так, чтобы нас пленить, Трагедия в слезах

Ореста мрачного рисует скорбь и страх,

В пучину горестей Эдипа повергает

И, развлекая нас, рыданья исторгает.

 

Поэты, в чьей груди горит к театру страсть,

Хотите ль испытать над зрителями власть,

Хотите ли снискать Парижа одобренье

И сцене подарить высокое творенье,

Которое потом с подмостков не сойдет

И будет привлекать толпу из года в год?

Пускай огнем страстей исполненные строки

Тревожат, радуют, рождают слез потоки!

Но если доблестный и благородный пыл

Приятным ужасом сердца не захватил

И не посеял в них живого состраданья,

Напрасен был ваш труд и тщетны все старанья!

Не прозвучит хвала рассудочным стихам,

И аплодировать никто не станет вам;

Пустой риторики наш зритель не приемлет:

Он критикует вас иль равнодушно дремлет.

Найдите путь к сердцам: секрет успеха в том,

Чтоб зрителя увлечь взволнованным стихом.

 

Пусть вводит в действие легко, без напряженья

Завязки плавное, искусное движенье.

Как скучен тот актер, что тянет свой рассказ

И только путает и отвлекает нас!

Он словно ощупью вкруг темы главной бродит

И непробудный сон на зрителя наводит!

Уж лучше бы сказал он сразу, без затей:

— Меня зовут Орест иль, например, Атрей, —

Чем нескончаемым бессмысленным рассказом

Нам уши утомлять и возмущать наш разум.

Вы нас, не мешкая, должны в сюжет ввести.

Единство места в нем вам следует блюсти.

За Пиренеями рифмач, не зная лени,

Вгоняет тридцать лет в короткий день на сцене.

В начале юношей выходит к нам герой,

А под конец, глядишь, — он старец с бородой.

Но забывать нельзя, поэты, о рассудке:

Одно событие, вместившееся в сутки,

В едином месте пусть на сцене протечет;

Лишь в этом случае оно нас увлечет.

 

Невероятное растрогать неспособно.

Пусть правда выглядит всегда правдоподобно:

Мы холодны душой к нелепым чудесам,

И лишь возможное всегда по вкусу нам.

 

Не все события, да будет вам известно,

С подмостков зрителям показывать уместно:

Волнует зримое сильнее, чем рассказ,

Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз.

 

Пусть напряжение доходит до предела

И разрешается потом легко и смело.

Довольны зрители, когда нежданный свет

Развязка быстрая бросает на сюжет,

Ошибки странные и тайны разъясняя

И непредвиденно события меняя.

 

В далекой древности, груба и весела,

Народным празднеством Трагедия была:

В честь Вакха пели там, кружились и плясали,

Чтоб гроздья алые на лозах созревали,

И вместо пышного лаврового венца

Козел наградой был искусного певца.

 

Впервые Феспид стал такие представленья

Возить и в города и в тихие селенья,

В телегу тряскую актеров посадил

И новым зрелищем народу угодил.

 

Двух действующих лиц Эсхил добавил к хору,

Пристойной маскою прикрыл лицо актеру,

И на котурнах он велел ему ходить,

Чтобы за действием мог зритель уследить.

 

Был жив еще Эсхил, когда Софокла гений

Еще усилил блеск и пышность представлений

И властно в действие старинный хор вовлек.

Софокл отшлифовал неровный, грубый слог

И так вознес театр, что для дерзаний Рима

Такая высота была недостижима.

 

Театр французами был прежде осужден:

Казался в старину мирским соблазном он.

В Париже будто бы устроили впервые

Такое зрелище паломники простые,

Изображавшие, в наивности своей,

И бога, и святых, и скопище чертей.

Но разум, разорвав невежества покровы,

Сих проповедников изгнать велел сурово,

Кощунством объявив их богомольный бред.

На сцене ожили герои древних лет,

Но масок нет на них, и скрипкой мелодичной

Сменился мощный хор трагедии античной.

 

Источник счастья, мук, сердечных жгучих ран,

Любовь забрала в плен и сцену и роман.

Изобразив ее продуманно и здраво,

Пути ко всем сердцам найдете без труда вы.

Итак, пусть ваш герой горит любви огнем,

Но пусть не будет он жеманным пастушком!

Ахилл не мог любит, как Тирсис и Филена,

И вовсе не был Кир похож на Артамена!

Любовь, томимую сознанием вины,

Представить слабостью вы зрителям должны.

Герой, в ком мелко все, лишь для романа годен.

Пусть будет он у вас отважен, благороден,

Но все ж без слабостей он никому не мил:

Нам дорог вспыльчивый, стремительный Ахилл;

Он плачет от обид — нелишняя подробность,

Чтоб мы поверили в его правдоподобность;

Нрав Агамемнона высокомерен, горд;

Эней благочестив и в вере предков тверд.

Герою своему искусно сохраните

Черты характера среди любых событий.

Его страну и век должны вы изучать:

Они на каждого кладут свою печать.

 

Примеру «Клелии» вам следовать не гоже:

Париж и древний Рим между собой не схожи.

Герои древности пусть облик свой хранят:

Не волокита Брут, Катон не мелкий фат.

Несообразности с романом неразлучны,

И мы приемлем их — лишь были бы нескучны!

Здесь показался бы смешным суровый суд.

Но строгой логики от вас в театре ждут:

В нем властвует закон, взыскательный и жесткий.

Вы новое лицо ведете на подмостки?

Пусть будет тщательно продуман ваш герой,

Пусть остается он всегда самим собой!

 

Рисуют иногда тщеславные поэты

Не действующих лиц, а лишь свои портреты.

Гасконцу кажется родной Гасконью свет,

И Юба говорит точь-в-точь как Кальпренед.

 

Но мудрой щедростью природы всемогущей

Был каждой страсти дан язык, лишь ей присущий:

Высокомерен гнев, в словах несдержан он,

А речь уныния прерывиста, как стон.

 

Среди горящих стен и кровель Илиона

Мы от Гекубы ждем не пышных слов, а стона.

Зачем ей говорить о том, в какой стране

Суровый Танаис к эвксинской льнет волне?

Надутых, громких фраз бессмысленным набором

Кичится тот, кто сам пленен подобным вздором.

Вы искренне должны печаль передавать:

Чтоб я растрогался, вам нужно зарыдать;

А красноречие, в котором чувство тонет,

Напрасно прозвучит и зрителей не тронет.

 

Для сцены сочинять — неблагодарный труд:

Там сотни знатоков своей добычи ждут.

Им трудно угодить: придирчивы, суровы,

Ошикать автора всегда они готовы.

Кто заплатил за вход, тот право приобрел

Твердить, что автор — шут, невежда и осел.

Чтобы понравиться ценителям надменным,

Поэт обязан быть и гордым и смиренным,

Высоких помыслов показывать полет,

Изображать любовь, надежду, скорби гнет,

Писать отточенно, изящно, вдохновенно,

Порою глубоко, порою дерзновенно,

И шлифовать стихи, чтобы в умах свой след

Они оставили на много дней и лет.

Вот в чем Трагедии высокая идея.

 

Еще возвышенней, прекрасней Эпопея.

Она торжественно и медленно течет,

На мифе зиждется и вымыслом живет.

Чтоб нас очаровать, нет выдумке предела.

Все обретает в ней рассудок, душу, тело:

В Венере красота навек воплощена;

В Минерве — ясный ум и мыслей глубина;

Предвестник ливня, гром раскатисто-гремучий

Рожден Юпитером, а не грозовой тучей;

Вздымает к небесам и пенит гребни волн

Не ветер, а Нептун, угрюмой злобы полн;

Не эхо — звук пустой — звенит, призывам вторя, —

То по Нарциссу плач подъемлет нимфа в горе.

Прекрасных вымыслов плетя искусно нить,

Эпический поэт их может оживить

И, стройность им придав, украсить своевольно:

Невянущих цветов вокруг него довольно.

Узнай мы, что Эней застигнут бурей был

И ветер к Африке его суда прибил,

Ответили бы мы: «Чудесного здесь мало,

Судьба со смертными еще не так играла!»

Но вот мы узнаем, что Трои сыновей

Юнона не щадит и средь морских зыбей;

Что из Италии, покорствуя богине,

Эол их гонит вдаль по яростной пучине;

Что поднимается Нептун из бездны вод,

И снова тишина на море настает, —

И мы волнуемся, печалимся, жалеем,

И грустно под конец расстаться нам с Энеем.

Без этих вымыслов поэзия мертва,

Бессильно никнет стих, едва ползут слова,

Поэт становится оратором холодным,

Сухим историком, докучным и бесплодным.

 

Неправы те из нас, кто гонит из стихов

Мифологических героев и богов,

Считая правильным, разумным и приличным,

Чтоб уподобился господь богам античным.

Они читателей все время тащат в ад,

Где Люцифер царит и демоны кишат…

Им, видно, невдомек, что таинства Христовы

Чуждаются прикрас и вымысла пустого,

И что писание, в сердца вселяя страх,

Повелевает нам лишь каяться в грехах!

И та, благодаря их ревностным стараньям,

Само евангелье становится преданьем!

Зачем изображать прилежно сатану,

Что с провидением всегда ведет войну

И, бросив тень свою на путь героя славный,

С творцом вступает в спор, как будто с равным равный?

 

Я знаю, что в пример мне Тассо приведут.

Критиковать его я не намерен тут,

Но даже если впрямь достоин Тассо лести,

Своей Италии он не принес бы чести,

Когда б его герой с греховного пути

Все время сатану старался увести,

Когда бы иногда не разгоняли скуки

Ринальдо и Танкред, их радости и муки.

 

Конечно, тот поэт, что христиан поет,

Не должен сохранять язычества налет,

Но требовать, чтоб мы, как вредную причуду,

Всю мифологию изгнали отовсюду;

Чтоб нищих и владык Харон в своем челне

Не смел перевозить по Стиксовой волне;

Чтобы лишился Пан пленительной свирели,

А парки — веретен, и ножниц, и кудели, —

Нет, это ханжество, пустой и вздорный бред,

Который нанесет поэзии лишь вред!

Им кажется грехом в картине иль поэме

Изображать войну в блестящем медном шлеме,

Фемиду строгую, несущую весы,

И Время, что бежит, держа в руке часы!

Они — лишь дайте власть — объявят всем поэтам,

Что аллегория отныне под запретом!

Ну что же! Этот вздор святошам отдадим,

А сами, не страшась, пойдем путем своим:

Пусть любит вымыслы и мифы наша лира, —

Из бога истины мы не творим кумира.

 

Преданья древности исполнены красот.

Сама поэзия там в именах живет

Энея, Гектора, Елены и Париса,

Ахилла, Нестора, Ореста и Улисса.

Нет, не допустит тот, в ком жив еще талант,

Чтобы в поэме стал героем — Хильдебрант!

Такого имени скрежещущие звуки

Не могут не нагнать недоуменной скуки.

 

Чтоб вас венчали мы восторженной хвалой,

Нас должен волновать и трогать ваш герой.

От недостойных чувств пусть будет он свободен

И даже в слабостях могуч и благороден!

Великие дела он должен совершать

Подобно Цезарю, Людовику под стать,

Но не как Полиник и брат его, предатель:

Не любит низости взыскательный читатель.

 

Нельзя событьями перегружать сюжет:

Когда Ахилла гнев Гомером был воспет,

Заполнил этот гнев великую поэму.

Порой излишество лишь обедняет тему.

 

Пусть будет слог у вас в повествованье сжат,

А в описаниях и пышен и богат:

Великолепия достигнуть в них старайтесь,

До пошлых мелочей нигде не опускайтесь.

Примите мой совет: поэту не к лицу

В чем-либо подражать бездарному глупцу,

Что рассказал, как шли меж водных стен евреи,

А рыбы замерли, из окон вслед глазея.

Зачем описывать, как, вдруг завидев мать,

Ребенок к ней бежит, чтоб камешек отдать?

Такие мелочи в забвенье скоро канут.

 

Ваш труд не должен быть отрывист иль растянут.

Пусть начинается без хвастовства рассказ,

Пегаса оседлав, не оглушайте нас,

На лад торжественный заранее настроив:

«Я нынче буду петь героя из героев!»

Что можно подарить, так много обещав?

Гора рождает мышь, поэт «Эпистол» прав.

Насколько же сильней тот римлянин прельщает,

Который ничего сперва не обещает

И просто говорит: «Воспеты битвы мной

И муж, что верен был богам страны родной.

Покинув Фригию, он по морям скитался,

Приплыл в Авзонию и там навек остался».

Он гармоничен, прост, он не гремит, как гром,

И малое сулит, чтоб много дать потом.

Терпение — и он вам чудеса покажет,

Грядущую судьбу латинянам предскажет,

Опишет Ахерон, Элизиум теней,

Где узрит цезарей трепещущий Эней.

 

Пусть гармоничное, изящное творенье

Богатством образов дарует наслажденье.

С величьем вы должны приятность сочетать:

Витиеватый слог невмоготу читать.

Милей мне Ариост, проказник сумасбродный,

Чем сумрачный рифмач, унылый и холодный,

Готовый осудить, как самый страшный грех,

Лукавое словцо или веселый смех.

 

Должно быть, потому так любим мы Гомера,

Что пояс красоты дала ему Венера.

В его творениях сокрыт бесценный клад:

Они для всех веков как бы родник услад.

Он, словно чародей, все в перлы превращает,

И вечно радует, и вечно восхищает.

Одушевление в его стихах живет,

И мы не сыщем в них назойливых длиннот.

Хотя в сюжете нет докучного порядка,

Он развивается естественно и гладко,

Течет, как чистая, спокойная река.

Все попадает в цель — и слово, и строка.

Любите искренне Гомера труд высокий,

И он вам преподаст бесценные уроки.

 

Поэму стройную, чей гармоничен ход,

Не прихоть легкая, не случай создает,

А прилежание и целой жизни опыт:

То голос мастера, не подмастерья шепот.

Но иногда поэт, незрелый ученик,

В ком вдохновение зажглось на краткий миг,

Трубит ретиво в рог могучей эпопеи,

В заносчивых мечтах под небесами рея;

Пришпоренный Пегас, услышав странный шум,

То еле тащится, то скачет наобум.

Без должной помощи труда и размышленья

Не долго проживет поэта вдохновенье.

Читатели бранят его наперебой,

Но стихотворец наш любуется собой,

И, в ослеплении спесивом и упрямом,

Он сам себе кадит восторга фимиамом.

Он говорит: «Гомер нам оскорбляет слух.

Вергилий устарел; он холоден и сух».

Чуть кто-нибудь в ответ подъемлет голос громкий,

Он тотчас же кричит: «Рассудят нас потомки!»,

Хотя при этом ждет, что — дайте только срок —

Все современники сплетут ему венок.

А труд его меж тем, покрытый пыли слоем,

У продавца лежит, никем не беспокоим.

Ну что ж, пускай себе в забвении лежит:

Нам к теме прерванной вернуться надлежит.

 

Была Комедия с ее веселым смехом

В Афинах рождена Трагедии успехом.

В ней грек язвительный, шутник и зубоскал,

Врагов насмешками, как стрелами, сражал.

Умело наносить бесстыдное злоречье

И чести и уму тяжелые увечья.

Прославленный поэт снискал себе почет,

Черня достоинства потоком злых острот;

Он в «Облаках» своих изобразил Сократа,

И гикала толпа, слепа и бесновата.

Но издевательствам положен был предел:

Был выпущен указ, который повелел

Не называть имен и прекратить наветы.

Отныне клеветать уж не могли поэты.

В Афинах зазвучал Менандра легкий смех.

Он стал для зрителей источником утех,

И, умудренная, постигла вся Эллада,

Что нужно поучать без желчи и без яда.

Менандр искусно мог нарисовать портрет,

Не дав ему при том особенных примет.

Смеясь над фатовством и над его уродством,

Не оскорблялся фат живым с собою сходством;

Скупец, что послужил Менандру образцом,

До колик хохотал в театре над скупцом.

 

Коль вы прославиться в Комедии хотите,

Себе в наставницы природу изберите.

Поэт, что глубоко познал людей сердца

И в тайны их проник до самого конца,

Что понял чудака, и мота, и ленивца,

И фата глупого, и старого ревнивца,

Сумеет их для нас на сцене сотворить,

Заставив действовать, лукавить, говорить.

Пусть эти образы воскреснут перед нами,

Пленяя простотой и яркими тонами.

Природа, от своих бесчисленных щедрот,

Особые черты всем людям раздает,

Но подмечает их по взгляду, по движеньям

Лишь тот, кто наделен поэта острым зреньем.

 

Нас времени рука меняет день за днем,

И старец не похож на юношу ни в чем.

 

Юнец неукротим: он безрассуден, страстен,

Порочным прихотям и склонностям подвластен,

К нравоученьям глух и жаден до утех;

Его манят мечты и привлекает грех.

 

Почтенный, зрелый муж совсем иным тревожим:

Он ловок и хитер, умеет льстить вельможам,

Всегда старается заглядывать вперед,

Чтоб оградить себя в грядущем от забот.

 

Расслабленный старик от скупости сгорает.

Не в силах расточать, он жадно собирает,

В делах и замыслах расчетливость хранит,

Возносит прошлый век, а нынешний бранит,

И, так как с ним давно утехи незнакомы,

На них усердно шлет и молнии и громы.

 

Героя каждого обдумайте язык,

Чтобы отличен был от юноши старик.

 

Узнайте горожан, придворных изучите;

Меж них старательно характеры ищите.

Присматривался к ним внимательно Мольер;

Искусства высшего он дал бы нам пример,

Когда бы, в стремлении к народу подольстится,

Порой гримасами не искажал он лица,

Постыдным шутовством веселья не губил.

С Теренцием — увы! — он Табарена слил!

Не узнаю в мешке, где скрыт Скапен лукавый,

Того, чей «Мизантроп» увенчан громкой славой.

 

Уныния и слез смешное вечный враг.

С ним тон трагический несовместим никак,

Но унизительно Комедии серьезной

Толпу увеселять остротою скабрезной.

В Комедии нельзя разнузданно шутить,

Нельзя запутывать живой интриги нить,

Нельзя от замысла неловко отвлекаться

И мыслью в пустоте все время растекаться.

Порой пусть будет прост, порой — высок язык,

Пусть шутками стихи сверкают каждый миг,

Пусть будут связаны между собой все части,

И пусть сплетаются в клубок искусный страсти!

Природе вы должны быть верными во всем,

Не оскорбляя нас нелепым шутовством.

Пример Теренция тут очень помогает;

Вы сцену помните: сынка отец ругает

За безрассудную — на взгляд отца — любовь,

А сын, все выслушав, бежит к любимой вновь.

Пред нами не портрет, не образ приближенный,

А подлинный отец и подлинный влюбленный.

 

Комический поэт, что разумом ведом,

Хранит изящный вкус и здравый смысл в смешном.

Он уважения и похвалы достоин.

Но плоский острослов, который непристоен

И шутки пошлые твердить не устает,

К зевакам на Пон-Неф пускай себе идет:

Он будет награжден достойно за старанья,

У слуг подвыпивших сорвав рукоплесканья.

 

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

 

Жил во Флоренции когда-то некий врач —

Прославленный хвастун и всех больных палач.

С чумою у врача большое было сходство:

Тут он обрек детей на раннее сиротство,

А там из-за него оплакал брата брат.

Не перечесть — увы! — безвременных утрат.

В плеврит он превращал простуды легкий случай,

Мигрень — в безумие и приступы падучей.

Но он из города убрался наконец,

И пригласил его как гостя в свой дворец

Давнишний пациент, случайно пощаженный, —

Аббат, поклонник муз и в зодчество влюбленный.

Вдруг лекарь проявил и знания и жар,

Входил он в тонкости, ну прямо как Мансар:

Нет, недоволен он задуманным фасадом;

К тому же, павильон построил бы он рядом,

А эту лестницу чуть сдвинул бы назад.

И каменщика тут зовет к себе аббат.

Тот, выслушав, готов последовать совету.

А так как мне пора закончить сказку эту.

Я расскажу о том, что сделал медик наш:

Он в лавке приобрел линейку, карандаш,

Галена тяжкий труд навек оставил прочим

И, недостойный врач, стал превосходным зодчим.

 

Отсюда будет вам легко мораль извлечь:

Коль в этом ваш талант, вам лучше булки печь;

Куда почтеннее подобная работа,

Чем бесполезный труд плохого стихоплета!

Тем, кто умеет печь, иль строить дом, иль шить,

Не обязательно на первом месте быть,

И лишь в поэзии — мы к этому и клоним —

Посредственность всегда бездарности синоним.

Холодный рифмоплет — всегда дурной поэт.

Пеншен иль Буайе — меж них различий нет.

Не станем мы читать Рампаля, Менардьера,

Маньора, дю Суэ, Корбена, Ламорльера.

Шут болтовней своей хоть рассмешит подчас,

Холодный же рифмач замучит скукой нас.

Смех Бержерака мне приятней и милее

Мотена ледяной, снотворной ахинеи.

 

Вы верить не должны тем льстивым похвалам,

Что рой поклонников возносит шумно вам,

Крича: «Какой восторг! Он гений прирожденный!»

Порой случается, что стих произнесенный

Нам нравится на слух; но лишь его прочтем,

Как сотни промахов мы сразу видим в нем.

Я приведу пример: Гомбо у нас хвалили,

А нынче в лавке он лежит под слоем пыли.

 

Чужие мнения старайтесь собирать:

Ведь может даже фат совет разумный дать.

Но если невзначай к вам снидет вдохновенье,

Не торопитесь всем читать свое творенье.

Не нужно подражать нелепому глупцу,

Своих плохих стихов ретивому чтецу,

Который с рвением, на бешенство похожим,

Их декламирует испуганным прохожим;

Чтоб от него спастись, они вбегают в храм,

Но муза дерзкая их не щадит и там.

 

Я повторяю вновь: прислушивайтесь чутко

К достойным доводам и знанья и рассудка,

А суд невежества пускай вас не страшит.

Бывает, что глупец, приняв ученый вид,

Разносит невпопад прекрасные творенья

За смелость образа и яркость выраженья.

Напрасно стали бы вы отвечать ему:

Все доводы презрев, не внемля ничему,

Он, в самомнении незрячем и кичливом,

Себя ценителем считает прозорливым.

Его советами вам лучше пренебречь,

Иначе ваш корабль даст неизбежно течь.

 

Ваш критик должен быть разумным, благородным,

Глубоко сведущим, от зависти свободным:

Те промахи тогда он сможет уловить,

Что даже от себя вы попытались скрыть.

Он сразу разрешит смешные заблужденья,

Вернет уверенность, рассеет все сомненья

И разъяснит потом, что творческий порыв,

Душою овладев и разум окрылив,

Оковы правил сняв решительно и смело,

Умеет расширять поэзии пределы.

Но критиков таких у нас почти что нет;

Порою пишет вздор известнейший поэт:

Стихами отличась, он критикует рьяно,

Хоть от Вергилия не отличит Лукана.

 

Хотите ли, чтоб вас вполне одобрил свет?

Я преподать могу вам дружеский совет:

Учите мудрости в стихе живом и внятном,

Умея сочетать полезное с приятным.

Пустячных выдумок читатели бегут

И пищи для ума от развлеченья ждут.

 

Пускай ваш труд хранит печать души прекрасной,

Порочным помыслам и грязи непричастной:

Сурового суда заслуживает тот,

Кто нравственность и честь постыдно предает,

Рисуя нам разврат заманчивым и милым.

 

Но я не протяну руки ханжам постылым,

Чей неотвязный рой по глупости готов

Любовь совсем изгнать из прозы и стихов,

Чтобы отдать во власть несносной скуке сцену.

Поносят за соблазн Родриго и Химену,

Но грязных помыслов не может вызвать в нас

О заблужденьях чувств возвышенный рассказ!

Я осуждаю грех пленительной Дидоны,

Хотя меня до слез ее волнуют стоны.

 

Кто пишет высоко и чисто о любви,

Не вызывает тот волнения в крови,

Преступных, пагубных желаний в нас не будит.

Так пусть всего милей вам добродетель будет!

Ведь даже если ум и ясен и глубок,

Испорченность души всегда видна меж строк.

 

Бегите зависти, что сердце злобно гложет.

Талантливый поэт завидовать не может

И эту страсть к себе не пустит на порог.

Посредственных умов постыднейший порок,

Противница всего, что в мире даровито,

Она в кругу вельмож злословит ядовито,

Старается, пыхтя, повыше ростом стать

И гения чернит, чтобы с собой сравнять.

Мы этой низостью пятнать себя не будем

И, к почестям стремясь, о чести не забудем.

 

Вы не должны в стихи зарыться с головой:

Поэт не книжный червь, он — человек живой.

Умея нас пленять в стихах своим талантом,

Умейте в обществе не быть смешным педантом.

 

Воспитанники муз! Пусть вас к себе влечет

Не золотой телец, а слава и почет.

Когда вы пишете и долго и упорно,

Доходы получать потом вам не зазорно,

Но как противен мне и ненавистен тот,

Кто, к славе охладев, одной наживы ждет!

Камену он служить издателю заставил

И вдохновение корыстью обесславил.

 

Когда, не зная слов, наш разум крепко спал,

Когда законов он еще не издавал,

Разъединенные, скитаясь по дубравам,

Людские племена считали силу правом,

И безнаказанно, не ведая тревог,

В то время человек убить другого мог.

Но вот пришла пора, и слово зазвучало,

Законам положив прекрасное начало,

Затерянных в лесах людей соединив,

Построив города среди цветущих нив,

Искусно возведя мосты и укрепленья

И наказанием осилив преступленья.

И этим, говорят, обязан мир стихам!

Должно быть, потому гласят преданья нам,

Что тигры Фракии смирялись и, робея,

Ложились возле ног поющего Орфея,

Что стены Фив росли под мелодичный звон,

Когда наигрывал на лире Амфион.

Да, дивные дела стихам на долю пали!

В стихах оракулы грядущее вещали,

И жрец трепещущий толпе, склоненной в прах,

Суровый Феба суд передавал в стихах.

Героев древних лет Гомер навек прославил

И к дивным подвигам сердца людей направил,

А Гесиод учил возделывать поля,

Чтобы рождала хлеб ленивая земля.

Так голос мудрости звучал в словах поэтов,

И люди слушались ее благих советов,

Что сладкозвучием приковывали слух,

Потом лились в сердца и покоряли дух.

За неусыпную заботливость опеки

Боготворили муз по всей Элладе греки

И храмы стройные в их воздвигали честь,

Дабы на пользу всем могли искусства цвесть.

Но век иной настал, печальный и голодный,

И утерял Парнас свой облик благородный.

Свирепая корысть — пороков грязных мать —

На души и стихи поставила печать,

И речи лживые для выгоды слагала,

И беззастенчиво словами торговала.

 

Вы презирать должны столь низменную страсть,

Но если золото взяло над вами власть,

Пермесскою волной прельщаться вам не стоит:

На берегах иных свой дом богатство строит.

Певцам и воинам дарует Аполлон

Лишь лавры да подчас бессмертие имен.

 

Мне станут возражать, что даже музе нужен

И завтрак, и обед, и, между прочим, ужин,

А если натощак поэт перо берет,

Подводит с голоду несчастному живот,

Не мил ему Парнас и дела нет до Граций.

Когда узрел Менад, был сыт и пьян Гораций;

В отличье от Кольте, желая съесть обед,

Он не был принужден скорей строчить сонет…

 

Согласен; но сказать при этом я обязан,

Что нищете такой к нам путь почти заказан.

Чего страшитесь вы, когда у нас поэт

Светилом-королем обласкан и согрет,

Когда властителя вниманье и щедроты

Довольство вносят в дом и гонят прочь заботы?

Пускай питомцы муз ему хвалы поют!

Он вдохновляет их на плодотворный труд.

Пускай, зажженный им, Корнель душой воспрянет

И, силу обретя, Корнелем «Сида» станет!

Пускай его черты божественный Расин

Запечатлеет нам во множестве картин!

Пускай слетается рой эпиграмм блестящий!

Пускай эклогами Сегре пленяет чащи!

Пускай о нем одном те песни говорят,

Что так изысканно слагает Бенсерад!

Но кто напишет нам вторую «Энеиду»

И, поспешив на Рейн вслед новому Алкиду,

Так передаст в стихах деяний чудеса,

Чтоб с места сдвинулись и скалы и леса?

Кто нам изобразит, как, в страхе и смятенье,

Батавы стали звать на помощь наводненье?

Кто Маастрихтский бой искусно воспоет,

Где мертвые полки зрел ясный небосвод?

А между тем, пока я венценосца славил,

К горам Альпийским он свой быстрый шаг направил.

Покорствует Сален, и Доль во прах склонен,

Меж рушащихся скал дымится Безансон…

Где смелые мужи, которые хотели

Закрыть потоку путь к его далекой цели?

В испуге трепетном теперь бежит их рать,

Гордясь, что встречи с ним сумели избежать.

Как много взорванных и срытых укреплений!

Как много подвигов, достойных восхвалений!

 

Поэты, чтоб воспеть как подобает их,

С особым тщанием выковывайте стих!

 

А я, кто до сих пор был предан лишь сатире,

Не смея подходить к трубе и звонкой лире,

Я тоже буду там, и голос мой и взгляд

На поле доблестном вас воодушевят;

Я вам перескажу Горация советы,

Полученные мной в мои младые лета,

И разожгу огонь у каждого в груди,

И лавры покажу, что ждут вас впереди.

Но не посетуйте, коль, рвением пылая

И помощь оказать от всей души желая,

Я строго отделю от золота песок

И буду в критике неумолимо строг:

Придира и брюзга, люблю бранить, не скрою,

Хотя в своих стихах и сам грешу порою!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Читать «Поэтическое искусство» — Буало-Депрео Никола — Страница 8

Узнайте горожан, придворных изучите;

Меж них старательно характеры ищите.

При этом под «горожанами» Буало разумеет верхушку буржуазии.

Косвенно рекомендуя, таким образом, выводить комедиях дворян и буржуа (в отличие от трагедии, которая в соответствии с иерархией жанров имеет дело только с царями, полководцами, прославленными историческими героями), Буало совершенно недвусмысленно подчеркивает свое пренебрежение к простому народу. В знаменитых строках, посвященных Мольеру, он проводит резкую грань между его «высокими» комедиями, лучшей из которых он считал «Мизантропа», и «низкими» фарсами, написанными для простого народа.

Идеалом для Буало является древнеримская комедия характеров, ее он противопоставляет традиции средневекового народного фарса, которая воплощается для него в образе ярмарочного фарсового актера Табарена. Буало решительно отвергает комические приемы народного фарса — двусмысленные шутки, палочные удары, грубоватые остроты считая, их несовместимыми со здравым смыслом хорошим вкусом и с основной задачей комедии — поучать и воспитывать без желчи и без яда.

Игнорируя социальную конкретность и заостренность комедии, Буало, само собой разумеется, не мог оценить тех богатых сатирических возможностей, которые были заложены в традициях народного фарса и которые так широко использовал и развил Мольер.

Ориентация на образованного зрителя и читателя, принадлежащего высшим кругам общества или по крайней мере вхожего в эти круги, во многом определяет собою ограниченность эстетических принципов Буало. Когда он требует общепонятности и общедоступности мыслей, языка, композиции, то под словом «общий» он подразумевает не широкого демократического читателя, а «двор и город», причем «город» для него — это верхушечные слои буржуазии, буржуазная интеллигенция и дворянство.

Однако это не означает, что Буало безоговорочно и решительно признает безошибочность литературных вкусов и суждений высшего общества; говоря о «читателях-глупцах», он с горечью констатирует:

Невеждами наш век воистину богат!

У нас они кишат везде толпой нескромной, —

У князя за столом, у герцога в приемной.

Цель и задача литературной критики — воспитать и развить вкус читающей публики на лучших образцах античной и современной поэзии.

Ограниченность социальных симпатий Буало сказалась и в его языковых требованиях: он беспощадно изгоняет из поэзии низкие и вульгарные выражения, обрушивается на «площадной», «базарный», «кабацкий» язык. Но вместе с тем он высмеивает и сухой, мертвый, лишенный выразительности язык ученых педантов; преклоняясь перед античностью, он возражает против чрезмерного увлечения «учеными» греческими словами (о Ронсаре: «Его французский стих по-гречески звучал»).

Образцом языкового мастерства является для Буало Малерб, в стихах которого он ценит прежде всего ясность, простоту и точность выражения.

Этим принципам Буало стремится следовать и в собственном поэтическом творчестве; они-то и определяют основные стилистические особенности «Поэтического искусства» как стихотворного трактата: необыкновенную стройность композиции, чеканность стиха, и лаконичную четкость формулировок.

Одним из излюбленных приемов Буало является антитеза — противопоставление крайностей, которых должен избегать поэт; она помогает Буало яснее и нагляднее показать то, что он считает «золотой сере, диной».

Целый ряд общих положений (нередко заимствованных из Горация), которым Буало сумел придать афористически сжатую форму, стали в дальнейшем крылатыми изречениями, вошли в пословицу. Но, как правило, такие общие положения обязательно сопровождаются в «Поэтическом искусстве» конкретной характеристикой того или иного поэта; иногда же они развертываются в целую драматизованную сценку-диалог или басню (см., например, конец I песни и начало IV песни). В этих небольших бытовых и нравоописательных зарисовках чувствуется мастерство опытного сатирика.

Стихотворный трактат Буало, запечатлевший живую борьбу — литературных направлений и взглядов своего времени, в дальнейшем был канонизован как непререкаемый авторитет, как норма эстетических вкусов и требований, на эстетику Буало опираются не только классицисты во Франции, но и сторонники доктрины классицизма в других странах, пытающиеся ориентировать свою национальную литературу на французские образцы. Это необходимо должно было привести уже во второй половине XVIII века к резкой оппозиции со стороны поборников национального, самобытного развития родной литературы, и оппозиция эта со всей силой обрушилась на поэтическую теорию Буало.

В самой Франции традиция классицизма (в особенности в области драматургии и в теории стихосложения) была устойчивее, чем где бы то ни было, и решительный бой доктрине классицизма был дан лишь в первой четверти XIX века романтической школой, отвергнувшей все основные принципы поэтики Буало: рационализм, следование традиции, строгую пропорциональность и гармоничность композиции, симметрию в построении стиха.

В России поэтическая теория Буало встретила сочувствие и интерес у поэтов XVIII века — Кантемира, Сумарокова и в особенности Тредиаковского, которому принадлежит первый перевод «Поэтического искусства» на русский язык (1752). В дальнейшем трактат Буало не раз переводился на русский язык (назовем здесь старые переводы начала XIX века, принадлежавшие Д. И. Хвостову, А. П. Буниной, и относительно новый перевод Нестеровой, сделанный в 1914 году). В советское время появился перевод I песни Д. Усова и перевод всего трактата Г. С. Пиралова под редакцией Г. А. Шенгели (1937).

Пушкин, неоднократно цитировавший «Поэтическое искусство» в своих критических заметках о французской литературе, назвал Буало в числе «истинно великих писателей, покрывших таким блеском конец XVII века».

Борьба передовой реалистической литературы и критики, прежде всего Белинского, против балласта классических догм и консервативных традиций классической поэтики не могла не сказаться в том отрицательном отношении к поэтической системе Буало, которое надолго утвердилось в русской литературе и продолжало сохраняться и после того, как борьба между классиками и романтиками давно отошла в область истории.

Советское литературоведение подходит к творчеству Буало, имея в виду ту прогрессивную роль, которую великий французский критик сыграл в становлении своей. национальной литературы, в выражении тех передовых для его времени эстетических идей. без которых невозможно было бы в дальнейшем развитие эстетики просвещения.

Поэтика Буало, при всей своей неизбежной противоречивости и ограниченности, явилась выражением прогрессивных тенденций французской литературы и литературной теории. Сохранив целый ряд формальных моментов, выработанных до него теоретиками доктрины классицизма в Италии и Франции, Буало сумел придать им внутренний — смысл, громко провозгласив принцип подчинения формы содержанию. Утверждение объективного начала в искусстве, требование подражать «природе» (пусть в урезанном и упрощенном ее понимании), протест против субъективного произвола и безудержного вымысла в литературе, против поверхностного дилетантизма, идея моральной и общественной ответственности поэта перед читателем, наконец отстаивание воспитательной роли искусства — все эти положения, составляющие основу эстетической системы Буало, сохраняют свою ценность и в наши дни, являются непреходящим вкладом в сокровищницу мировой эстетической мысли.

Вступительная статья Н. А. СИГАЛ

ПОЭТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО

Песнь первая

Есть сочинители — их много среди нас, —

Что тешатся мечтой взобраться на Парнас;

Но, знайте, лишь тому, кто призван быть поэтом,

Чей гений озарен незримым горним светом,

Покорствует Пегас и внемлет Аполлон:

Ему дано взойти на неприступный склон.

О вы, кого манит успеха путь кремнистый,

В ком честолюбие зажгло огонь нечистый,

Вы не достигнете поэзии высот:

Не станет никогда поэтом стихоплет.

Не внемля голосу тщеславия пустого,

Проверьте ваш талант и трезво и сурово.

Природа щедрая, заботливая мать,

Умеет каждому талант особый дать:

Тот может всех затмить в колючей эпиграмме,

А этот — описать любви взаимной пламя;

 Ракан своих Филид и пастушков поет,

Малерб[4] — высоких дел и подвигов полет.

Но иногда поэт, к себе не слишком строгий,

Предел свой перейдя, сбивается с дороги:

Так, у Фаре есть друг, писавший до сих пор

На стенах кабачка в стихи одетый вздор;

Некстати осмелев, он петь желает ныне

Исход израильтян, их странствия в пустыне.

Ретиво гонится за Моисеем он, —

Чтоб кануть в бездну вод, как древний фараон.[5]

Будь то в трагедии, в эклоге иль в балладе,

Но рифма не должна со смыслом жить в разладе;

Меж ними ссоры нет и не идет борьба:

Он  — властелин ее. она — его раба.

Коль вы научитесь искать ее упорно,

На голос разума она придет покорно,

Охотно подчинись привычному ярму,

Неся богатство в дар владыке своему.

Но чуть ей волю дать — восстанет против долга,

И разуму ловить ее придется долго.

Так пусть же будет смысл всего дороже вам.

Пусть блеск и красоту лишь он дает стихам!

Иной строчит стихи как бы охвачен бредом:

Ему порядок чужд и здравый смысл неведом.

Чудовищной строкой он доказать спешит,

Что думать так, как все, его душе претит.

Не следуйте ему. Оставим итальянцам

Пустую мишуру с ее фальшивым глянцем.[6]

Всего важнее смысл; но, чтоб к нему прийти,

Придется одолеть преграды на пути,

Намеченной тропы придерживаться строго:

Порой у разума всего одна дорога.

Нередко пишущий так в свой предмет влюблен,

Что хочет показать его со всех сторон:

Похвалит красоту дворцового фасада;

Начнет меня водить по всем аллеям сада;

Вот башенка стоит, пленяет арка взгляд;

Сверкая золотом, балкончики висят;

На потолке лепном сочтет круги, овалы:

«Как много здесь гирлянд, какие астрагалы!»

Десятка два страниц перелистав подряд,

Я жажду одного — покинуть этот сад.[7]

Остерегайтесь же пустых перечислений

Ненужных мелочей и длинных отступлений!

Излишество в стихах и плоско и смешно:

Мы им пресыщены, нас тяготит оно.

Не обуздав себя, поэт писать не может.

Спасаясь от грехов, он их порою множит.

У вас был вялый стих, теперь он режет слух;

Нет у меня прикрас, но я безмерно сух;

Один избег длиннот и ясности лишился;

Другой, чтоб не ползти, в туманных высях скрылся.

Хотите, чтобы вас читать любили мы?

Однообразия бегите как чумы!

Тягуче гладкие, размеренные строки

На всех читателей наводят сон глубокий.

Поэт, что без конца бубнит унылый стих,

Себе поклонников не обретет меж них.

Как счастлив тот поэт, чей стих, живой и гибкий,

Умеет воплотить и слезы и улыбки.

Любовью окружен такой поэт у нас:

Барбен[8] его стихи распродает тотчас.

Бегите подлых слов и грубого уродства.

Пусть низкий слог хранит и строй и благородство

Вначале всех привлек разнузданный бурлеск[9]:

У нас в новинку был его несносный треск.

Поэтом звался тот, кто был в остротах ловок.

Заговорил Парнас на языке торговок.

Всяк рифмовал как мог, не ведая препон,

И Табарену[10] стал подобен Аполлон.

Всех заразил недуг, опасный и тлетворный,—

Болел им буржуа, болел им и придворный,

За гения сходил ничтожнейший остряк,

И даже Ассуси[11] хвалил иной чудак.

Потом, пресыщенный сим вздором сумасбродным,

Его отринул двор с презрением холодным;

Он шутку отличил от шутовских гримас,

И лишь в провинции «Тифон» в ходу сейчас.

Возьмите образцом стихи Маро[12] с их блеском

И бойтесь запятнать поэзию бурлеском;

Пускай им тешится толпа зевак с Пон-Неф[13]. Но пусть не служит вам примером и Бребеф[14].

Поверьте, незачем в сраженье при Фарсале

Чтоб «горы мертвых тел и раненых стенали».[15]

С изящной простотой ведите свой рассказ

И научитесь быть приятным без прикрас.

Своим читателям понравиться старайтесь.

О ритме помните, с размера не сбивайтесь;

На полустишия делите так ваш стих

Чтоб смысл цезурою подчеркивался в них.

Вы приложить должны особое старанье,

Чтоб между гласными не допустить зиянья.

Созвучные слова сливайте в стройный хор:

Нам отвратителен согласных, грубый спор.

Стихи, где мысли есть. но звуки ухо ранят,

Когда во Франции из тьмы Парнас возник,

Царил там произвол, неудержим и дик.

Цезуру обойдя, стремились слов потоки…

Поэзией звались рифмованные строки!

Неловкий, грубый стих тех варварских времен

Впервые выровнял и прояснил Вильон[16].

Из-под пера Маро, изяществом одеты,

Слетали весело баллады, триолеты;

Рефреном правильным он мог в рондо[17] блеснуть

И в рифмах показал поэтам новый путь.

Добиться захотел Ронсар[18] совсем иного,

Придумал правила, но все запутал снова.

Латынью, греческим он засорил язык

И все-таки похвал и почестей достиг.

Однако час настал — и поняли французы

Смешные стороны его ученой музы.

Свалившись с высоты, он превращен в ничто,

Примером послужив Депортам и Берто[19].

Но вот пришел Малерб и показал французам

Простой и стройный стих, во всеми угодный музам,

Велел гармонии к ногам рассудка пасть

И, разместив слова, удвоил тем их власть.

Очистив наш язык от грубости и скверны,

Он вкус образовал взыскательный и верный,

За легкостью стиха внимательно следил

И перенос строки сурово запретил.

Его признали все; он до сих пор вожатый;

Любите стих его, отточенный и сжатый,

И ясность чистую всегда изящных строк,

И точные слова, и образцовый слог!

Неудивительно, что нас дремота клонит,

Когда невнятен смысл, когда во тьме он тонет;

От пустословия мы быстро устаем

И, книгу отложив, читать перестаем.

Иной в своих стихах так затемнит идею,

Что тусклой пеленой туман лежит над нею

И разума лучам его не разорвать, —

Обдумать надо мысль и лишь потом писать!

Пока неясно вам, что вы сказать хотите,

Простых и точных слов напрасно не ищите

Но если замысел у вас в уме готов

Всё нужные слова придут на первый зов.

Законам языка покорствуйте, смиренны,

И твердо помните: для вас они священны.

Гармония стиха меня не привлечет,

Когда для уха чужд и странен оборот.

Иноязычных слов бегите, как заразы,

И стройте ясные и правильные фразы

Язык должны вы знать: смешон тот рифмоплет,

Что по наитию строчить стихи начнет.[20] Пишите не спеша, наперекор приказам:[21]

Чрезмерной быстроты не одобряет разум,

И торопливый слог нам говорит о том.

Что стихотворец наш не наделен умом.

Милее мне ручей, прозрачный и свободный,

Текущий медленно вдоль нивы плодородной,

Чем необузданный, разлившийся поток,

Чьи волны мутные с собою мчат песок.

Спешите медленно и, мужество утроя,

Отделывайте стих, не ведая покоя,

Шлифуйте, чистите, пока терпенье есть:

Добавьте две строки и вычеркните шесть.

Когда стихи кишат ошибками без счета,

В них блеск ума искать кому придет охота?

Поэт обдуманно все должен разместить,

Начало и конец, в поток единый слить

И, подчинив слова своей бесспорной власти,

Искусно сочетать разрозненные части.

Не нужно обрывать событий плавный ход,

Пленяя нас на миг сверканием острот.

Вам страшен приговор общественного мненья?

Пристало лишь глупцу себя хвалить всегда.

Просите у друзей сурового суда.

Прямая критика, придирки и нападки

Откроют вам глаза на ваши недостатки.

Заносчивая спесь поэту не к лицу,

И, друга слушая, не внемлите льстецу:

Он льстит, а за глаза чернит во мненье света.

Спешит вам угодить не в меру добрый друг:

Он славит каждый стих, возносит каждый звук;

Все дивно удалось и все слова на месте;

Он плачет, он дрожит, он льет потоки лести,

И с ног сбивает вас похвал пустых волна, —

А истина всегда спокойна и скромна.

Тот настоящий друг среди толпы знакомых,

Кто, правды не боясь, укажет вам на промах,

Вниманье обратит на слабые стихи, —

Короче говоря, заметит все грехи.

Он строго побранит за пышную эмфазу,

Тут слово подчеркнет, там вычурную фразу;

Вот эта мысль темна, а этот оборот

В недоумение читателя введет…

Так будет говорить поэзии ревнитель.

Но несговорчивый, упрямый сочинитель

Свое творение оберегает так,

Как будто перед ним стоит не друг, а враг.

«Мне грубым кажется вот это выраженье».

Он тотчас же в ответ: «Молю о снисхожденье,

Не трогайте его». — «Растянут этот стих,

К тому же холоден». — «Он лучше всех других!» —

«Здесь фраза неясна и уточненья просит». —

«Но именно ее до неба превозносят!»

Что вы ни скажете, он сразу вступит в спор,

И остается все, как было до сих пор.

При этом он кричит, что вам внимает жадно,

И просит, чтоб его судили беспощадно…

Но это все слова, заученная лесть,

Уловка, чтобы вам свои стихи прочесть![22]

Довольный сам собой, идет он прочь в надежде,

Что пустит пыль в глаза наивному невежде, —

И вот в его сетях уже какой-то фат…

Невеждами наш век воистину богат!

У нас они кишат везде толпой нескромной —

У князя за столом, у герцога в приемной.

Ничтожнейший рифмач, придворный стихоплет,

Конечно, среди них поклонников найдет.

Чтоб кончить эту песнь, мы скажем в заключенье:

Глупец глупцу всегда внушает восхищенье.

вернуться

Малерб, Франсуа (1555–1628) — лирический поэт, сыгравший важную роль в становлении принципов классической поэтики и очищении французского языка от диалектизмов, «ученых» слов латинского и греческого происхождения и архаизмов. Ниже Буало подробно останавливается на заслугах Малерба в области поэтического мастерства, в частности метрики. В цитируемых стихах речь идет о Малербе как об авторе од, в отличие от его ученика Ракана (1589–1670), прославившегося своими пасторалями.

вернуться

Подразумевается поэт Сент-Аман, типичный представитель литературной богемы того времени, автор эпической поэмы на библейский сюжет «Спасенный Моисей» (1653), о которой Буало подробнее говорит в песни третьей. Здесь он намекает на сомнительную репутацию, которой пользовались Сент-Аман и его друг — второстепенный поэт Фаре.

вернуться

Буало имеет в виду «маринизм» — направление в итальянской поэзии начала XVII в., уделявшее преимущественное внимание внешней форме. Его зачинатель поэт Марино (1569–1625) был чрезвычайно популярен во французских аристократических салонах первой половины XVII в., и оказал большое влияние на прециозную поэзию.

вернуться

Имеется в виду драматург и поэт Жорж Скюдери, брат известной романистки. В его эпической поэме на средневековый сюжет «Аларих, или Падение Рима» (1664) описание дворца занимает пятьсот стихов, один из которых Буало иронически цитирует.

вернуться

Блестящим автором бурлескных произведений был Поль Скаррон (1610–1660). В его поэмах «Тифон, или Война гигантов» и «Вергилий наизнанку» античные боги и герои говорят нарочито сниженным, грубым языком, насыщенным натуралистическими бытовыми деталями. Жанру бурлеска Буало пытался противопоставить ироикомическую поэму «Налой», повествующую в высоком эпическом стиле о ничтожных бытовых фактах. Вопреки цитируемым строкам, бурлескный жанр надолго приобрел широкую популярность во Франции и за ее пределами. Одним из наиболее поздних образцов этого жанра является «Перелицованная Энеида» украинского поэта Котляревского (написана между 1794–1883 гг.)

вернуться

Известный в то время балаганный фарсовый актер в труппе странствующего шарлатана Мондора.

вернуться

Д’Ассуси (1604–1674) — автор бурлескных поэм в духе Скаррона («Веселый Овидий», «Суд Париса» и другие).

вернуться

Клеман Маро (1496–1544) — выдающийся французский лирик эпохи Возрождения, автор по преимуществу «малых форм»: баллад, эпиграмм, рондо и т. п. В своей поэзии воспевал чувственные радости жизни, высмеивал притворный аскетизм монахов. Снисходительное одобрение Буало относится главным образом к внешней форме стихов Маро, которым он не придает серьезного значения.

вернуться

Новый мост в Париже. Славился своими балаганами, театрами марионеток и прочими «плебейскими», с точки зрения Буало, увеселениями.

вернуться

Бребеф (1618–1661) — лирический и эпический поэт. Его вольный перевод поэмы «Фарсалия» римского поэта Лукана (I век н. э.) заслужил высокую оценку Корнеля. Буало критикует Бребефа за напыщенный тон и злоупотребление гиперболами, характерное, впрочем, и для латинского подлинника.

вернуться

Вильон, Франсуа (1431–1463) — крупнейший французский лирик конца средневековья. Несмотря на противоположность своих эстетических принципов поэтике Вильона, Буало отдает должное его таланту.

вернуться

Баллады, триолеты, рондо — мелкие лирические жанры, характеризующиеся замысловатой строфикой и системой рифм.

вернуться

Ронсар, Пьер (1524–1585) — самый выдающийся лирик французского Возрождения, возглавлявший группу поэтов под названием «Плеяда»; наиболее полно во французской поэзии отразил гуманистический идеал гармоничной человеческой личности, жизнерадостное и многогранное восприятие жизни, характерное для мироощущения эпохи Возрождения. Восторженный поклонник греческой и римской лирики, формы которой он пытался насаждать во французской поэзии. Стремился обогатить французский язык использованием диалектизмов и «ученых» слов. Эти языковые новшества были отвергнуты всей классической школой, начиная с Малерба. Резко отрицательная критика Ронсара особенно бросается в глаза на фоне снисходительно-сочувственных суждений Буало о более ранних поэтах — Вильоне и Маро.

вернуться

Депорт, Филипп (1546–1606) — придворный поэт, эпигон Ронсара и итальянской поэзии эпохи Возрождения. В своих поверхностных и манерных стихах отдал дань модному увлечению острословием, так же как и его ученик и подражатель Берто Жан (1552–1611).

вернуться

Имеется в виду Демаре де Сен-Сорлен (1595–1676) — автор христианской эпопеи «Хлодвиг» (1657). Демаре, ставший на старости лет воинствующим католиком иезуитского толка, неоднократно подвергался насмешкам Буало. Здесь намек на хвастливое заявление Демаре, будто последние песни его поэмы написаны им по наитию свыше.

вернуться

Намек на Скюдери, всегда ссылавшегося на срочный заказ, чтобы оправдать поспешность, с которой он работал. Этим современным примером Буало иллюстрирует положение, заимствованное им из «Науки поэзии» Горация.

вернуться

Эта едкая сатирическая зарисовка, свидетельствующая о писательском мастерстве Буало, перекликается по теме со знаменитой сценой с сонетом из «Мизантропа» Мольера (д.1, явл.2), а может быть, и навеяна ею.

Читать онлайн «Поэтическое искусство» автора Буало-Депрео Никола — RuLit

Стихотворный трактат Буало, запечатлевший живую борьбу — литературных направлений и взглядов своего времени, в дальнейшем был канонизован как непререкаемый авторитет, как норма эстетических вкусов и требований, на эстетику Буало опираются не только классицисты во Франции, но и сторонники доктрины классицизма в других странах, пытающиеся ориентировать свою национальную литературу на французские образцы. Это необходимо должно было привести уже во второй половине XVIII века к резкой оппозиции со стороны поборников национального, самобытного развития родной литературы, и оппозиция эта со всей силой обрушилась на поэтическую теорию Буало.

В самой Франции традиция классицизма (в особенности в области драматургии и в теории стихосложения) была устойчивее, чем где бы то ни было, и решительный бой доктрине классицизма был дан лишь в первой четверти XIX века романтической школой, отвергнувшей все основные принципы поэтики Буало: рационализм, следование традиции, строгую пропорциональность и гармоничность композиции, симметрию в построении стиха.

В России поэтическая теория Буало встретила сочувствие и интерес у поэтов XVIII века — Кантемира, Сумарокова и в особенности Тредиаковского, которому принадлежит первый перевод «Поэтического искусства» на русский язык (1752). В дальнейшем трактат Буало не раз переводился на русский язык (назовем здесь старые переводы начала XIX века, принадлежавшие Д. И. Хвостову, А. П. Буниной, и относительно новый перевод Нестеровой, сделанный в 1914 году). В советское время появился перевод I песни Д. Усова и перевод всего трактата Г. С. Пиралова под редакцией Г. А. Шенгели (1937).

Пушкин, неоднократно цитировавший «Поэтическое искусство» в своих критических заметках о французской литературе, назвал Буало в числе «истинно великих писателей, покрывших таким блеском конец XVII века».

Борьба передовой реалистической литературы и критики, прежде всего Белинского, против балласта классических догм и консервативных традиций классической поэтики не могла не сказаться в том отрицательном отношении к поэтической системе Буало, которое надолго утвердилось в русской литературе и продолжало сохраняться и после того, как борьба между классиками и романтиками давно отошла в область истории.

Советское литературоведение подходит к творчеству Буало, имея в виду ту прогрессивную роль, которую великий французский критик сыграл в становлении своей. национальной литературы, в выражении тех передовых для его времени эстетических идей. без которых невозможно было бы в дальнейшем развитие эстетики просвещения.

Поэтика Буало, при всей своей неизбежной противоречивости и ограниченности, явилась выражением прогрессивных тенденций французской литературы и литературной теории. Сохранив целый ряд формальных моментов, выработанных до него теоретиками доктрины классицизма в Италии и Франции, Буало сумел придать им внутренний — смысл, громко провозгласив принцип подчинения формы содержанию. Утверждение объективного начала в искусстве, требование подражать «природе» (пусть в урезанном и упрощенном ее понимании), протест против субъективного произвола и безудержного вымысла в литературе, против поверхностного дилетантизма, идея моральной и общественной ответственности поэта перед читателем, наконец отстаивание воспитательной роли искусства — все эти положения, составляющие основу эстетической системы Буало, сохраняют свою ценность и в наши дни, являются непреходящим вкладом в сокровищницу мировой эстетической мысли.

Вступительная статья Н. А. СИГАЛ

ПОЭТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО

Есть сочинители — их много среди нас, — Что тешатся мечтой взобраться на Парнас; Но, знайте, лишь тому, кто призван быть поэтом, Чей гений озарен незримым горним светом, Покорствует Пегас и внемлет Аполлон: Ему дано взойти на неприступный склон.

О вы, кого манит успеха путь кремнистый, В ком честолюбие зажгло огонь нечистый, Вы не достигнете поэзии высот: Не станет никогда поэтом стихоплет. Не внемля голосу тщеславия пустого, Проверьте ваш талант и трезво и сурово.

Борис Орехов — Жанр «Поэтического искусства» Буало как системное и внесистемное явление

Итак, жанр, в котором создано «Поэтическое искусство» Буало, может быть частью рационалистической системы жанров классицизма или противостоять этой системе. В некотором смысле дальнейший выбор между представленными решениями уже находится за гранью чисто научной аргументации и зависит от личных предпочтений исследователя и его готовности допустить степень иррационального в классицизме. И то и другое — повод для обширных дискуссий, далеко выходящих за рамки целей предложенного нами текста, но взгляд на «Поэтическое искусство» как на поэму обнаруживает в классическом смысле полноценные компоненты этого жанра в произведении, традиционно считавшемся более трактатом в стихах, чем собственно поэтическим произведением.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Аверинцев С. С., Андреев М. Л., Гаспаров М. Л., Гринцер П. А., Михайлов А. В. Категории поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. — М., 1994. — С. 3—38.

[2] Живов В. М. Церковнославянская литературная традиция в русской литературе XVIII в. и рецепция спора «древних» и «новых» // История культуры и поэтика. — М., 1994. — С. 63. При этом, создавая новую литературу Буало вынужденно замещал ею старую, а их сравнение не всегда может быть в пользу новой: «Буало обобщил в «Искусстве поэзии» далеко не все в классицизме и — главное — не все самое лучшее в нем. Он опустил или исказил самое значительное в творчестве Корнеля и Расина, чрезвычайно однобоко и узко воспринял Мольера, не заметил — или сделал вид, что не заметил Лафонтена» (Обломиевский Д. Французский классицизм. Очерки. — М., 1968. — С. 270).

[3] «Это не только теоретический трактат в стихах, но и обладающее высокими эстетическими достоинствами произведение художественной литературы» (Виппер Ю. Б. Буало // История всемирной литературы. — Т. 4. — М., 1987. — С. 161).

[4] См., например: «Буало стоит за гармонию между объектом и субъектом. Он отвергает какую-либо внуреннюю антагонистичность или противоречивость объективного мира» (Обломиевский Д. Французский классицизм. С. 285).

[5] Смирнов А. А. Смена направлений в русской литературе XVIII века // Освобождение от догм: История русской литературы: Состояние и пути изучения. — Т.1. — М., 1997. — С. 186.

[6] Жирмунская Н. А. Трагедии Расина // Расин Ж. Трагедии. — Новосибирск, 1977. — С. 379.

[7] Racine J. Phèdre. Texte integral. — Paris, 1995. — P. 173.

[8] Виппер Ю. Б. Буало. С. 159.

[9] Песков А. М. Буало в русской литературе XVIII — первой трети XIX в. — М., 1989. — С. 103.

[10] Там же.

[11] «Буало подчеркивает «мудрость» Горация, чей трактат «О поэтическом искусстве (Послание к Пизонам)» воспринимается французским теоретиком как основа концепции классицизма» (Лоскутникова М. Б. «Поэтическое искусство» Н. Буало в системе эстетических воззрений // XVII век: между трагедией и утопией. — Вып. I. — М., 2004. — С. 57).

[12] Oeuvres de M. Boileau-Despreaux, avec des eclaircissements historiques donnez par lui-meme (et les remarques de Brossette). — T. 1. — Geneve, 1716. — P. 324. Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страниц в круглых скобках.

[13] Буало Н. Поэтическое искусство. — М., 1957. — С. 83. Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страниц в круглых скобках.

[14] «В действительности имя П<ана>. происходит из индоевропейского корня pus-, paus, «делать плодородным», что соответствует истинным функциям этого божества и сближает его с Дионисом. Вместе с сатирами и силенами П<ан>. в числе демонов стихийных плодоносных сил земли входит в свиту Диониса». Мифы народов мира: Энциклопедия. — Т. 2.: К-Я. — М., 2000. — С. 279.

Никола Буало-Депрео «Поэтическое искусство»

Российский Университет  Дружбы Народов

 

Филологический факультет

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Реферат на тему:

Никола Буало-Депрео «Поэтическое искусство»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                                                       Страна: Россия

 

                                                                                                        Группа: ФЖБ-13

                                                                            

                                                                             Выполнила: Щербакова Наталья

                                                                               

                                                                                Преподаватель: Чистяков А.В.

 

 

 

 

Москва 2012

Содержание:

 

 

 

 

 

 

 

  1. Введение
  2. Песнь первая
  3. Песнь вторая
  4. Песнь третья
  5. Песнь четвертая
  6. Заключение

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Введение.

 

Никола Буало-Депрео (1 ноября 1636- 13 марта 1711) был французским поэтом, критиком и теоретиком классицизма. Буало получил основательное научное образование, изучал сначала правоведение и богословие, но потом исключительно предался изящной словесности. На этом поприще он уже рано приобрел известность своими «Сатирами». В 1677 году Людовик XIV назначил его своим придворным историографом, сохранив своё расположение к Буало, несмотря на смелость его сатир. Но выдающимся значением в истории французской литературы Буало обязан своей дидактической поэме в 4-х песнях: «L’art poétique» (Поэтическое искусство), которая является наиболее полным выражением положений ложно-, или новоклассической школы. Творчество Буало, обобщившего в своей поэтике ведущие тенденции национальной литературы своего времени, пришлось на вторую половину 17 века. В этот период во Франции завершается процесс становления и укрепления централизованной государственной власти, абсолютная монархия достигает апогея своего могущества. Это укрепление централизованной власти, совершавшееся ценой жестоких репрессий, сыграло тем не менее прогрессивную роль в становлении единого национального государства и в становлении общенациональной французской культуры и литературы. По выражению Карла Маркса, во Франции абсолютная монархия выступает «в качестве цивилизующего центра, в качестве основоположника национального единства».

Итак, самое знаменитое сочинение Буало — поэма-трактат в четырех песнях «Поэтическое искусство» (фр. «L’art poétique») — представляет собой подведение итогов эстетики классицизма. В поэме Буало исходит из убеждения, что в поэзии, как и в других сферах жизни, выше всего должен быть поставлен разум, которому должны подчиниться фантазия и чувство. Как по форме, так и по содержанию поэзия должна быть общепонятна, но легкость и доступность не должны переходить в пошлость и вульгарность, стиль должен быть изящен, высок, но, в то же время, прост и свободен от вычурности и трескучих выражений. Рационалистический анализ и обобщение помогают выделить самое стойкое и закономерное в окружающем сложном мире, отвлекаются от случайного, второстепенного ради закономерного и главного — в этом историческая заслуга и глубоко прогрессивная роль классической эстетики, ее ценность для нас. Но вместе с тем классическое искусство в поисках всеобщего утрачивало связь с конкретной жизнью, с ее реальными, исторически изменчивыми формами.

Если Аристотель в своей поэтике  разъясняет живые нормы искусства, которым оно подчиняется, предъявляет  требования к литературному творчеству, то Буало ведет борьбу с литературными направлениями, враждебными классицизму, критикуя их в жанре сатиры. Одним из враждебных классицизму течений была так называемая «прециозность» — явление, относящееся в такой же мере к истории литературы, как и к истории нравов. Это была вычурная поэзия аристократических салонов, которая представляла собой лирические эпиграммы, загадки, всякого рода стихи «на случай», обычно любовного содержания, а также галантно-психологический роман. Пренебрегая сколько-нибудь глубоким содержанием, прециозные поэты изощрялись в оригинальности языка и стиля, широко использовали описательные перифразы, замысловатые метафоры и сравнения, игру словами и понятиями. Безыдейность и узость тематики, установка на небольшой избранный круг «посвященных» привела к тому, что вычурные обороты, претендовавшие на изысканность и оригинальность, превратились в собственную противоположность — стали шаблонными штампами, образовали особый пошловатый салонный жаргон. Другим течением, враждебным классицизму была так называемая бурлескная литература. В отличие от прециозной, она отвечала интересам гораздо более широкого, демократического круга читателей, нередко смыкаясь с политическим и религиозным вольнодумством. Если прециозная литература стремилась увести читателя в вымышленный мир утонченных возвышенных чувств, отрешенных от всякой реальности, то бурлеск намеренно возвращал его к реальной жизни, снижал и высмеивал все возвышенное, низводя героику до уровня будней, ниспровергал все авторитеты и прежде всего — освященный веками авторитет античности. Излюбленным жанром бурлескных авторов была пародия на высокие произведения классической поэзии, например на «Энеиду» Вергилия. Заставляя богов и героев говорить простым и грубым языком, бурлескные поэты по сути дела стремились принизить классическую традицию — тот «незыблемый», «вечный» идеал прекрасного, подражать которому призывали сторонники классической доктрины. И Буало в «Поэтическом искусстве» зачастую объединяет в своих оценках народный фарс, средневековую поэзию и современный бурлеск, считая все это проявлениями одного и того же ненавистного ему «плебейского» начала.

Буало начал свою литературную деятельность как поэт-сатирик. Поставив в своих  стихотворных сатирах общие морально-этические  проблемы. Он останавливается, в частности, на моральном облике и общественном положении писателя и иллюстрирует его многочисленными ссылками на современных поэтов. Это сочетание общих проблем с остроактуальными, конкретными оценками современной литературы осталось характерной чертой творчества Буало до самых последних лет его жизни и с особой яркостью и полнотой сказалось в его главном произведении — «Поэтическом искусстве».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Песнь первая.

Создавая свою эстетическую теорию, Буало имел в виду прежде всего  своих современников — читателей  и авторов; он писал для них  и о них. В первой части «Поэтического искусства» Буало  выступает против нового веяния, новой моды на поэзию. Он говорит о том, что не каждый, кто мнит себя поэтом, достоин этого звания,  поскольку для этого нужен талант, поэт должен быть наделен даром свыше:

«Взирая на Парнас, напрасно рифмоплет

В художестве стиха достигнуть мнит высот,

Коль он не озарен с небес незримым светом,

Когда созвездьями он не рожден поэтом:

Таланта скудостью стеснен он каждый час»

Также Буало призывает взвешивать «ум и силы» прежде чем браться  за поэзию, поскольку это трудный, тернистый путь.

В первой части Буало высказывает  основное требование — следовать  разуму, — общее для всей классической эстетики XVII века. Следовать разуму — это значит прежде всего подчинить форму содержанию, научиться мыслить ясно, последовательно и логично:

«Так пусть же будет смысл всего дороже вам, 

Пусть блеск и красоту лишь он дает стихам!

Обдумать надо мысль и лишь потом  писать. 

Пока неясно вам, что вы сказать  хотите, 

Простых и точных слов напрасно не ищите…»

Увлечение изысканной формой как чем-то самодовлеющим, погоня за рифмой в ущерб смыслу приводят к затемнению содержания, а следовательно, лишают поэтическое произведение ценности и значения:

«Будь то в трагедии, эклоге иль  в балладе,                                                                                  Но рифма не должна со смыслом жить в разладе;  
Меж ними ссоры нет и не идет борьба: Он — властелин ее, она — его раба»

Организующая направляющая роль разума должна чувствоваться и в композиции, в гармоничном соотношении разных частей:

«Поэт обдуманно все должен разместить,

Начало и конец в поток  единый слить

И, подчинив слова своей бесспорной власти,

Искусно сочетать разрозненные части»

 

У Буало все подчинено содержанию, разумному смыслу, излишние мелочи, отвлекающие от основной мысли или сюжета, перегруженные деталями описания, напыщенные гиперболы и эмоциональные метафоры — все это противоречит рационалистической ясности и стройности, характерной для классического искусства:

«Остерегайтесь же пустых перечислений,

Ненужных мелочей и длинных отступлений!

 Излишество в стихах и  плоско и смешно:

Мы им пресыщены, нас тяготит  оно.

 Не обуздав себя, поэт писать  не может»

Также в песни первой Буало осуждает бурлеск и восстает против его пошлости:

«Чуждайтесь низкого: оно всегда уродство;

В простейшем стиле все ж должно быть благородство.

Рассудку вопреки стиль площадной, бурлеск,

Пленяя новизной, слепя, явил нам  блеск;

Плодя безвкусицу свои острот вульгарных,

Ворвался на Парнас жаргон рядов  базарных»

В конце песни первой Буал вновь возвращается к теме таланта поэта. Подчеркивает, что поэт должен владеть красивым языком ( «Не зная языка, достойнейший поэт писакой выглядит, — другого слова нет») и неторопливостью, ведь поэзия требует труда и кропотливости: «Творите, не спеша, хоть гонят вас приказом,

                                   Не хвастайте, что стих у  вас родится разом:

                                  Бег торопливых строк, случайных  рифм союз 

                                   Являют не талант, а только скверный вкус» .

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Песнь вторая.

В песне второй Буало подробно останавливается  на стилистической и языковой стороне  таких форм, как идиллия, элегия, ода, сонет, эпиграмма, баллада и лишь вскользь касается их содержания, которое он считает само собой разумеющимся и по традиции раз навсегда определенным.

«Элегия сильна лишь чувством непритворным.  
Стремится ода ввысь, к далеким кручам горным,

И там дерзания и мужества полна,  
С богами говорит как равная она.

Пусть в Оде пламенной причудлив мысли ход,  
Но этот хаос в ней — искусства зрелый плод.

Блистательный Сонет поэтам непокорен:  
То тесен чересчур, то чересчур просторен.

Стих Эпиграммы сжат, но правила легки:  
В ней иногда всего острота в две строки.

Затейливостью рифм нам нравится Баллада»

Исключение он делает лишь для жанра, наиболее близкого ему самому, — для сатиры, которой посвящено больше всего места во II песне и чье содержание он рассматривает.

И не удивительно: из всех перечисленных  им лирических жанров сатира — единственный, имеющий объективное общественное содержание. Автор выступает здесь не как выразитель своих личных чувств и переживаний, — которые, по мнению Буало, не представляют сколько-нибудь значительного интереса, — а как судья общества, нравов, как носитель объективной истины:

«Не злобу, а добро стремясь посеять в мире,

Являет истина свой чистый лик в  Сатире»

Как видим, Буало отступает от традиционной классической иерархии жанров, согласно которой сатира относится к числу  «низких», а ода — к числу  «высоких». Торжественная ода, воспевающая воинские подвиги героев или триумфы победителей, по своему содержанию стоит вне той основной этической проблематики, которая прежде всего важна и интересна для Буало в литературе. Поэтому она представляется ему менее нужным для общества жанром, чем сатира, бичующая «ленивых бездельников» и «кичливых богачей».

.

 

 

 

                                                 Песнь третья.

Третья часть, наиболее обширная, посвящена  анализу трагедии, эпопеи и комедии. Буало анализирует эти жанры  с точки зрения оказания морального и нравственного влияния литературы на людей. Он пишет, что обаяние трагедии должно быть в том, чтобы страданиями, которые в ней показаны, она задевала людей за живое. Ее герои должны «нравится» и «трогать». Ведь по-настоящему взволновать и растрогать могут только такие герои, которые вызывают сочувствие, «нравятся» зрителю, несмотря на свою трагическую вину. Герои должны вызывать сострадания, пробуждать светлые чувства в читателе. И, как писал Аристотель в своей поэтике, трагедия, вызывающая сострадание, очищает от пороков. Буало обращается к создателем трагедий:

«Но если доблестный и благородный  пыл  
Приятным ужасом сердца не захватил  
И не посеял в них живого состраданья,  
Напрасен был ваш труд и тщетны все старанья!»

Путем тончайшего «психологического  анализа поэт может и должен, по мнению Буало, раскрыть перед зрителем душевную вину героя, изнемогающего под ее бременем. Но этот анализ должен свести самые неистовые, чудовищные страсти и порывы к простым, общечеловеческим, общепонятным, приблизить трагического героя к зрителю, сделав его объектом живого, непосредственного сочувствия и сострадания. Идеалом такой „трагедии сострадания“, основанной на психологическом анализе, была для Буало трагедия Расина.

Проблема образного воплощения действительности является центральной  в эстетической теории Буало. В этой связи особое значение приобретает  вопрос о соотношении реального  факта и художественного вымысла, вопрос, который Буало решает как последовательный рационалист, проводя грань между категориями правды и правдоподобия):

«Невероятное растрогать неспособно.

Пусть правда выглядит всегда правдоподобно…»

 

В этом он расходится с Аристотелем, который допускал ложь в искусстве, если она не мешает изображению, и считал невозможным изобразить одно и то же действие разными поэтами одинаково, поскольку у каждого свои взгляды, своя манера изображения. Аристотель писал: «Поэт должен изображать людей или вещи как есть, или как о них говорят и думают, или какими они должны быть». Тем не менее Буало и Аристотель сходились в том, что идеализм в искусстве не должен противоречить правде характеров. Буало писал:

Никола Буало-Депрео — Поэтическое искусство читать онлайн

Вместе с тем непримиримая позиция Буало в борьбе за прогрессивную национальную литературу против реакционных сил общества, в частности поддержка, оказанная им в свое время Мольеру и позднее — Расину, решительный отпор третьестепенным писателям, за спиной которых скрывались порой весьма влиятельные лица, — создали критику множество опасных врагов как среди литературной клики, так и в аристократических салонах. Немалую роль сыграли и смелые, «вольнодумные» выпады в его сатирах, направленные Непосредственно против высшей знати, иезуитов великосветских ханжей. Так, в V сатире Буало клеймит «пустую, тщеславную, праздную знать, кичащуюся заслугами предков и чужими доблестями», и противопоставляет наследственным дворянским привилегиям третьесословную идею «личного благородства».

Враги Буало не останавливались в своей борьбе против него ни перед чем — разъяренные аристократы грозились наказать дерзкого буржуа палочными ударами, церковные мракобесы требовали его сожжения на костре, ничтожные литераторы изощрялись в оскорбительных пасквилях.

В этих условиях единственную гарантию и защиту от преследований могло дать поэту только покровительство самого короля. — и Буало счел благоразумным воспользоваться им, тем более что его боевой сатирический пафос и критика никогда не имели специально политической направленности. По своим политическим взглядам Буало, как и подавляющее большинство его современников, был сторонником абсолютной монархии, в отношении которой он долгое время питал оптимистические иллюзии.

С начала 1670-х годов Буало становится человеком, близким ко двору, а в 1677 году король назначает его вместе с Расином, своим официальным историографом — своего рода демонстративный жест высочайшего благоволения к двум буржуа, в значительной мере обращенный к старой, все еще оппозиционно настроенной знати.

К чести обоих поэтов нужно сказать, что их миссия как историков царствования «короля-солнца» так и осталась невыполненной. Многочисленные военные кампании Людовика XIV, агрессивные, разорительные для Франции, а с 1680-х годов к тому же и неудачные, не могли вдохновить Буало, этого поборника здравого смысла, ненавидевшего войну, как величайшую нелепость и бессмысленную жестокость, и заклеймившего в VIII сатире гневными словами завоевательные мании монархов.

С 1677 по 1692 год Буало не создает ничего нового. Его творчество, развивавшееся до сих пор в двух направлениях — сатирическом и литературно-критическом — утрачивает свою почву современная литера тура, служившая источником и материалом его критики. и эстетической теории, переживает глубокий кризис. После смерти Мольера (1673) и ухода из театра Расина (в связи с провалом «Федры» в 1677 году) основной жанр французской литературы — драматургия — оказался обезглавленным. На первый план выступают третьестепенные фигуры, в свое время интересовавшие Буало только как объекты сатирических выпадов и борьбы, когда нужно было расчищать путь подлинно крупным и значительным писателям.

С другой стороны, постановка более широких морально-общественных проблем становилась невозможной в условиях гнетущего деспотизма и реакции 1680-х годов. Наконец, известную роль в этот период религиозных гонений должны были сыграть и давние дружеские связи Буало с идейными вождями янсенизма, с которыми, в отличие от Расина, Буало никогда не порывал. Далекий по своему складу мыслей от всякого религиозного сектантства и ханжества, Буало относился с бесспорным сочувствием к некоторым моральным идеям янсенистов, ценил в их учении высокую этическую принципиальность, особенно выделявшуюся на фоне развращенных нравов двора и лицемерной беспринципности иезуитов. Между тем всякое открытое выступление в защиту янсенистов, хотя бы по моральным вопросам, было невозможно. Писать же в духе официального направления Буало не хотел.

Тем не менее в начале 1690-х годов он прерывает свое пятнадцатилетнее молчание и пишет еще три послания и три сатиры (последняя из которых, XII, направленная непосредственно против иезуитов была впервые напечатана лишь через шестнадцать лет. уже после смерти автора). Написанный в эти же годы теоретический трактат «Размышления о Лонгине» является, плодом долгой и острой полемики, которая была начата в 1687 году во Французской Академии Шарлем Перро в защиту новой литературы и получила название «Спор древних и новых». Здесь Буало выступает решительным сторонником античной литературы и пункт за пунктом опровергает нигилистическую критику Гомера в работах Перро и его приверженцев.

Последние годы Буало были омрачены тяжкими недугами. После смерти Расина (1699), с которым его связывали многолетняя личная я творческая близость, Буало остался в полном одиночестве. Литература, в создании которой он принимал деятельное участие, стала классикой, его собственная поэтическая теория, рождавшаяся в активной, напряженной борьбе, стала застывшей догмой в руках педантов и эпигонов.

Новые пути и судьбы родной литературы еще только смутно и подспудно намечались в эти первые годы нового столетия, а то, что лежало на поверхности, было удручающе пустым, безыдейным и бездарным Буало умер в 1711 году, накануне выступления первых просветителей, но он целиком принадлежит великой классической литературе XVII века, которую он первый сумел оценить по заслугам, поднять на щит и теоретически осмыслить в своем «Поэтическом искусстве».

К моменту вступления Буало в литературу классицизм во Франции уже успел утвердиться и стать ведущим направлением Творчество Корнеля определило пути развития национального театра, а дискуссия, возникшая вокруг его «Сида», послужила толчком к разработке целого ряда положений классической эстетики. Тем не менее, несмотря на большое количество теоретических работ, дававших отдельные вопросы поэтики, ни одна из них не дала обобщенного и полного выражения классической доктрины на материале современной французской литературы, не заострила те полемические моменты, которые противопоставляли классицизм другим литературным течениям эпохи Это сумел сделать только Буало, и в этом его неотъемлемая историческая заслуга.

Формирование классицизма отражает процессы, совершавшиеся во французском обществе в середине 17 века. С ними связан тот дух строгой регламентации, дисциплины, незыблемого авторитета, который являлся руководящим принципом классической эстетики.

Незыблемым, непререкаемым и универсальным авторитетом был для классицистов человеческий разум, а его идеальным выражением в искусстве представлялась классическая древность. В героике древнего мира, освобожденной от конкретно-исторической и бытовой реальности, теоретики классицизма видели высшую форму отвлеченного и обобщенного воплощения действительности. Отсюда вытекает одно из основных требований классической поэтики — следование античным образцам, в выборе фабулы и героев для классической поэзии (в особенности для ее основного жанра — трагедии) характерно многократное использование одних и тех же традиционных образов и сюжетов, почерпнутых из мифологии и истории древнего мира.

Читать дальше

Глава 11. Творчество Никола Буало. История зарубежной литературы XVII века

Глава 11. Творчество Никола Буало

В литературе зрелого классицизма творчеству и личности Буало принадлежит особое место. Его друзья и единомышленники — Мольер, Лафонтен, Расин — оставили непревзойденные образцы ведущих классических жанров — комедии, басни, трагедии, сохранившие силу художественного воздействия вплоть до наших дней. Буало работал в жанрах, которые по самой своей природе были не столь долговечными. Его сатиры и послания, остро злободневные, подсказанные литературной жизнью и борьбой тех лет, с течением времени потускнели. Однако главное произведение Буало — стихотворный трактат «Поэтическое искусство», обобщивший теоретические принципы классицизма, не утратил значения и поныне. В нем Буало подвел итог литературному развитию предшествующих десятилетий, сформулировал свои эстетические, нравственные и общественные позиции и свое отношение к конкретным направлениям и писателям своего времени.

Никола Буал?-Депре? (Nicolas Boileau-Despr?aux, 1636–1711) родился в Париже в семье состоятельного буржуа, адвоката, чиновника парижского парламента. Биография его не отмечена никакими примечательными событиями. Как и большинство молодых людей того времени, он получил образование в иезуитском коллеже, затем изучал в Сорбонне богословие и право, однако не испытывал никакого влечения ни к юридической, ни к духовной карьере. Оказавшись после смерти отца материально независимым, Буало мог целиком посвятить себя литературе. Ему не нужно было, подобно многим поэтам того времени, искать богатых покровителей, писать им стихи «на случай», заниматься литературной поденщиной. Он мог достаточно свободно выражать свои мнения и оценки, и их откровенность и резкость довольно скоро определили круг его друзей и врагов.

Первые стихотворения Буало появились в печати в 1663 г. Среди них обращают на себя внимание «Стансы к Мольеру» по поводу комедии «Урок женам». В ожесточенной борьбе, развернувшейся вокруг этой пьесы, Буало занял совершенно недвусмысленную позицию: он приветствовал комедию Мольера как проблемное произведение, ставящее глубокие нравственные вопросы, увидел в ней воплощение классической формулы Горация «поучать развлекая». Это отношение к Мольеру Буало пронес сквозь всю жизнь, неизменно принимая его сторону против могущественных врагов, преследовавших великого комедиографа. И хотя не все в творчестве Мольера отвечало его художественным вкусам, Буало понял и оценил вклад, внесенный автором «Тартюфа» в национальную литературу.

На протяжении 1660-х годов Буало выпускает в свет девять стихотворных сатир. Тогда же он пишет пародийный диалог в манере Лукиана «Герои романов» (опубл. в 1713 г.). Используя сатирическую форму «Диалогов мертвых» Лукиана, Буало выводит псевдоисторических героев прециозных романов (см. гл. 6), оказавшихся в царстве мертвых лицом к лицу с судьями подземного царства — Плутоном и Миносом и с мудрецом Диогеном. Древние недоумевают по поводу странных и неуместных речей и поступков Кира, Александра Македонского и других героев романов, они потешаются над их слащавой и жеманной манерой выражаться, надуманными чувствами. В заключение появляется героиня поэмы Шаплена «Девственница» — Жанна д’Арк, с трудом произносящая тяжеловесные косноязычные, лишенные смысла стихи престарелого поэта. Выпад против жанра романа Буало повторит в более сжатой и точной форме в «Поэтическом искусстве».

С начала 1660-х годов его связывала тесная дружба с Мольером, Лафонтеном и особенно Расином. В эти годы его авторитет как теоретика и литературного критика является уже общепризнанным.

Непримиримая позиция Буало в борьбе за утверждение большой проблемной литературы, защита Мольера и Расина от травли и интриг со стороны третьестепенных писателей, за спиной которых нередко скрывались весьма влиятельные лица, создали критику множество опасных врагов. Представители знати не могли простить ему выпадов против аристократической спеси в его сатирах, иезуиты и ханжи — сатирических зарисовок наподобие мольеровского Тартюфа. Особой остроты этот конфликт достиг в связи с интригой, затеянной против «Федры» Расина (см. гл. 8). Единственную защиту в этой ситуации могло обеспечить Буало покровительство короля, считавшегося с его мнением в литературных вопросах и благоволившего к нему. Людовик XIV склонен был противопоставить «своих людей», незнатных и многим ему обязанных, строптивой аристократии. Еще с начала 1670-х годов Буало становится близким ко двору человеком. В эти годы он, помимо «Поэтического искусства», публикует девять посланий, «Трактат о прекрасном» и ироикомическую поэму «Налой» (1678).

В 1677 г. Буало получает вместе с Расином почетную должность королевского историографа. Однако именно с этого момента заметно падает его творческая активность. И это объясняется не столько его новыми официальными обязанностями, сколько общей атмосферой тех лет. Ушел из жизни Мольер, перестал писать для театра Расин, в негласной опале был Лафонтен. Им на смену литература 1680-х годов не выдвинула сколько-нибудь достойных преемников. Зато процветали эпигоны и писатели второго сорта. Во всех областях жизни все более давал себя знать деспотический режим; усилилось влияние иезуитов, которых Буало всю жизнь ненавидел, жестокие гонения обрушились на янсенистов, с которыми его связывали давние дружеские узы и уважение к их нравственным принципам. Все это делало невозможной ту относительно свободную и смелую критику нравов, с которой Буало выступил в своих первых сатирах. Пятнадцатилетнее молчание поэта почти в точности совпадает с перерывом в творчестве Расина и является характерным симптомом духовной атмосферы этих лет. Лишь в 1692 г. он возвращается к поэзии и пишет еще три сатиры и три послания. Последняя, XII сатира (1695) с подзаголовком «О двусмыслице», направленная против иезуитов, была напечатана уже после смерти автора, в 1711 г. В 1690-е годы написан также теоретический трактат «Размышления о Лонгине» — плод полемики, начатой Шарлем Перро в защиту современной литературы (см. гл. 13). В этой полемике Буало выступил решительным сторонником древних авторов.

Последние годы Буало были омрачены тяжкими недугами и одиночеством. Он намного пережил своих друзей, создателей блестящей национальной литературы, в формировании которой принял такое деятельное участие. Его собственная теория, созданная в напряженной борьбе, постепенно превращалась в руках педантов и эпигонов в застывшую догму. А ростки новой литературы, которой предстояло дать пышные всходы в наступающем веке Просвещения, не попали в поле его зрения, остались ему неизвестны и недоступны. На склоне лет он оказался в стороне от живого литературного процесса.

Буало вступил в литературу как поэт-сатирик. Его образцами были римские поэты — Гораций, Ювенал, Марциал. Нередко он заимствует у них нравственную, общественную или просто бытовую тему (например в III и VII сатирах) и наполняет ее современным содержанием, отражающим характеры и нравы его эпохи. В «Рассуждении о сатире» (напечатано вместе с IX сатирой в 1668 г.) Буало, ссылаясь на пример римских поэтов, отстаивает право на личную сатиру, направленную против конкретных, всем известных людей, иногда выступающих у него под собственным именем, иногда под прозрачными псевдонимами. Именно так он поступал и в сатирах, и в «Поэтическом искусстве». Кроме римских классиков у Буало был образец и предшественник и в национальной литературе — поэт-сатирик Матюрен Ренье (1573–1613). Буало в своих сатирах продолжает многие темы Ренье, публицистические и бытовые, но в отличие от более свободной манеры Ренье, широко пользовавшегося приемами гротеска и буффонады, трактует свой предмет в строгом классическом стиле.

Главные темы сатир Буало — суетность и бессодержательность столичной жизни (сатиры I и VI), чудачества и заблуждения людей, поклоняющихся выдуманным ими же кумирам — богатству, суетной славе, светской репутации, моде (сатира IV). В III сатире описание званого обеда, на котором должны присутствовать модные знаменитости (Мольер, который будет читать «Тартюфа»), служит поводом для иронической обрисовки целой вереницы персонажей, выдержанной в духе мольеровских комедий. Особо следует выделить V сатиру, ставящую в обобщенном плане тему благородства — подлинного и мнимого. Сословной спеси аристократов, кичащихся древностью рода и «благородным происхождением», Буало противопоставляет благородство души, нравственную чистоту и силу разума, которые присущи истинно благородному человеку. Эта тема, лишь изредка появляющаяся в литературе XVII в., столетием позже станет одной из главных в литературе Просвещения. Для Буало, человека третьего сословия, оказавшегося силой обстоятельств вхожим в среду высшей знати, эта тема имела и общественное, и личное значение.

Многие сатиры Буало ставят чисто литературные вопросы (например, сатира II, посвященная Мольеру). Они пестрят именами современных авторов, которых Буало подвергает резкой, порой уничтожающей критике: это прециозные поэты с их жеманностью, бессодержательностью, вычурностью; это бесшабашная литературная богема, не считающаяся с нормами «хорошего вкуса», приличий, широко пользующаяся вульгарными словечками и выражениями, наконец, это ученые педанты с их тяжеловесным слогом. Во II сатире, трактующей, казалось бы, чисто формальную проблему — искусство рифмовать, впервые звучит одна из основных мыслей «Поэтического искусства» — в поэзии смысл, разум должен господствовать над рифмой, а не «покорствовать ей».

Сатиры Буало написаны стройным и гармоничным александрийским стихом с цезурой посередине, в форме непринужденной беседы с читателем. Нередко они включают элементы диалога, своеобразные драматические сценки, в которых проступают наброски характеров, социальный типаж, обрисованный лаконично и метко. Но временами голос автора поднимается до высокого риторического обличения пороков.

Особое место в творчестве Буало занимает ироикомическая поэма «Налой». Она была задумана в противовес бурлескной поэме, которую Буало считал оскорблением хорошего вкуса. В предисловии к «Налою» он пишет: «Это новый бурлеск, который я создал на нашем языке; вместо того, другого бурлеска, где Дидона и Эней говорят как базарные торговки и крючники, здесь часовщик и его жена изъясняются как Дидона и Эней». Иными словами, комический эффект и здесь возникает из несоответствия предмета и стиля изложения, но их соотношение прямо противоположно бурлескной поэме: вместо снижения и вульгаризации высокой темы Буало повествует в напыщенном торжественном стиле о незначительном бытовом происшествии. Ссора между ключарем и псаломщиком собора Парижской богоматери по поводу места, где должен стоять налой, описывается высоким слогом, с соблюдением традиционных жанровых и стилистических особенностей ироикомической поэмы. Хотя Буало и подчеркивает новизну своей поэмы для французской литературы, он и в этом случае опирается на образцы — античный («Война мышей и лягушек») и итальянский («Похищенное ведро» Алессандро Тассони, 1622). Упоминания об этих поэмах встречаются в тексте «Налоя». Бесспорно, в поэме Буало наличествуют элементы пародии на выспренний эпический стиль, возможно направленные против опытов современной эпической поэмы, которые подверглись суровой критике в «Поэтическом искусстве». Но эта пародия, в отличие от бурлескной поэмы, не затрагивала самих основ класси-цистской поэтики, поставившей решительный заслон «вульгарному» языку и стилю. «Налой» послужил жанровым образцом для ироикомических поэм XVIII в. (например, «Похищение локона» Александра Попа).

Над главным своим произведением «Поэтическое искусство» Буало работал пять лет. Следуя «Науке поэзии» Горация, он изложил свои теоретические принципы в стихотворной форме — легкой, непринужденной, порой шутливой и остроумной, порой язвительной и резкой. Для стиля «Поэтического искусства» характерна отточенная лаконичность и афористичность формулировок, естественно ложащихся в александрийский стих. Многие из них стали крылатыми словами. У Горация почерпнуты и отдельные положения, которым Буало придавал особенно важное значение, считая их «вечными» и универсальными. Однако он сумел применить их к современному состоянию французской литературы, поставить их в центр споров, которые велись в критике тех лет. Каждый тезис Буало подкрепляется конкретными примерами из современной поэзии, в редких случаях — образцами, достойными подражания.

«Поэтическое искусство» делится на четыре песни. В первой перечисляются общие требования, предъявляемые к истинному поэту: талант, правильный выбор своего жанра, следование законам разума, содержательность поэтического произведения.

Так пусть же будет смысл всего дороже вам,

Пусть блеск и красоту лишь он дает стихам![15]

Отсюда Буало делает вывод: не увлекаться внешними эффектами («пустой мишурой»), чрезмерно растянутыми описаниями, отступлениями от основной линии повествования. Дисциплина мысли, самоограничение, разумная мера и лаконизм — эти принципы Буало отчасти почерпнул у Горация, отчасти в творчестве своих выдающихся современников и передал их следующим поколениям как непреложный закон. В качестве отрицательных примеров он приводит «разнузданный бурлеск» и преувеличенную, громоздкую образность барочных поэтов. Обращаясь к обзору истории французской поэзии, он иронизирует над поэтическими принципами Ронсара и противопоставляет ему Малерба:

Но вот пришел Малерб и показал французам

Простой и стройный стих, во всем угодный музам.

Велел гармонии к ногам рассудка пасть

И, разместив слова, удвоил тем их власть.

В этом предпочтении Малерба Ронсару сказалась избирательность и ограниченность классицистского вкуса Буало. Богатство и разнообразие языка Ронсара, его смелое поэтическое новаторство представлялись ему хаосом и ученым «педантизмом» (т. е. чрезмерным заимствованием «ученых» греческих слов). Приговор, вынесенный им великому поэту Ренессанса, оставался в силе до начала XIX в., пока французские романтики не «открыли» для себя вновь Ронсара и других поэтов Плеяды, и сделали их знаменем борьбы против окостеневших догм классицистской поэтики.

Вслед за Малербом Буало формулирует основные правила стихосложения, надолго закрепившиеся во французской поэзии: запрещение «переносов» (enjambements), т. е. несовпадения конца строки с концом фразы или ее синтаксически завершенной части, «зиянья», т. е. столкновения гласных в соседствующих словах, скопления согласных и т. п. Первая песнь завершается советом прислушиваться к критике и быть требовательным к себе.

Вторая песнь посвящена характеристике лирических жанров — идиллии, эклоги, элегии и др. Называя в качестве образцов древних авторов — Феокрита, Вергилия, Овидия, Тибулла, Буало высмеивает фальшивые чувства, надуманные выражения и банальные штампы современной пасторальной поэзии. Переходя к оде, он подчеркивает ее высокое общественно значимое содержание: воинские подвиги, события государственной важности. Вскользь коснувшись малых жанров светской поэзии — мадригалов и эпиграмм — Буало подробно останавливается на сонете, который привлекает его своей строгой, точно регламентированной формой. Подробнее всего он говорит о сатире, особенно близкой ему как поэту. Здесь Буало отступает от античной поэтики, относившей сатиру к «низким» жанрам. Он видит в ней наиболее действенный, общественно активный жанр, способствующий исправлению нравов:

Не злобу, а добро стремясь посеять в мире,

Являет истина свой чистый лик в сатире.

Напоминая о смелости римских сатириков, обличавших пороки сильных мира сего, Буало особо выделяет Ювенала, которого берет себе на образец. Признавая заслуги своего предшественника Матюрена Ренье, он, однако, ставит ему в вину «бесстыдные, непристойные слова» и «скабрезности».

В целом лирические жанры занимают в сознании критика явно подчиненное место по сравнению с крупными жанрами — трагедией, эпопеей, комедией, которым посвящена третья, наиболее важная песнь «Поэтического искусства». Здесь обсуждаются узловые, принципиальные проблемы поэтической и общеэстетической теории и прежде всего проблема «подражания природе». Если в других частях «Поэтического искусства» Буало следовал в основном Горацию, то здесь он опирается на Аристотеля.

Буало начинает эту песнь с тезиса об облагораживающей силе искусства:

Порою на холсте дракон иль мерзкий гад

Живыми красками приковывает взгляд,

И то, что в жизни нам казалось бы ужасным,

Под кистью мастера становится прекрасным.

Смысл этого эстетического преображения жизненного материала в том, чтобы вызвать у зрителя (или читателя) сочувствие к трагическому герою, даже виновному в тяжком преступлении:

Так, чтобы нас пленить, Трагедия в слезах

Ореста мрачного рисует скорбь и страх,

В пучину горестей Эдипа повергает

И, развлекая нас, рыданья исторгает.

Идея облагораживания природы у Буало совсем не означает ухода от темных и страшных сторон действительности в замкнутый мир красоты и гармонии. Но он решительно выступает против любования преступными страстями и злодействами, подчеркивания их «величия», как это нередко случалось в барочных трагедиях Корнеля и обосновывалось в его теоретических сочинениях. Трагизм реальных жизненных конфликтов, какова бы ни была его природа и источник, должен всегда нести в себе нравственную идею, способствующую «очищению страстей» («катарсису»), в котором Аристотель видел цель и назначение трагедии. А это может быть достигнуто лишь путем этического оправдания героя, «преступного поневоле», раскрытия его душевной борьбы с помощью тончайшего психологического анализа. Только таким образом можно воплотить в отдельном драматическом характере общечеловеческое начало, приблизить его «исключительную судьбу», его страдания к строю мыслей и чувств зрителя, потрясти и взволновать его. Несколькими годами позже Буало вернулся к этой мысли в VII послании, обращенном к Расину после провала «Федры». Тем самым эстетическое воздействие в поэтической теории Буало неразрывно слито с этическим.

С этим связана и другая узловая проблема поэтики классицизма — проблема правды и правдоподобия. Буало решает ее в духе рационалистической эстетики, продолжая и развивая линию, намеченную теоретиками предшествующего поколения — Шапленом, главным критиком «Сида» (см. гл. 7) и аббатом д’Обиньяком, автором книги «Театральная практика» (1657). Буало проводит грань между правдой, под которой понимает реально совершившийся факт или историческое событие, и художественным вымыслом, созданным по законам правдоподобия. Однако, в отличие от Шаплена и д’Обиньяка, Буало считает критерием правдоподобия не привычное, общепринятое мнение, а вечные универсальные законы разума. Фактическая достоверность не тождественна художественной правде, которая необходимо предполагает внутреннюю логику событий и характеров. Если между эмпирической правдой реального события и этой внутренней логикой возникает противоречие, зритель отказывается принять «правдивый», но неправдоподобный факт:

Невероятное растрогать неспособно,

Пусть правда выглядит всегда правдоподобно.

Мы холодны душой к нелепым чудесам,

И лишь возможное всегда по вкусу нам.

Понятие правдоподобного в эстетике Буало тесно связано с принципом обобщения: не единичное событие, судьба или личность способны заинтересовать зрителя, а лишь то общее, что присуще человеческой природе во все времена. Этот круг вопросов приводит Буало к решительному осуждению всякого субъективизма, выдвижения на первый план собственной личности поэта. Критик расценивает подобные стремления как противоречащие требованию правдоподобия и обобщенного художественного воплощения действительности. Выступая против «оригинальничания», довольно широко распространенного среди поэтов прециозного направления, Буало писал еще в первой песне:

Чудовищной строкой он доказать спешит,

Что думать так, как все, его душе претит.

Много лет спустя в предисловии к собранию своих сочинений Буало выразил это положение с предельной точностью и полнотой: «Что такое новая, блестящая, необычная мысль? Невежды утверждают, что это такая мысль, которая никогда ни у кого не являлась и не могла явиться. Вовсе нет! Напротив, это мысль, которая должна была бы явиться у всякого, но которую кто-то один сумел выразить первым».

От этих общих вопросов Буало переходит к более конкретным правилам построения драматического произведения: завязка должна вводить в действие немедленно, без утомительных подробностей, развязка также должна быть быстрой и неожиданной, герой же — «оставаться самим собой», т. е. сохранять цельность и последовательность задуманного характера. Однако в нем изначально должны сочетаться величие и слабости, иначе он неспособен будет вызвать интерес у зрителя (положение, также заимствованное у Аристотеля). Формулируется и правило трех единств (с попутной критикой испанских драматургов, не соблюдавших его), и правило вынесения «за сцену» наиболее трагических событий, о которых следует сообщать в виде рассказа:

Волнует зримое сильнее, чем рассказ,

Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз.

Некоторые из конкретных советов подаются в форме противопоставления высокого жанра трагедии и отвергаемого классицистской поэтикой романа.

Герой, в ком мелко все, лишь для романа годен…

Примеру «Клелии» вам следовать не гоже:

Париж и древний Рим между собой не схожи…

Несообразности с романом неразлучны,

И мы приемлем их — лишь были бы нескучны!

Тем самым роману, в отличие от высокой воспитующей миссии трагедии, отводится чисто развлекательная роль.

Переходя к эпопее, Буало опирается на пример древних, главным образом Вергилия и его «Энеиды». Эпические же поэты нового времени подвергаются резкой критике, которая затрагивает не только современных французских авторов (преимущественно второстепенных), но и Торквато Тассо. Основной предмет полемики — использование ими христианской мифологии, которой они пытались заменить античную. Буало решительно возражает против такой замены.

По отношению к античной и христианской мифологии Буало занимает последовательно рационалистическую позицию: античная мифология привлекает его своей человечностью, прозрачностью аллегорического иносказания, не противоречащего разуму; в христианских же чудесах он видит фантастику, несовместимую с доводами разума. Они должны слепо приниматься на веру и не могут быть предметом эстетического воплощения. Более того, их использование в поэзии может лишь скомпрометировать религиозные догмы:

И так, благодаря их ревностным стараньям,

Само евангелье становится преданьем!..

Пусть любит вымыслы и мифы наша лира,—

Из бога истины мы не творим кумира.

Полемика Буало с авторами «христианских эпопей» кроме чисто литературных оснований имела еще и общественную подоплеку: некоторые из них, как например Демаре е Сен-Сорлен, автор поэмы «Хлодвиг» (1657), примыкали к иезуитским кругам и занимали крайне реакционную позицию в идейной борьбе того времени.

Неприемлемой была для Буало и псевдонациональная героика, прославляющая королей и военачальников раннего средневековья («Аларих» Жоржа Скюдери). Буало разделял общую для его времени неприязнь к средневековью как к эпохе «варварства». В целом ни одна из эпических поэм XVII. не могла представить достойного образца этого жанра. Сформулированные Буало правила, ориентированные на эпос Гомера и Вергилия, так и не получили полноценного воплощения. По сути дела этот жанр уже изжил себя, и даже попытка Вольтера полвека спустя воскресить его в «Генриаде» не увенчалась успехом.

В своих суждениях о комедии Буало ориентируется на серьезную нравоучительную комедию характеров, представленную в античности Менандром и особенно Теренцием, а в современности — Мольером. Однако в творчестве Мольера он принимает далеко не все. Высшим образцом серьезной комедии он считает «Мизантропа» (в других сочинениях неоднократно упоминается и «Тартюф»), но решительно отвергает традиции народного фарса, которые он считает грубыми и вульгарными:

Не узнаю в мешке, где скрыт Скапен лукавый,

Того, чей «Мизантроп» увенчан громкой славой!

«Слиянье Теренция с Табареном» (известным ярмарочным актером), по его мнению, умаляет славу великого комедиографа. В этом сказалась социальная ограниченность эстетики Буало, призывавшего «изучать двор и город», т. е. сообразовываться с вкусами высших слоев общества в противовес невежественной черни.

В четвертой песне Буало вновь обращается к общим вопросам, из которых важнейшие — нравственный облик поэта и критика, общественная ответственность литератора:

Ваш критик должен быть разумным, благородным,

Глубоко сведущим, от зависти свободным…

Пускай ваш труд хранит печать души прекрасной,

Порочным помыслам и грязи непричастной.

Буало предостерегает от алчности, жажды наживы, которая зяставляет поэта торговать своим даром и несовместима с его высокой миссией, и завершает свой трактат славословием щедрому и просвещенному монарху, оказывающему покровительство поэтам.

Многое в «Поэтическом искусстве» является данью времени, конкретным вкусам и спорам той поры. Однако наиболее общие проблемы, поставленные Буало, сохранили свое значение и для развития художественной критики в последующие эпохи: это вопрос об общественной и нравственной ответственности писателя, высокой требовательности к своему искусству, проблема правдоподобия и правды, этического начала в искусстве, обобщенно типизированного отражения действительности. Непререкаемый авторитет Буало в рационалистической поэтике классицизма сохранялся на протяжении большей части XVIII столетия. В эпоху романтизма имя Буало стало основной мишенью критики и иронических насмешек, а также синонимом литературного догматизма и педантизма (против которого он сам в свое время энергично боролся). И лишь когда потускнела злободневность этих дискуссий, когда литература классицизма и его эстетическая система получили объективную историческую оценку, литературная теория Буало заняла заслуженное место в развитии мировой эстетической мысли.

2: Архив проекта Civil Writes — Литературный центр Just Buffalo

Опубликовано в 17:22 в

Где: The Space Between, 431 Ellicott St. Даты и время: суббота, 3 и 10 апреля, с 12 до 16 часов; Суббота, 17 и 24 апреля и 1 мая, с 17:00 до 21:00; Суббота, 8 мая, с 12 до 21 часа. Ведущий: The Space Between / UB Arts Collaborative Создание пространства для радости основано на импровизационной практике, основанной на опыте афроамериканцев, которая соединяет виртуальный и физический мир для исследования радости.Художники Найла Ансари (@naila_moves_joy) и маркиз «Ten Thousand» Бертон (@tenthousandpoetry) разрабатывают междисциплинарную работу, которая представляет собой представление радости. Они объединяют интервью с артистами, общественные обсуждения и мультимедийное искусство для создания интерактивной архивной документации В дополнение к живым выступлениям и мастер-классам пространство будет создавать сообщество с помощью визуального искусства Тары Сасиадек, художника-монументалиста, художника и художника-инсталлятора (@tarasasart) Теперь давайте узнаем о двух известных художниках.Наиля Ансари (она/она) — отмеченный наградами хореограф, режиссер и исполнитель. Она является выдающимся выпускником Университета Буффало в области танца и дипломом с отличием по программе Консерватории исполнительских искусств Пойнт-Парка. Доцент кафедры театрального искусства и африканских исследований Государственного колледжа SUNY в Буффало, Ансари объединила артистизм и ученость, чтобы создавать и создавать работы в рамках процессов сообщества и сотрудничества, которые облегчают обсуждение расы и поведения чернокожих.Ансари входит в состав консультативного комитета по искусству и культуре Сети действий мусульман во внутренних районах города (IMAN) под руководством Макартура Гения Рами Нашашиби, директора по наградам Ассоциации преподавателей танцев штата Нью-Йорк, рабочей группы Межконфессионального молодежного ядра и танцевального директора компании Ujima. , вкл. выбран покойной Лорной С. Хилл. Ее последний проект и готовящаяся к выходу книга «Движение радости» посвящена исполнению радости посредством творческого архивирования устных историй, историй движения, живых выступлений и фильмов с историями чернокожих женщин.Маркиз «Десять тысяч» Бертон — визуальный художник, украшающий устное слово, писатель и педагог. Он сотрудничает с Shea’s Performing Arts и другими некоммерческими и образовательными учреждениями, чтобы учить молодых людей и детей не только открывать свой голос, но и внутреннюю силу, чтобы использовать его более десяти лет. Он тренировал поэтические команды Буффало на National Poetry Slams, чтобы они попадали в десятку лучших за 2 из 4 лет. Маркиз также занимал должность куратора поэтических талантов на фестивале «Музыка — это искусство» в течение последних 6 лет.С 2016 года он сотрудничает с художницей Тарой Сасиадек для создания визуальных художественных инсталляций для таких мероприятий, как фестиваль «Музыка — это искусство». С 2019 года он сотрудничает с Наилой Ансари, чтобы создавать иммерсивные интерактивные танцы и поэзию, которые исследуют радость от игры, сопротивление, общность и себя. Выступления и интервью будут проходить с 12 до 16 часов. в субботу, 3 и 10 апреля, и с 17:00 до 21:00. в субботу, 17 и 24 апреля, и в субботу, 1 мая. Приходите за вдохновением и развлечениями или прыгайте и участвуйте в акции.Чтобы испытать эту «Радость», вы можете забронировать прямо сейчас через веб-сайт www.TheBuffaloSpace.com, поэтому не забудьте войти в систему сейчас, чтобы принять участие в работе над представлением.

литературных районов № 8: Буффало, Нью-Йорк,

Серия   Литературные районы будет посвящена малоизвестным и известным литературным сообществам по всей стране и миру и покажет, что, хотя литературная культура может существовать в Интернете независимо от географического положения, она также продолжает процветать локально.Сообщения ни в коем случае не являются исчерпывающими, и мы призываем наших читателей вносить свой вклад в разделе комментариев. Серия будет проходить в нашем блоге с мая 2012 года до AWP13 в Бостоне. Пожалуйста, наслаждайтесь восьмым постом Джоша Смита о Буффало, Нью-Йорк. -Андреа Мартуччи, управляющий редактор Plowshares

Местный художник Майкл Моргулис однажды назвал Буффало, штат Нью-Йорк, «Городом без иллюзий». С 1977 года это прозвище осталось за Буффало наряду с другими его названиями, включая «Никель-Сити» и «Город добрых соседей».

Любители истории знают его как дом двух президентов США. Марафоны игровых шоу могут рассказать вам, что Буффало произвел и электрический стул, и первый в мире кинотеатр. И путешественники знают его как пограничный город, который служит пресловутыми звездными вратами между Соединенными Штатами и Канадой.

Однако жители

знают его как один из самых приятных городов для времяпровождения. Буффало является домом для второго по величине в США новогоднего шара и второго по величине кулинарного фестиваля; Вкус буйвола, а также крупнейшее в мире празднование Дня Дингуса и крупнейший в мире Фестиваль нарушений прав.

Buffalo не питает иллюзий, но в нем много инноваций.

Краткая информация:

Город: Буффало, Нью-Йорк, США

Чем известен город:  Великие озера, близость к Ниагарскому водопаду, система парков Олмстед, архитектура Фрэнка Ллойда Райта, «человек-пузырь», Логанберри, бисквитная конфета, запах Cheerios

Писатели-резиденты (неполный список): Баффало любит требовать от любого, кто провел часть своей жизни в объятиях города.Нынешние жители выделены жирным шрифтом: Гэри Эрл Росс (лауреат премии Эдгара), Росс Ранфола (стипендиат Вудро Вильсона), Карл Деннис (лауреат Пулитцеровской премии), Люсиль Клифтон (лауреат Национальной книжной премии), Марк Твен ( Том Сойер, Гекльберри Финн ), Вольф Блитцер (CNN), Марк К. Ллойд (драматург, поэт), Ф. Скотт Фицджеральд ( Великий Гэтсби ), Роберт Крили (соучредитель программы UB POETICS), Тим Рассерт (Знакомство с прессой), Мэтт Тайбби (Buffalo Beast, Rolling Stone), Лаура Педерсен (New York Times, писатель), Эмануэль Фрид (драматург), Энтони Берджесс ( Заводной апельсин ), Кен Фелтгес (Поэт)

Литературные ссылки (неполный список): Buffalo Gal и Buffalo Unbound Лаура Педерсен, City on the Edge Марк Голдман

Где найти материалы для чтения:

Город Буффало состоит из десятков определенных кварталов, каждый из которых имеет свое собственное воодушевление и je ne sais quoi.Во многих из этих районов есть независимые книжные магазины, которые отражают особенности их местности.

Окрестности Аллентауна определяются сильным независимым художественным сообществом, и в его связующем звене находится Книги Ржавого Пояса . Панк-рок, отношение Аллена Ст. «сделай сам» резонирует по всему магазину, от его витрин, полных листовок с музыкальными группами, до его закулисного театра «черный ящик», в котором принимает все, от Шекспира до ежемесячной серии стихов. Книги, содержащиеся в похожей на гнездо среде магазина, варьируются от местных авторов до старинных журналов и новых выпусков.Магазин всегда работает по принципу «приходи как есть», и если вы зайдете 1 апреля -й, то каждый год проходит не такая уж секретная распродажа сумок, на которой разыгрываются буквально сотни книг.

Всего в нескольких шагах от Ржавого Пояса находится деревня Элмвуд, где находится книга Talking Leaves Books . В самом сердце деревни, на Элмвуд-авеню, Talking Leaves делит здание с популярным кафе Aroma, что делает его идеальным местом для нескольких часов личного развлечения.Чтобы получить максимальную отдачу от похода по магазинам, клиенты могут найти бестселлер, булочку и место во внутреннем дворике с видом на парк Бидвелл. В этом году читатели местной газеты Artvoice назвали Элмвуд-авеню лучшим городским местом для наблюдения за людьми.

Из тридцати семи библиотек системы Публичной библиотеки округа Буффало и Эри десять находятся в черте города, но краеугольным камнем всех них является Центральная библиотека Буффало. В самом центре города находятся два этажа литературных стеков, центров медиа-ресурсов, конференц-залов, компьютерных банков и людей, которые их любят.В то время как в других библиотеках B&ECPL также могут быть компьютеры или аудитория, только в Центральной библиотеке находится Зал редких книг, который восходит к 1871 году и является одной из двадцати таких коллекций, доступных в публичной библиотеке.

Во многих других районах есть собственные книжные магазины, отражающие индивидуальность их окружения, в том числе; Книжный магазин Dog Ears  в Южном Буффало, некоммерческий магазин, который неустанно работает над укреплением сообщества посредством семинаров, серий и мероприятий; Burning Books в Вест-Сайде Буффало, радикальный читальный зал, специализирующийся не только на продаже книг, но и на просмотре фильмов, а также на проведении лекций и мероприятий, способствующих развитию общественного сознания; а в Северном Буффало находится The Second Reader Bookshop , принадлежащий местному учителю английского языка Джону Ригни.

Независимо от того, где вы находитесь в Буффало, хорошее чтение всегда рядом.

Где получить публикацию:

Получение публикации в Buffalo может быть как простым, так и сложным, как вам нравится, в зависимости от того, к какой публикации или методу публикации вы стремитесь.

Каждую неделю, The Buffalo News публикует одно или два стихотворения в своем воскресном выпуске. Сегодня, когда среди всех новостных изданий занимает второе место в стране по уровню проникновения, получение места на странице поэзии, безусловно, может поднять ваш авторитет.Однако, поскольку иногда публикуется только одна статья в неделю, конкуренция за этот слот велика. Тенденции показывают, что поэты с большим импульсом имеют больший успех в публикации.

В то время как Новости публикуют только стихи в дополнение к содержанию ежедневной газеты, литературные журналы, такие как NOMAD , сосредоточены почти исключительно на творческом письме. NOMAD, основанный в 2009 году, раз в год представляет поэзию, прозу и изобразительное искусство. Доступные для публики бесплатно, переносные художественные галереи оказались настолько популярными, что породили серию перформансов WAM: Writers, Artists and Musicians .

Здесь, в Буффало, недалеко от центра Нью-Йорка; дом американского движения за права женщин, Дочери Земли . Считается старейшим феминистским литературным периодическим изданием в Соединенных Штатах. принимает заявки со всех уголков земного шара, хотя у каждого выпуска «Дочери Земли» есть тема, которая дает интересный поворот в каждом периоде подачи. Редакционная коллегия Е.Д. состоит из более чем горстки женщин-буйволов, чья собственная работа требует одобрения большинства, чтобы получить доступ к последнему выпуску.Многие местные авторы безуспешно пытались подать заявку, но те, кому это удалось, получили высокую оценку своих коллег.

Для тех, кто заинтересован в том, чтобы выйти за рамки стихотворения и представить его по частям, отправьте свою рукопись в местное мелкое издательство Starcherone Books . Название представляет собой довольно очевидную игру слов (начни свое собственное), потому что то, что сейчас представляет собой операцию, в которой участвует более дюжины сотрудников, когда-то было всего лишь усилиями одного человека, пытающегося напечатать свои рассказы.

Подобные истории не редкость в Буффало.Другие небольшие издательства начинались как самостоятельные издательства, в которые вошли ряд писателей как из города, так и из-за пределов города. Издательство Дуга Мэнсона Lil’ Scratch Pad Press опубликовало книги таких писателей, как Kristianne Meal , Aaron Lowinger и Michael Basinski , и в самый плодотворный момент было широко представлено на книжной ярмарке малых издательств Buffalo в 2008 году .

Мероприятия, такие как Книжная ярмарка малых издательств , демонстрируют сотни небольших региональных изданий, напоминая меценатам о литературном искусстве, что размер — это еще не все, равно как и блестящие обложки.

Saucebox  — одна из таких печатных машин, которая не может похвастаться глянцевыми книгами, в которых вы можете видеть свое лицо. Робин Брокс — сила, стоящая за Saucebox, и с 2003 года каждая книга, выпущенная только для женщин, буквально производится Броксом. руки, с обложками для книжек, материал которых варьируется от картона до папируса.

Суть, к которой писатели Buffalo возвращаются домой снова и снова, заключается в том, что при достаточном копании вы можете найти выход, который подходит именно вам; но в случае, если вы не можете найти свою идеальную розетку, вы можете ее создать.Некоторые местные поэты даже выпускают DVD.

Куда писать:

Куда писать? Все зависит от цели. Писателям, ищущим вдохновения, не нужно заглядывать дальше собственного двора. Независимо от того, открывается ли ваша входная дверь вид на Канаду, заброшенный элеватор или общественный сад, импульс для хорошего стихотворения или хорошей истории буквально у вас под ногами.

Писатели, которые ищут удобное место для письма, должны рассмотреть Spot Coffee .В трех местах в Буффало Spot предлагает писателям возможность утонуть в кушетке, посидеть у огня/открытого окна, выпить лимонад (или какао) и позволить окружающему миру отойти на задний план. В то время как ваш соседний Starbucks может нанять команду, полную людей, которые не могут отличить пантум от пончо, Spot, как правило, нанимает бариста и поваров со склонностью к искусству. Вы никогда не знаете, когда вы можете прийти, чтобы насладиться книгой феминистской поэзии, и уйти со свиданием.

Если вы писатель, который ищет место, где можно отточить свои навыки, Buffalo предлагает вам несколько групп писателей.Каждый первый и третий вторник профессор Университета Буффало Гэри Эрл Росс возглавляет группу в пределах Western New York Book Arts Center . Эта группа спонсируется Литературным центром Just Buffalo и открыта только для участников, но бесплатно. Это одна из многих привилегий, которыми ежегодно пользуются платные участники.

Основанная в 2006 году, Группа встречи писателей Буффало отвечает за оттачивание навыков многих начинающих писателей в этом районе и курируется через веб-сайт Meetup.com Авторы, пришедшие из этой группы или участвующие в ней, включают; Марек Паркер , когда-то ведущий серии чтения Queer Vibes; и Стефани Хефнер , интернет-импресарио и самопровозглашенный «куриный» автор.

Возможно, пресловутый крутой детский клуб писательских групп Буффало, писательская группа Bad Pudding , проводится каждый второй вторник в доме поэта-ветерана Буффало Джорджа Грейса. Члены группы регулярно собираются вокруг кофейного столика, стола для пикника или даже в наземном бассейне, чтобы не только укреплять поэзию и художественную литературу друг друга, но и вести диалог о литературном ландшафте вокруг них.По мере распространения стихов и выпивки проза становится более напряженной, как и дух товарищества.

Мероприятия/фестивали:

Как уже упоминалось, Баффало любит веселиться, хвастаться, делать большие дела. Наши празднования Марди Гра уступают по размеру только Новому Орлеану. Вполне логично, что, пожалуй, наше самое любимое событие типа литературного фестиваля — это Городское Богоявление .

UE — это поэтический марафон, который часто проходит в рамках Месяца национальной поэзии. С исполнителями, исчисляемыми сотнями, представлен каждый уголок литературного сообщества Западного Нью-Йорка.Целый день художники приходят и уходят, читая по две минуты за раз. Поколения сталкиваются на эпическом событии. Зрители могут сесть и насладиться поэзией первоклассного таланта Джейн Садовски , а в следующую минуту стать свидетелями местной живой легенды Джимми Гиллиама , и все это за предложенное пожертвование в размере пяти долларов.

Уже упоминалась книжная ярмарка малых издательств Буффало , однодневный весенний базар с сотнями продавцов и тысячами посетителей.Если вы пропустите это событие, следующий месяц вашей карьеры будет потрачен в полном замешательстве и исключен из многих последующих разговоров с вашими коллегами. Книги продаются, заключаются сделки, рождаются сериалы, ничто не заменит того, чтобы быть там.

Если вы хотите найти мероприятие с более медленной скоростью и более спокойным темпом, отправляйтесь всего в нескольких шагах от городской черты в пригород Бласделл, штат Нью-Йорк. Там вы найдете закусочную Woodlawn Diner, где проживает серия «Поэзия и ужин ».Каждый месяц с сентября по июнь семья Рай приглашает вас на несколько часов стать членом их семьи. Дэйв и Джоан Райс — владельцы закусочной, их дочь Сара — ведущая сериала. Как следует из названия, гости приходят в закусочную, чтобы отведать ужин из трех блюд, после чего следует выступление известного поэта и последующий открытый микрофон. За последние два года в сериале появились персонажи из Нью-Йорка, Пенсильвании и Онтарио; и подали такие блюда, как лазанья, курица по-королевски, брокколи и пирог с сыром чеддер.За двенадцать долларов это может быть лучшая литературная ценность во всем округе Эри. Напишите по адресу [email protected] для получения подробной информации и бронирования.

Подобно издательскому сообществу города, где на каждого фрика приходится по фраку, локальные серии также связаны аналогичным образом. В то время как в серии «Поэзия и ужин» иногда фигурируют приезжие, в серии «Большая ночь » Литературного центра Just Buffalo почти исключительно представлены странствующие литературные торговцы.

Ежемесячное мультимедийное мероприятие, созданное тогдашним художественным руководителем Just Buffalo Майклом Келлехером и партнером Аароном Лоуингером , объединяет новаторских международных поэтов с местными музыкантами, кинохудожниками и художниками визуальных перформансов.Как и сериал в закусочной Woodlawn Diner, Big Night at WNYBAC предлагает гостям возможность вернуться домой с полными ушами и желудком. Шеф-повар Джеффри Гатца , прошедший обучение в ЦРУ, предлагает широкий выбор изысканных блюд на каждом субботнем вечере.

Если вы узнали имя Джеффри Гатца, это может быть из-за его небольшого издательства книг BlazeVOX . Пресса Гатца открыта для обсуждения, но его кукурузный хлеб — нет. Если вы посещаете Big Night, займите место у еды.

Если вы собираетесь провести в Буффало всего один день и хотите увидеть знакомое вам имя, вам нужно посетить Kleinhans Music Hall, чтобы посмотреть серию лекций BABEL .Just Buffalo также организует эту серию, в которой участвуют литературные гиганты со всего мира. Каждый месяц включает не только лекцию, но и беседу на сцене, а также интерактивную часть вопросов и ответов для аудитории. Среди бывших спикеров были лауреаты Нобелевской премии Орхан Памук и В.С. Найпол, а также юный вундеркинд Зэди Смит и всемирно известный Салман Рушди.

Ни одно издание не может перечислить все сериалы, фестивали или события Buffalo, но литературные списки можно найти каждый четверг на страницах Artvoice или каждое воскресенье в разделе Spotlight Buffalo News .Там вы можете узнать больше о других местах, где можно поделиться своей работой, таких как серия для чтения Wordflight , серия Readings at the RIC Daemen College или серия для чтения Appletree Empire State College. Также будут перечислены другие события, которые иногда включают поэзию в дополнение к другим формам искусства, такие как Buffalo Infringement Festival , Music Is Art фестиваль или Trimania .

Приезжайте в Баффало, мы не против компании.Наш город был построен для населения в два раза больше, чем сейчас, поэтому здесь нет пробок, и если вы сообразительны, вы поймаете со мной Lloyd’s Taco Truck перед шоу.

Следующий пост: 17 июля | Беркли, Калифорния …

Биография: Джош Смит родился, вырос и в настоящее время проживает в Буффало, штат Нью-Йорк. С момента дебюта в 2006 году он публиковался в Buffalo News , Artvoice и различных других изданиях.Он много раз был признанным поэтом в Соединенных Штатах и ​​​​Канаде. В 2012 году Джош получил награду Best of Buffalo как лучший поэт. Он самопровозглашенный лидер мейнстримной эры поэзии. Узнайте больше на http://joshsmithpoetry.com, подпишитесь на него в Твиттере @joshsmithpoetry, отметьте его лайком на Facebook.com/joshsmithpoetry или подпишитесь на Youtube.com/joshsmithpoetry

(Фото Джоша Смита от Цезандры Сивелл. Все остальные от Джоша Смита.)

Сообщения ни в коем случае не являются исчерпывающими, и мы призываем наших читателей вносить свой вклад в раздел комментариев!

Buffalo News Reviews Новая биография Роберта Лакса от…

От привязанности Роберта Лакса к цирку до подробностей его раннего детства — новая биография любимого поэта Майкла Н.МакГрегор находится в центре внимания статьи на этой неделе в Buffalo News . Энтони Бэннон пишет: «История Майкла Н. МакГрегора о его опыте с Робертом Лаксом называется« Чистый акт », окончательное название, описанное« Необычная жизнь Роберта Лакса ». Цирк — идеальный пробный камень и метафора». Оттуда:

Лакс никогда не упускал из виду метафору Цирка. Он отметил три его кольца и невозможности каждого из них. Он радовался крайностям ее различий и считал священным ежедневное достижение Абсолютного Триумфа.После 20 лет неудачных попыток прорывная книга Лакса получила название «Цирк Солнца» и была разработана и опубликована в 1959 году Эмилем Антонуччи, основателем издательства Journeyman’s Press в Нью-Йорке. Лаксу тогда было 44 года.

Поэт вырос в Олеане, родился в 1915 году. Его отец был суконщиком, который кочевал между Олеаном и районом Нью-Йорка и рано умер, правда, не раньше, чем его радость ко всем людям и его спокойная уверенность в тишине были разделены с молодой Бобби. Семья Лакс была связана с семьей Маркус, которая на протяжении нескольких поколений владела элегантным отелем на 225 номеров в центре небольшого города.

Затем Роберт Лакс нашел свой дом в Колумбийском университете (выпуск 1938 года), и он нашел его среди одаренных одноклассников своей эпохи — людей, с которыми он работал над школьным литературным журналом «Шут», который редактировал Лакс. В команду Шута входили Томас Мертон, ставший самым плодовитым католическим ученым и писателем своего века; Эд Рейнхардт, смелый художник, объявивший своими картинами «конец искусства», и Эд Райс, писатель-путешественник, основатель (вместе с Лаксом) и редактор журнала Jubilee Magazine (1953–1968). Неудивительно, что толпа Шутов найдут сходство с новым бит-движением, особенно с Алленом Гинзбергом и Джеком Керуаком, которые десять лет спустя учились в Колумбийском университете, и с профессором Марком Ван Дореном, который служил многим.

Лакс считался самым добрым, глубоким духом и искусным писателем. Кто бы мог подумать об этом о таком жизнелюбе на джазовой сцене Ист-Сайда? Но Лакс также работал волонтером в Католическом рабочем Мэрихаусе и Доме дружбы, обучал студентов и работал штатным сотрудником в The New Yorker, Time Magazine, Parade Magazine, Коннектикутском женском колледже и Университете Северной Каролины, Olean Radio и Samuel Goldwyn Studios. .

Подробнее читайте в Buffalo News .

Майкл Басински уходит из Университета…

После долгой карьеры преданного и бесстрашного хранителя сборника поэзии Университета Буффало поэт Майкл Басински уходит в отставку в этом месяце. Седьмым куратором этого замечательного сборника стихов стал Джеймс Мейнард, который разделил первую премию «Пегас» за критику с Питером Куортермейном за редактирование стихов, прозы и пьес Роберта Дункана.Подробнее о карьере Басински из UBNow :

За свою выдающуюся 32-летнюю карьеру в UB Басински руководил приобретением многих известных коллекций библиотеки, помогая как Сборнику поэзии, так и городу Буффало завоевать международную репутацию литературной столицы.

Библиотеки университета отметят его достижения в качестве куратора, поэта, звукооператора и художника публичной выставкой его работ в 420 Capen Hall, Северный кампус.Выставка, которая продлится до 31 октября, открыта с 9:00 до 16:30. С понедельника до пятницы.

«Майк действительно воплощает представление о кураторе как о неравнодушном человеке, — говорит Х. Остин Бут, заместитель ректора университетских библиотек.

«Майк заботился не только о сборнике стихов, но и о репутации и продвижении университетских библиотек, поэтического сообщества и всех нас, кому посчастливилось назвать его своим коллегой. Я не мог бы и мечтать о лучшем партнере в продвижении университетских библиотек за последние несколько лет.

Марсен Робинсон продолжает писать о поэзии Басински:

Поэзия Басински очень наглядна и бесформенна, часто использует импровизацию, чтобы дать слушателям уникальный опыт. Он выбирает центральную точку в изображении, а затем излучает наружу, используя серию риффов, отправляя свою аудиторию в путешествие, которое никогда не бывает одинаковым на всех выступлениях.

В равной степени поэзия и исполнительское искусство, произведения иногда включают инструкции и могут длиться столько, сколько пожелает читатель.

[…]

Basinski опубликовал более 100 наименований стихов и более 100 обзоров поэтических книг и журналов. Его работы появлялись более 750 раз в литературных журналах и журналах и были представлены на более чем 350 выставках в художественных галереях и пространствах по всему миру, включая Оклендский музей Калифорнии, Центр искусств Берчфилд Пенни, Художественную галерею Олбрайт-Нокс и Центр искусств Карнеги. Он также выступал на более чем 50 научных конференциях и литературных фестивалях.

Отправляйтесь по адресу UBNow , чтобы узнать больше о работе Басински с Сборником поэзии и его поэтической карьере.

Структуры инноваций, Буффало, Нью-Йорк, 2011 г.

Исследовательские возможности @ Буффало

Сборник поэзии Университета Баффало
Сборник поэзии, посвященный поэзии 20-го и 21-го веков на английском языке и английском переводе, содержит более 140 000 наименований англоязычной поэзии, включая 6 600 плакатов.В коллекции также есть обширный выбор небольших журналов, рукописей, писем, аудиозаписей и изобразительного искусства, что делает ее библиотекой записей современной и современной поэзии. Коллекция Poetry Collection, основанная более 70 лет назад Чарльзом Эбботом, содержит одну из крупнейших в мире коллекций первых изданий поэзии и других изданий, небольших литературных журналов, рекламных плакатов и антологий; солидная коллекция произведений искусства; и более 150 архивов и коллекций рукописей от самых разных поэтов, прессы, журналов и организаций.Сборник поэзии приобретает публикации и статьи писателей, находящихся как в центре, так и на окраинах поэтической культуры.

Литературный архив
Рабочие рукописи и письма поэтов-модернистов, таких как Эзра Паунд, Марианна Мур и Уоллес Стивенс, составляют основу Коллекции современных рукописей, которая содержит десятки тысяч страниц рукописей и корреспонденции сотен американских, британских, ирландских, канадских и австралийских авторы.Кроме того, существует более 150 именных коллекций, в том числе крупнейший и наиболее выдающийся в мире архив рукописей Джеймса Джойса, а также основные подборки статей Роберта Грейвса, Теодора Энслина, Роберта Дункана, Чарльза Олсона, Джона Логана, Хелен Адам, Джона Монтегю. , Кларк Кулидж, Майкл Палмер, Роберт Келли, Уильям Карлос Уильямс, Бэзил Бантинг, Дилан Томас, Джонатан Уильямс и Уиндем Льюис.

Коллекция Джеймса Джойса
Крупнейшие в мире архивы Джеймса Джойса содержат черновики голограмм, страницы машинописного текста, а также исправленные гранки и верстки для блокнотов «Улисс» и 66, транскрипции, машинописные тексты, гранки и верстки из «Поминок по Финнегану» .Рукописи и письма Джойса были отсканированы и доступны для изучения в читальном зале Сборника поэзии.

Другие коллекции
Коллекция также содержит архивы нескольких важных небольших издательств и журналов, таких как Jargon Society, Hand and Flower Press, Frontier Press , Alcheringa , kayak , Manroot и Lost & Found Times , и служит региональное хранилище для многих пресс, публикаций, художественных организаций и галерей Западного Нью-Йорка, включая Intrepid , Earth’s Daughters , Buckle , Центр современного искусства Hallwalls, галерею CEPA и литературный центр Just Buffalo.

Также представлены личные библиотеки таких писателей, как Хелен Адам, Бэзил Бантинг, Роберт Дункан и Джон Логан; произведения Сальвадора Дали, Константина Бранкузи, Джесс (Коллинз), Уиндема Льюиса, Э. Э. Каммингса и многих других; и обширные коллекции мейл-арта, визуальной и конкретной поэзии, фотографий и журналов.

Университет в Буффало. Помощь в поиске специальных коллекций
http://library.buffalo.edu/libraries/specialcollections/index.php

Читальный зал Часы работы : понедельник-пятница, 9:00.м. — 16:45

Если вы хотите воспользоваться коллекцией до, после или во время конференции, позвоните по телефону

.

Куратор Д-р Майкл Басински
Помощник куратора Д-р Джеймс Мейнард

Справочные запросы
Политики

Направления
Чтобы добраться до коллекции на общественном транспорте, сядьте на метро от Fountain Plaza (за пределами отеля Hyatt) до University (конечная станция). Оттуда поднимитесь по лестнице от станции метро и поднимитесь на холм, чтобы сесть на бесплатный автобус «STAMPEDE», который доставит вас с «юга» на «север» кампуса.Автобус остановится в Flint Loop, прямо напротив Capen Hall. Доступ к специальным коллекциям возможен только на лифтах внутри библиотеки, а не на лифтах в вестибюле

Адрес
420 Кейпен Холл
Буффало, Нью-Йорк 14260-1674
Телефон: (716) 645-2917
Факс: (716) 645-3714
[email protected]

Противоречивая концептуальная поэзия Кеннета Голдсмита

Чтобы оценить тяжелое положение, в котором оказался Кеннет Голдсмит, вы должны знать, что в 1997 или 1998 году три поэта-авангардиста, один из них Голдсмит, пили в подвальном баре в Буффало во время снежной бури. , решил начать революционное поэтическое движение, которое продолжало поддерживать «нетворческое письмо», фразу и область, которые изобрел Голдсмит.Голдсмит живет в Нью-Йорке. Другие поэты, Кристиан Бок и Даррен Вершлер, канадцы. Они приехали из Торонто, чтобы послушать, как Голдсмит читает из «No. 111 2.7.93-10.20.96», который представляет собой набор слогов, слов, фраз и предложений, которые Голдсмит собрал между датами в заголовке. Это своего рода стихотворение-список. В главе 1 есть слова из одного слога. Он начинается со слов «А, а, аар, аас, аэр, аг, ах». В главе 2 есть двусложные фразы. Он начинается так: «Дверь, а-ля, груша, пэр, тыл, посуда.Примерно в главе 50 или 60 развитие становится неравномерным. В последней главе утверждается, что в ней семь тысяч двести двадцать восемь слогов.

Иллюстрация Патрика Моргана

Согласно примечаниям на задней обложке поэта Чарльза Бернштейна: «Нет. 111» — это «алфавитный бестиарий ребер, суставов, сухожилий и костей заманчивых языковых знаний». Это высокоинтеллектуальное впечатление, и, возможно, также исключительное, поскольку даже Голдсмит не прочитал книгу полностью. Он любит говорить, что он «самый скучный писатель из когда-либо живших» и что его книги «ужасно читать.Доказательством этого, сказал он недавно, является то, что у них часто бывают орфографические ошибки: «Мои книги такие скучные, что даже редакторы не могут их читать». Он считает, что предложения, которые представляет его письмо — например, разрешение нетворческого письма заимствовать целые тексты — более интересны, чем само письмо. «У меня нет читателей», — сказал он. «У меня есть мышление».

В Буффало поэты согласились с тем, что модернизм мертв и что «язык должен дать ответ», сказал Голдсмит. Их движение стало известно как концептуальная поэзия, и оно сделало Голдсмита такой знаменитостью, какой обычно бывает у поэта-экспериментатора, — во всяком случае, это сделало его самым известным нетворческим писателем.В 2011 году вместе с популярными поэтами, в том числе Билли Коллинзом и Ритой Дав, и рэпером Common, Голдсмит читал в Белом доме, а в 2013 году стал первым поэтом-лауреатом Музея современного искусства. «В последнее время к нему обращают больше внимания, чем к любому другому живому поэту», — обиженно сказала мне Кэти Пак Хонг, поэт и профессор Сары Лоуренс. «Академия канонизировала его».

Голдсмит, которому 54 года, любит розыгрыши и провокации, а также доставлять людям неудобства — вызов, по его мнению, является прерогативой художника.Ростом он около пяти футов девяноста дюймов, худощавый, с вытянутым лицом, обычно с бородой или усами. Он одевается ярко, иногда в костюмы с большими узорами пейсли. У него есть одна коричневая и одна синяя, которые он носил в Белом доме, с седельными туфлями — Обама спросил, почему на нем туфли для гольфа — и он часто сочетает их со шляпой с небольшими полями, которую он носит сдвинутой назад, как ребенок может. Появившись в «Отчете Колберта», он был одет в костюм лососевого цвета, полосатую рубашку, галстук-бабочку и один зеленый и один красный носки, отсылка к Дэвиду Хокни.Он также любит носить длинные струящиеся юбки поверх брюк, потому что они делают его максимально непохожим на изношенный образ поэта, который, по его мнению, представляет большинство людей. «Я денди и очень внимательно отношусь к имиджу», — сказал он. «Каждый раз, когда я на публике, я личность, и люди действительно ненавидят это».

Он склонен говорить медленно и отчетливо, сценическим голосом, и его публичная манера поведения подражает Энди Уорхолу и Сальвадору Дали. Он заядлый читатель трудных книг, терпеливый и внимательный слушатель.Он не пытается доминировать в комнате, но когда на него падает прожектор, он готов. Периодически он воплощает в себе архетип трикстера, который иногда заходит слишком далеко, даже вопреки собственным интересам.

До того, как Голдсмит стал поэтом, он был художником по тексту, то есть писал слова на поверхностях. Он начал с того, что делал скульптуры из книг и вырезал на них слова. Поверхности стали больше, пока он не начал писать на панелях, которые были больше дверей. Для своего последнего произведения «Soliloquy» в 1997 году он записывал каждое произнесенное им слово в течение недели.Он печатал слова на страницах и наклеивал их на стены галереи. Они покрывали стены от пола до потолка. «Вы должны были утонуть в моих словах, но статья провалилась», — сказал он. «Никто в мире искусства не хотел читать, а я люблю язык. Это был конец искусства для меня».

Затем Голдсмит опубликовал «Монолог» в издательстве по искусству и заявил, что это поэзия. Он разделил текст на семь актов, по одному на каждый день. Иногда вы можете сказать, где он находится — в ресторане заказывает еду, например, или в постели с женой, — но вы не всегда можете быть уверены, с кем он разговаривает, потому что появляется только его сторона разговора.Он сказал, что потерял не одного друга, когда люди прочитали то, что он о них думает.

После «Soliloquy» Голдсмит написал «Fidget», в котором рассказывается практически о каждом движении, которое он совершал в день цветения — 16 июня — 1997 года. (Голдсмит глубоко восхищается Джойсом и несколько раз читал «Ulysses».) «Fidget» начинается с того, что Голдсмит просыпается: «Веки открыты. Язык проходит через верхнюю губу, двигаясь от левой стороны рта к правой, следуя дуге губы. Глотать.» Он записывал каждое движение на магнитофон, что было утомительно.Ему потребовался час, чтобы встать с постели. К обеду он вымотался и около пяти заснул. Он проснулся через час, желая описать вечер и ночь. Он купил пятую часть виски и выпил ее, сидя на пирсе у реки Гудзон. Он начал невнятно произносить слова, потом случайно выключил магнитофон, так он потерял остаток дня. Последняя глава — это первая глава, напечатанная в обратном порядке, причем все жесты, кроме последнего, перевернуты. Если он двигал левую ногу вперед, он писал, что его правая нога двигалась назад.Последнее предложение звучит так: «.pil fo cra gniwollof tfel ot htuom fo edis thgir morf gnivom pil reppu ssorca snur eugnoT Веки закрыты».

После «Непоседа» Голдсмит решил провести год, занимаясь «нетворчеством», и в течение этого года он написал «День», книгу, благодаря которой он, вероятно, наиболее известен. Строгая работа по присвоению, «День» — это машинописная копия издания Times за 1 сентября 2000 года. Дата — это просто день, когда он оказался свободным, чтобы начать новый проект. «День» начинается с верхнего левого угла первой страницы и заканчивается в нижнем правом углу последней страницы.Книга состоит из восьмисот тридцати шести страниц, и ее печатание заняло год. Почти двести страниц составляют финансовые таблицы. «Когда вы берете газету и превращаете ее в книгу, вы получаете пафос, трагедию и истории любви», — сказал он. «Это отличная книга, и я ничего из нее не писал».

Затем Голдсмит написал «Нью-Йоркскую трилогию». Том I, «Погода», опубликованный в 2005 году, представляет собой расшифровку в течение года минутного сводка погоды каждого дня из 1010 WINS. Это «классическое повествование о четырех временах года», — сказал Голдсмит.«Трафик», опубликованный в 2007 году, представляет собой транскрипцию каждого сообщения станции о дорожном движении за сутки в праздничные выходные. Один из лозунгов WINS — «Движение и транспорт на Единицах», поэтому книга начинается через минуту после полуночи. Голдсмит читал из «Трафика» в Белом доме. Третий том, «Спорт», опубликованный в 2009 году, представляет собой расшифровку трансляции самого длинного девятииннингового матча Высшей лиги бейсбола 18 августа 2006 года, в котором после почти пяти часов «Янкиз» обыграли «Ред Сокс». 14–11.

Однажды я обедал с Голдсмитом. «Когда навыки выпадают из поля зрения, а они есть в большинстве моих книг, остается только концепция», — сказал он. «Мое вырезание и вставка — подтверждение этому. Я совершенно серьезно, что это пишу сейчас. Вы можете не хотеть это слышать или думать об этом как о письме, но я говорю вам, что передача информации сама по себе является литературным актом. Даже когда люди не читают это».

«Если ваша работа скучна и ужасна для чтения, почему вас приглашают в Белый дом?»

«Потому что я харизматичный исполнитель», — сказал он.«Моя работа нечитабельна, но ее можно исполнить».

Риторика Голдсмита, например, о том, что у него никогда не бывает писательского кризиса, потому что всегда есть что скопировать, многих раздражает. Концептуальное искусство и концептуальная поэзия воплощают идеи, и оба они происходят от Дюшана. Живопись и скульптура предназначены для глаз; концептуальное искусство предназначено для интеллекта. Лирическая поэзия ценит индивидуальность, метафоричность и точность. Концептуальная поэзия «бросает вызов субъективности, метафоре и точному языку», — сказал Голдсмит.Он считает, что применяет к поэзии художественные мировые практики, которым почти сто лет. По его словам, мир искусства настолько привык к возмущению и беспорядкам, что теперь почти безразличен к спорам. «Мир искусства прошел через контрдвижения, контрреволюции, а затем контрдвижения», — сказал он. «Представление людей об искусстве бесконечно, тогда как их представление о поэзии очень ограничено. Поэзия — это такое легкое место, куда можно зайти и разрушить дом. Авангард любит разрушать вещи, а я авангардист старой школы.”

По словам Кристиана Бока, есть четыре способа стать поэтом. Лирический поэт обычно намеревается выразить мысль или чувство. Однако возможно «выражать себя непреднамеренно — сюрреалистическое письмо, автоматическое письмо и поток сознания», — говорит Бёк. «Кроме того, Гинзберг в своем самом восторженном состоянии, «первая мысль, лучшая мысль» — всплески чувств, которые не медитативны». Третью категорию поэтов заботит прежде всего намерение, то есть наличие плана и его осуществление.Эти поэты используют ограничения для создания стихов, которые не обязательно выразительны. Примером может служить стихотворение, написанное с использованием авангардной техники N+7, в которой поэт вынимает определенные слова из произведения и заменяет каждое седьмым словом, следующим за ним в словаре. Поэтесса по имени Розмари Уолдроп сделала это с Декларацией независимости и написала сатирическую пьесу, начинающуюся словами: «Мы кричим на эти свидания, чтобы нас изгнали». К четвертой категории относится присвоение — придание существующему тексту новой формы.

Бёк — профессор Университета Калгари. Недавно приехав в Нью-Йорк, он сидел за обеденным столом в лофте Голдсмита в Челси. Голдсмит поставил перед ним кофе. Бок сказал, что в Буффало говорили о «предельных случаях письма», и что их было четыре: готовый текст, маньеристский текст, неразборчивый текст и неавторский текст. Готовый текст был плагиатом, как и «День». Маньеристский текст был написан в соответствии с ограничением, которое затрудняло дальнейшую работу, например, книга без буквы «э.«Идея исходила от французского движения писателей и математиков в 1960-х годах под названием Oulipo, — сказал Бёк. Неразборчивый текст включал в себя конкретную поэзию, гибрид изобразительного и литературного искусства, в котором слова имеют тенденцию изображать образ, так что стихотворение об ангеле может быть напечатано в виде ангельских крыльев. Неавторские книги пишутся компьютерами и «подобны бросанию костей для слов», сказал Бёк. Если они и трогают читателя, то за счет жутких ассоциаций и ощущения, что читаются так, будто написаны человеком.

Голдсмит налил себе стакан воды и сел. «Итак, у вас есть нечитаемость, неоригинальность, неавторство и механичность», — продолжил Бёк. «В Буффало мы знали, что Интернет изменит наше представление о поэтах, и пытались придумать, что делать дальше. У наших дедов, которые вдохновляли нас, был своего рода идеальный эндшпиль — такие вещи, как языковая поэзия».

«Языковая поэзия была точкой в ​​конце модернистского предложения», — сказал Голдсмит. Языковые поэты считали, что значение слов так же важно, как и то, как они используются.«Это поставило перед читателем задачу взять фрагменты языка и собрать их заново, чтобы читатель стал автором текста», — продолжил он. «Модернистский проект, начавшийся с Малларме в восемнадцатом веке, через Джойса, Паунда, Штейна и языковых поэтов в семидесятые, всегда заключался в деконструкции языка до его мельчайшего осколка. В конце концов, язык настолько атомизировался, что делать было нечего. Это был язык, как песчинки».

«Его разнесло насмерть», — сказал Бок.«Концептуальная поэзия рождается из этой дискуссии».

Бёк стал известен благодаря написанию на основе ограничений. Его сборник «Эвнойя», изданный в 2001 году, состоит из пяти разделов. Каждый допускает только одну гласную. Бёку потребовалось семь лет, чтобы написать «Юнойю», ставшую бестселлером в Канаде и Англии. Он начинается так: «Неуклюжая грамматика ужасает ремесленника».

Голдсмита также вдохновил художник-концептуалист Дуглас Хьюблер, который в 1970 году написал: «Мир полон объектов, более или менее интересных; Я не хочу больше добавлять.Ему нравится термин «неоригинальный гений», который придумала критик Марджори Перлофф, почетный профессор Стэнфорда; «Неоригинальный гений» — это также название ее книги о поэзии двадцать первого века. Голдсмит считает, что Интернет с его словесным водопадом сделал устаревшим образ писателя как изолированного мужчины или женщины, пытающихся создать оригинальное произведение. Вместо того чтобы полагаться главным образом на свои способности к изобретательству, новый писатель передает информацию. Он или она перепечатывает и переделывает, архивирует, собирает, вырезает и вставляет, передавая отрывки и блоки текста, как это делают люди в социальных сетях.

Книга Голдсмита «Нью-Йорк: столица 20-го века», которая будет опубликована в этом месяце, представляет собой портрет Нью-Йорка. Он основан на «Проекте аркад», портрете Вальтера Беньямина Парижа девятнадцатого века, собранном в основном в тридцатые годы. Бенджамин в значительной степени опирается на отрывки, взятые у других писателей. «Нью-Йорк» состоит из полумиллиона слов. Голдсмит провел десять лет в библиотеках, копируя предложения, которые он разделил на две категории: конкретные и абстрактные.Конкретные темы включают Таймс-сквер и Всемирные выставки 1939 и 1964 годов. Абстрактные темы включают «сетку» и «одиночество». Бодлер — главный герой книги Беньямина в том смысле, что он, казалось, олицетворял тот период. Роберт Мэпплторп — главный герой «Нью-Йорка». В то время как Бенджамин писал комментарии к скопированным отрывкам, Голдсмит не добавил ни слова от себя к слову «Нью-Йорк».

Термин Перлофф для стиля письма Голдсмита — «движущаяся информация», под которым она подразумевает как взятие слов из одного места, так и использование их в другом, а также качество, получаемое в результате.Современный писатель, работающий с тем, что Голдсмит называет «пишущей машиной», является скорее коллажистом, чем писателем в обычном смысле этого слова. «Контекст — это новое содержание», — пишет он в «Нетворческом письме», своем сборнике эссе по концептуальному письму. «То, как я пробираюсь сквозь эту заросль информации — как я управляюсь с ней, как я ее анализирую, как я организую и распределяю ее, — вот что отличает мое письмо от вашего».

Голдсмит развил свой театральный голос, работая диск-жокеем. В период с 1995 по 2010 год у него было радиошоу на WFMU, прогрессивной станции в Нью-Джерси, где он играл авангардную музыку и исполнял авангардные жесты.Радио давало «возможность сбить людей с толку и разозлить их», — сказал он за обеденным столом. Шоу транслировалось раз в неделю по три часа. На протяжении всего шоу он проигрывал запись храпа двух мужчин. В другой раз он заставил слушателей звонить и кричать. Шоу называлось «Непопулярная музыка», поэтому он чувствовал, что слушатели были предупреждены. Через некоторое время люди, которым это не нравилось, исчезли, и он остался с публикой. Он считает, что призыв к кому-то не слушать (или читать) заставляет человека быть более внимательным.

Голдсмит родился в Фрипорте, Лонг-Айленд, в 1961 году. В старшей школе он увлекался наркотиками и искусством. «Я сдавал тесты S.A.T. под кислотой, — сказал он. «Я уже деконструировал и подверг критике культуру, поэтому я знал, что не собираюсь идти по обычному пути, где мир SAT что-то значил для меня». Он поступил в Школу дизайна Род-Айленда, где познакомился со своей женой, художницей Шерил Донеган. На их первом свидании он отвел ее в четыре утра в круглосуточный супермаркет в маленьком городке в Род-Айленде, где опрашивал людей о том, что у них было в тележках и почему они были в супермаркете в этот час.В 1996 году он основал UbuWeb, обширный эклектичный архив, который стал, по его словам, «крупнейшим в Интернете хранилищем бесплатной авангардной музыки, текстов, произведений искусства, фильмов и видео».

Что касается его наследия, он сказал, что происходит от двух различных еврейских линий: «одна очень успешная коммерческая линия и одна очень неудачная интеллектуальная линия». Оба дедушки сменили имена. Один из них, юрист по имени Финкельштейн, сменил фамилию на Филд. Он «одевался, как Майлз Дэвис в опрятный британский период» и собирал книги.В конце пятидесятых он вложил все в кубинские поля сахарного тростника, «и в 1960 году он остался без гроша в кармане. Превращается в злого алкоголика, теряет работу и становится сборщиком арендной платы в Вест-Сайде, носит с собой пистолет и собирает деньги».

Меркантильная сторона: «Дедушка-эмигрант из России приезжает в Нью-Йорк без гроша в кармане и ходит в женских пальто», — сказал он. Компания называлась Bromleigh Coats. Его дед Ирвинг Голдсмит нашел Бромли в телефонной книге, «но англизировал его до Бромли.Это научило меня силе имен, и я играл с неаутентичностью на протяжении всей своей карьеры».

Лирическое стихотворение существует в контексте двусмысленности. Невозможно узнать, почему Элизабет Бишоп написала «Одно искусство». Это могло быть связано с любым количеством импульсов или состояний ума. Концептуальные стихи — результат их метода. Лирическая поэма может пройти через множество версий, прежде чем достигнет своей окончательной формы; концептуальная поэма имеет только одну версию. Как только Голдсмит решил скопировать выпуск Times или представить стенограмму передачи, стихотворение существовало.Поскольку стихотворение было концептом, конечно, его даже не нужно было производить.

Люди, которым не нравятся стихи Голдсмита, склонны думать, что использование слов другого автора, связных или нет, и расположение их на странице — это жесты, лишенные эмоциональной силы. Они думают, что в поэзии один человек обращается к другому человеку, или к предмету, или к божеству, и что вырезание и склеивание не могут сделать этого убедительно, поскольку оно по существу отчужденно, и к нему прилипает аура искусственного.Кроме того, они считают, что расстановки букв и слов по образцу недостаточно для создания поэзии. Стихотворение также должно затрагивать глубокую тему. Кроме того, смысл быть поэтом состоит в том, чтобы установить «идиосинкразическую лирическую практику, которая не может быть ассимилирована в практику других», сказал мне один критик, добавив, что поэзия проистекает из рассмотрения писателем своих собственных «чувственных, моральных, интеллектуальное, эстетическое».

Лирикам свойственна аллергия на концептуальную поэзию. Поэт С.К. Уильямс однажды встал во время выступления Голдсмита в Принстоне и сказал, что, услышав версию поэзии Голдсмита, его сердце упало. Уильямс, который умер на прошлой неделе от рака, сказал мне, что он возражал против того, чтобы слово «поэзия» «использовалось для характеристики такой глупости». Он сказал: «Это убирает выражение и чувство из письма, но это также удаляет красоту». Поэт Чарльз Симик сказал мне, что считает концептуальную поэзию «подобной скрипке, на которой играет фен. Это может быть весело, но ни Бартоку, ни Эшбери не о чем беспокоиться.Поэт и критик Дэн Чиассон, который пишет для New York Review of Books , а также для этого журнала, сказал, что большая часть работ Голдсмита показалась ему «унылой, сверхбуквальной шуткой». Я ассоциирую его с неким авангардным зрелищем. Он одевается как шут и появляется в «Кольбере», но я нахожу его скорее забавным, чем удивительным».

Н. Скотт Момадей и Фонд Буффало | Искусство и культура

Лауреат Пулитцеровской премии писатель Н.Скотт Момадей управляет Buffalo Trust, некоммерческой организацией, работающей над сохранением культуры коренных народов. Кристофер Фелвер / Корбис

Лауреат Пулитцеровской премии писатель Н. Скотт Момадей, индеец племени кайова из Оклахомы, управляет Buffalo Trust, некоммерческой организацией, работающей над сохранением культуры коренных народов. Он часто читает лекции в Музее американских индейцев. Он говорил с Кеннетом Р. Флетчером.

Какие аспекты культуры коренных американцев вдохновляют вас на работу?
Уважение к миру природы, безусловно, является одним из них.Кроме того, острое чувство эстетики. Мой отец был художником и преподавал искусство. Однажды он сказал мне: «Я никогда не встречал индийского ребенка, который не умел бы рисовать».

Также важна духовная связь с землей и привязанность к ландшафту и природе. Духовная реальность индийского мира очень очевидна, очень высокоразвита. Я думаю, что это так или иначе влияет на жизнь каждого индийца. Пишу о духовности родного мира.

Вы выросли во время Великой депрессии и жили во многих местах среди самых разных племен, включая кайова, навахо и апачей.Как это определило вас?
Я достаточно хорошо знаю индейский мир благодаря тому, что живу в нескольких разных резервациях и знаком с разными культурами и языками. Все это было очень хорошо для моего воображения и дало мне тему. Я много писал о коренных американцах и ландшафтах, и мне просто повезло, что я получил такое воспитание.

Каковы цели Buffalo Trust?
Теперь в городах проживает больше индейцев, чем в резервациях.Именно эта оторванность от земли ослабляет их связь с традиционным миром. Фонд Buffalo Trust строит палаточный лагерь на юго-западе Оклахомы, куда молодые индийцы могут прийти и познакомиться с учениями старейшин. Я надеюсь увидеть больше практического обучения традиционным искусствам и ремеслам — например, молодые люди учатся дублить шкуру буйвола, строить вигвамы и готовить традиционные лекарства и продукты.

В вашей работе также подчеркивается важность устных традиций.Какое место это занимает в индийской культуре?
Индийцы замечательные рассказчики. В некотором смысле эта устная традиция сильнее письменной. Видеть, как Гамлет исполняется на сцене, является примером устной традиции в ее основе. Вы чувствуете звук языка, жесты актеров, интонации и молчание. Подобно Шекспиру, индиец может многому научить нас в отношении языка в его сущности.

Как ваша работа пытается примирить влияние внешних культур на культуры коренных американцев?
В большей части своих работ я сосредоточился на этом контакте между миром белых и миром индейцев.Это то, с чем нам пришлось иметь дело в течение длительного времени. На ранних этапах это было тяжелым испытанием для индийского народа. Они были побежденным народом, поэтому им пришлось преодолеть опустошение духа. Но они выжившие, они сегодня здесь с нами сильнее, чем когда-либо. Это. Сейчас у нас гораздо больше индийских выпускников колледжей и людей разных профессий. Впереди долгий путь, но я думаю, что мы на правильном пути.

История американских индейцев Американские писатели Культурное сохранение Коренные американцы

Рекомендуемые видео

.

Post A Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.