А приставкин ночевала тучка золотая: Читать онлайн «Ночевала тучка золотая», Анатолий Приставкин – ЛитРес

Содержание

«Ночевала тучка золотая» за 5 минут. Краткое содержание повести Приставкина

Из детдома намечалось отправить на Кавказ двоих ребят постарше, но те тут же растворились в пространстве. А двойнята Кузьмины, по-детдомовскому Кузьменыши, наоборот, сказали, что поедут. Дело в том, что за неделю до этого рухнул сделанный ими подкоп под хлеборезку. Мечтали они раз в жизни досыта поесть, но не вышло. Осмотреть подкоп вызывали военных сапёров, те сказали, что без техники и подготовки невозможно такое метро прорыть, тем более детям… Но лучше было на всякий случай исчезнуть. Пропади пропадом это Подмосковье, разорённое войной!

Продолжение после рекламы:

Название станции — Кавказские Воды — было написано углём на фанерке, прибитой к телеграфному столбу. Здание вокзала сгорело во время недавних боев. За весь многочасовой путь от станции до станицы, где разместили беспризорников, не попалась ни подвода, ни машина, ни случайный путник. Пусто кругом…

Поля дозревают. Кто-то их вспахивал, засевал, кто-то пропалывал. Кто?.. Отчего так пустынно и глухо на этой красивой земле?

Кузьменыши сходили в гости к воспитательнице Регине Петровне — в дороге ещё познакомились, и она им очень понравилась. Потом двинулись в станицу. Люди-то, оказалось, в ней живут, но как-то скрытно: на улицу не выходят, на завалинке не сидят. Ночью огней в хатах не зажигают. А в интернате новость: директор, Петр Анисимович, договорился насчёт работы на консервном заводе. Регина Петровна и Кузьменышей туда записала, хотя вообще-то посылали только старших, пятые-седьмые классы.

Ещё Регина Петровна показала им найденные в подсобке папаху и старинный чеченский ремешок. Ремешок отдала и отправила Кузьменышей спать, а сама села шить им из папахи зимние шапки. И не заметила, как тихо откинулась створка окна и в нем показалось чёрное дуло.

Брифли существует благодаря рекламе:

Ночью был пожар. Утром Регину Петровну куда-то увезли. А Сашка показал Кольке многочисленные следы конских копыт и гильзу.

На консервный завод их стала возить весёлая шоферица Вера. На заводе хорошо. Работают переселенцы. Никто ничего не охраняет. Сразу набрали яблок, и груш, и слив, и помидоров. Тётя Зина даёт «блаженную» икру (баклажанную, но Сашка забыл название). А однажды призналась: «Мы так боимси… Чеченцы проклятые! Нас-то на Кавказ, а их — в сибирский рай повезли… Некоторые-то не схотели… Дык они в горах запрятались!»

Отношения с переселенцами стали очень натянутыми: вечно голодные колонисты крали с огородов картошку, потом колхозники поймали одного колониста на бахче… Петр Анисимович предложил провести для колхоза концерт самодеятельности. Последним номером Митёк показал фокусы. Вдруг совсем рядом зацокали копыта, раздались ржание лошади и гортанные выкрики. Потом грохнуло. Тишина. И крик с улицы: «Они машину взорвали! Там Вера наша! Дом горит!»

Наутро стало известно, что вернулась Регина Петровна. И предложила Кузьменышам вместе ехать на подсобное хозяйство.

Продолжение после рекламы:

Кузьменыши занялись делом. По очереди ходили к родничку. Гоняли стадо на луг. Мололи кукурузу. Потом приехал одноногий Демьян, и Регина Петровна упросила его подбросить Кузьменышей до колонии, продукты получить. На телеге они уснули, а в сумерках проснулись и не сразу поняли, где находятся. Демьян отчего-то сидел на земле, и лицо у него было бледное. «Ти-хо! — цыкнул. — Там ваша колония! Только там… это… пусто».

Братья прошли на территорию. Странный вид: двор завален барахлом. Людей нет. Окна выбиты. Двери сорваны с петель. И — тихо. Страшно.

Рванули к Демьяну. Шли через кукурузу, обходя просветы. Демьян шёл впереди, вдруг прыгнул куда-то в сторону и пропал. Сашка бросился за ним, только поясок сверкнул дарёный. Колька же присел, мучимый поносом. И тут сбоку, прямо над кукурузой, появилась лошадиная морда. Колька шмякнулся на землю. Приоткрыв глаз, увидел прямо у лица копыто. Вдруг лошадь отпрянула в сторону. Он бежал, потом упал в какую-то яму. И провалился в беспамятство.

Утро настало голубое и мирное. Колька отправился в деревню искать Сашку с Демьяном. Увидел: брат стоит в конце улицы, прислонясь к забору. Побежал прямо к нему. Но на ходу шаг Кольки сам собой стал замедляться: что-то странно стоял Сашка. Подошёл вплотную и замер.

Сашка не стоял, он висел, нацепленный под мышками на острия забора, а из живота у него выпирал пучок жёлтой кукурузы. Ещё один початок был засунут в рот. Ниже живота по штанишкам свисала чёрная, в сгустках крови Сашкина требуха. Позже обнаружилось, что ремешка серебряного на нем нет.

Через несколько часов Колька притащил тележку, отвёз тело брата на станцию и отправил с составом: Сашка очень хотел к горам поехать.

Брифли существует благодаря рекламе:

Много позже на Кольку набрёл солдатик, свернувший с дороги. Колька спал в обнимку с другим мальчишкой, по виду чеченцем. Только Колька и Алхузур знали, как скитались они между горами, где чеченцы могли убить русского парнишку, и долиной, где опасность угрожала уже чеченцу. Как спасали друг друга от смерти.

Дети не позволяли себя разлучать и назывались братьями. Сашей и Колей Кузьмиными.

Из детской клиники города Грозного ребят перевели в детприёмник. Там держали беспризорных перед тем, как отправить в разные колонии и детдома.

Ночевала тучка золотая. Анатолий Приставкин

Артикул: 9-11625-2

Нажмите на изображение для увеличения

Способ доставки

Курьер (в пределах МКАД)

Пункты самовывоза Grastin

От 235 ₽ до 250 ₽

Ночевала тучка золотая. Анатолий Приставкин

Купить

Обзор

История двух мальчишек, братьев Кольки и Сашки, которые в 1944 году оказались на Северном Кавказе, куда после депортации чеченцев направляли московских детдомовцев для заселения территорий, ставших пустыми. О трагических событиях, свидетелями и участниками которых стали Колька и Сашка, автор повести знал не понаслышке – он сам был одним из этих детдомовцев. «Я не писал эту вещь раньше потому, что не мог. У меня не хватало эмоциональных сил. Но воспоминания во мне наращивали свою силу, и в какой-то момент я должен был от них освободиться. Так появилась „Тучка“» — рассказывал Анатолий Приставкин. Повесть «Ночевала тучка золотая» была опубликована в 1987 году и принесла автору всемирную известность. В течение нескольких лет ее перевели более чем на 30 языков, а Анатолий Приставкин был удостоен Государственной премии.

Характеристики

Возрастное ограничение
18+
ISBN
978-5-389-11625-2
Автор
Анатолий Приставкин
Бренд
Азбука
Серия
Азбука-классика (pocket-book)
Формат
115х180
Обложка
Мягкая обложка
Тип бумаги
газетная
Кол-во страниц
320
Год
2018 г.
Штрих-код
9785389116252

Отзывы (0)

Жанр — Для подростков — Storytel

Для подростков

Сортировка Язык Тип 16,1 MOST_LISTENED CATEGORY,NOT_SEASON /api/getSmartList.action?orderBy=MOST_LISTENED&filterKeys=CATEGORY,NOT_SEASON&filterValues=16,1&start=50&hits=50 ,Русский,Английский ,14,2 Медвежий угол Шестёрка воронов Продажное королевство Восхитительная ведьма Поклонник Нелюбовь сероглазого короля Болотница Влюбленная ведьма Эти бурные чувства Игра Эндера #ненавистьлюбовь Чародол. Чародольский браслет Загадай любовь Богатый папа, бедный папа для подростков #любовьненависть Чародол. Чародольский Князь Таня Гроттер и магический контрабас Лунастры. Полет сквозь камни В поисках сокровища Выйди из зоны комфорта: для школьников и студентов Лунастры. Шаги в пустоте Передружба. Второй шанс Пандемониум. Орден Огненного Дракона Кто что скажет — все равно Абсолютно правдивый дневник индейца на полдня The Hunger Games Искушение мастера и Маргариты Артур, Луи и Адель Вихрь. День, когда разорвался мир Пандемониум. Галерея кукол и костей Передружба. Недоотношения Кот, который любил книги Там, где живет любовь Запахи чужих домов Поиск звука. Творогов Пандемониум. Верховная Мать Змей Мятная сказка Пандемониум. Кодекс Вещих Сестер Королевство шипов и роз Пандемониум. Дом у Змеиного озера Лунастры. Прыжок над звездами Небо цвета надежды Худшие подруги Небо, полное звезд Драконья сага. Пророчество о драконятах Пандемониум. Букет увядших орхидей Catching Fire Пандемониум. Силуэт в разбитом зеркале Пандемониум. Время Темных охотников Пандемониум. Восход багровой ночи

Анатолий Приставкин “Ночевала тучка золотая”

Шадчинова И.А., главный библиотекарь библиотеки № 13

 Книга Анатолия Приставкина “Ночевала тучка золотая” – одна из моих любимых книг о событиях военных лет.

Действия происходят в Чечне, в 1944 году. Главными героями являются два брата-близнеца — Санька и Колька. Они оба находятся в ситуации, в которой нужно как-то выживать. “Глаза увидят, руки захапают, ноги унесут… Но ведь где-то, в каком-то котелке все это должно заранее свариться. Без надежного плана: как, где и что стырить, – трудно прожить! Две головы Кузьмёнышей варили по-разному”. Сашка идеи предлагал, а Колька соображал, как идеи воплотить в жизнь. 

 

Им, постоянно голодным, приходилось часто рисковать, чтобы добыть какую-нибудь еду. Они работали в цеху, возле огромного бака, где в воде плавали высыпанные из корзины помидоры, здесь же  выползала широкая резиновая лента. Стоя по обе стороны, им нужно было ловко выхватывать всякие веточки, листья, не пропуская ничего лишнего. За этим строго следили две женщины, поставленные в самый конец ленты. Неподалеку варили сливовый джем. Весь процесс производства джема – от котла до склада – братья знали наизусть. Итог – семь припрятанных банок. Чтобы их вынести из цеха, Санька и Колька стали ходить в обнимку, так как под рубахами были те самые банки с джемом; а чтобы перебросить их через забор, они взяли старую галошу, привязывали банки к ней и переправляли их через ручей, находящийся в стороне от проходной.

 

И таких удивительных и смешных историй в повести очень много.

 

Но всё-таки главная тема книги – трудное, голодное и жестокое время, в которое жили братья. А самый тяжёлый момент, когда Колька увидел своего погибшего брата. Читать без боли это просто невозможно… Огромную душевную пустоту Кольки заполнило его знакомство с чеченским мальчиком Алхузуром. Он стал ему названым братом. Они нашли стекляшку, надрезали на левых руках кожу и потерлись ранками. Так они и остались братьями, их не разделили по разным детдомам. Так они и поехали в вагоне, на одной полке. А когда Колька плакал, Алхузур его успокаивал.

 

Вот такая история – смешная, и в то же время тяжёлая, описана автором в этой повести.

 

Прочитанная много лет назад, она до сих пор в моей памяти, как дань благодарности тем далёким, военным годам.

 

За повесть “Ночевала тучка золотая” Анатолий Приставкин был удостоен звания лауреата Государственной премии СССР.

А Приставкин. «Ночевала тучка золотая» Разное Приставкин А.И. :: Litra.RU :: Только отличные сочинения




Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Сочинения / Приставкин А.И. / Разное / А Приставкин. «Ночевала тучка золотая»

    Лицо войны. Оно знакомо нам по книгам. Трагическое и героическое, самоотверженное и совершенно “не женское”. А вот сиротское лицо войны знакомо нам? Вроде бы и не так мало написано в литературе о сиротах войны, но братья Кузьмины, или, как их звали, Кузьмёныши, надолго займут свое место в нашей памяти.

    Анатолий Приставкин, написав свою повесть “Ночевала тучка золотая”, высказал свое, выстраданное, наболевшее. Детская память о войне, не унимающаяся уже в нескольких поколениях боль. Зачем касаться этой темы? Зачем тревожить больные раны? В истории не может быть событий, которые лучше предать забвению, нежели осмыслить:

    Одна неправда нам в убыток,
     И только правда ко двору!

    Итак, в конце войны часть детдомовцев из голодного Подмосковья вывозили на Северный Кавказ. Эта гуманная идея, увы, обернулась невиданной жестокостью. Ведь в ту же пору с Северного Кавказа преступной волей Сталина изгоняли в вечную ссылку целые народы. Коренные жители, не знавшие за собой никакой вины и просто не понимавшие происходящего (да и кто бы понял!), отчаянно цеплялись за дедовскую землю, за отчий край. Солдаты выполняли приказ, уверенные, что наказывают врагов Родины. И в этом братоубийственном безумии закрутило, как щепки в омуте, детей из Подмосковья, сирот и полусирот, бедных “зверенышей” страшной войны.

    Звучали выстрелы, гибли люди. Гибли дети…
    “О том не пели наши оды”, но Приставкин все же коснулся этой больной темы, чтобы мы могли знать прошлое и извлечь из него уроки, чтобы не повторять его ошибок.
    Таловский интернат, где директор Башмаков обожает “накрутить” воспитаннику за любую провинность несколько смертельных суток — без завтрака, без обеда, без ужина. А вот и “самоотверженные” воспитатели, которые могут отправить братьев Кузьмёнышей в далекую многосуточную дорогу на загадочный Кавказ, не снабдив никакой едой — авось не околеют, а околеют — беда невелика, зато в своем хозяйстве пригодятся их хлебные пайки.
    Ну а если взрослые равнодушно обрекают детей на голод, что детям делать? Язык не повернется, чтобы назвать кражей скудный промысел по базарам двух голодных, оборванных мальчуганов, все мечты которых — вокруг мерзлой картофелины да картофельных очистков, а как верх желания и мечты — “корочка хлеба, чтобы просуществовать, чтобы выжить” один только лишний день. И можно ли без сочувствия следить за той поистине героической борьбой за выживание, которую ведут два близнеца, самоотверженно поддерживающие друг друга?
    Да, вот она жизнь детдомовцев с ее редкими и скудными удачами, когда сбывается мечта “извечная голодного шакала о жертве”.
    И вот пятьсот человек таких, как Кузьмёныши, сирот военного времени летом 1944 года отправляют на освобожденные земли Кавказа.
    Ни Кузьмёныши, ни другие дети не знают, почему их везут на Кавказ, но ощущение тревоги, сменяющее радость окончания долгого, изнурительного пути, охватывает и детей, и взрослых во время длительного перехода от станции к подножию гор. Ни один человек не встречается им за весь длинный путь, ни машины, ни подводы. Повсюду — следы человека, но где же сами жители? Кто засевал дозревающие поля, для кого цветут цветы, зреют в садах яблоки? Почему пуста лежащая на пути деревня? Ощущение смутного вначале страха все крепнет у Кузьмёнышей, пытающихся понять: что же творится вокруг? Кто стрелял в Регину Петровну? Кто и зачем взорвал грузовик, убив лихую девятнадцатилетнюю шоферицу Веру, еще недавно мчавшую детдомовцев по пыльной дороге на консервный завод?
    Но куда все-таки делось население, которое здесь было? Почему все, кто живет сейчас в станице,— приезжие? Кого они боятся? Почему не зажигают огней ночами, не выходят на улицу?
    Наконец до детей дойдет слово “чеченцы”, и тогда узнают братья: за что-то их “сгребли в товарняки” и увезли куда-то. А потом узнают и другое: “некоторые-то не схотели, дык, они в горах запрятались! Ну и безобразят!” Кто же эти люди? “Басмачи, всех к стенке!” — слышат Кузьмёныши крики раненого бойца. Слышат и то, что выпало им “со старухами и младенцами воевать”. Со жгучим любопытством будут братья вслушиваться в рассказ Регины Петровны, пытаясь вместе с ней понять: что же помешало тем троим убить ее? Почему ее пожалели? Мальчики впервые услышат про этих людей очень страшное: все они изменники Родины. А Колька спросит: “А пацан? Ну, который за окном? Он тоже изменник?”
    Да, тема эта очень болезненная. Конечно, об этом “не пели наши оды”. Это прошлое не вспоминали. А Приставкин поведал нам эту правду. Он шлет свое непрощение всем, кто обрек детей на страдания и муки. Разве забудешь пронзительные сцены повести? Вот они, дети, протягивающие руки через решетки с просьбой пить. Разрушение могил твоих предков и жажда смерти. А месть темна, не знает границ, пределов и обрушивается всегда на невинных.
    При чем здесь бедные Кузьмёныши? Им-то за чьи грехи отвечать? Им-то почему надо бежать по зарослям кукурузы, слыша за собой топот лошадиных копыт, треск, шум погони, ожидая каждую секунду смерти?
    За что Колька должен пережить смертельный страх, превращающий его в маленького зверька: зарыться бы в землю от всего этого ужаса!
    И куда более страшное — за что Сашке висеть на заборе со вспоротым животом, набитым пучками желтой кукурузы, с початком, торчащим во рту? Эти пронзительные сцены надолго врезаются в память.
    Оставшийся в живых брат, уже ничего не боясь — “все худшее, что могло с ним случиться, он знал, уже случилось”,— везет близнеца сквозь ночь и разговаривает с ним, заботливо укладывая его в железный ящик, обложив мешками, чтобы не было холодно. Изуверство, учиненное над Сашкой, не причина, а следствие. Уже после Колька услышит разговор, который объяснит разыгравшуюся трагедию: “толковали о черных”, “об одной операции, которую провели за три часа, включая десять минут на погрузку”. Насилие порождает насилие, преступление — преступление. Несчастной жертвой становится ни в чем не повинный подросток. Вот она, слезинка замученного ребенка, подчеркивает необратимость зла, которое порождено античеловеческим делом.
    И надо бы поставить точку, но Анатолий Приставкин не может — нужен выход. Погруженный в беспамятство. Колька возвращается к жизни благодаря самоотверженной работе своего сверстника чеченца Алхузура. Двое сирот — жертвы одних и тех же обстоятельств — противостоят миру взрослых с его бесчеловечной враждой. Для живого Кольки брат воскресает в облике чеченца Алхузура.
    Вот он, мотив доверия к жизни, к ее разумным нравственным основам. Повесть Приставкина — это страстный призыв к Правде, Добру, Справедливости, который должен услышать каждый.


23722 человека просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.


/ Сочинения / Приставкин А.И. / Разное / А Приставкин. «Ночевала тучка золотая»


АНАТОЛИЙ ПРИСТАВКИН Из романа «Ночевала тучка золотая»

АНАТОЛИЙ ПРИСТАВКИН

Из романа «Ночевала тучка золотая»

В 1944 году в ходе «разгрузки» подмосковных детдомов часть их воспитанников, рыскающих в поисках пищи по базарам и помойкам, отправляли на Кавказ, недавно освобожденный от фашистов. В поезде едут и Кузьменыши — неразлучные братья–близнецы Сашка и Колька. Ехать они вызвались сами, так как боялись, что в детдоме догадаются, что именно они, как кроты, всю зиму рыли обнаруженный взрослыми подкоп под хлеборезку. На «земле обетованной» их встречают оставленные людьми жилища. Ошеломляет обилие земных плодов, но урожай не убран. Колонисты узнают, что коренной народ — чеченцев — куда–то вывезли, а оставшиеся скрываются в горах. Взрослые, переселенные сюда из разных мест России, охвачены страхом. Всё, владельцами чего они стали, — чужое, и они чувствуют, что «духи», те, что в горах, будут мстить. На складе колонии Кузьменыши находят узорный горский ремешок и мохнатую папаху. Воспитательница Регина Петровна вечером кроит из нее шапки ребятам и, отрываясь от работы, видит в окне горящие гневом глаза. Тут же над ее головой свистит пуля. Но это еще только предупреждение.

Чечня наводнена войсками. Надгробиями с горского кладбища солдаты мостят дорогу. В станице неспокойно — то пожар, то взрывы. Стремление людей покинуть эти места передается и детям. Самый башковитый из Кузьменышей, Сашка, предлагает бежать, забравшись в железный ящик — «собачник» — под вагоном поезда. Братьям удается сделать «заначку» за время работы на консервном заводе, которая должна спасти их в дороге от голода, но от задуманного побега они всё же отказываются. Всей душой привязались они к воспитательнице Регине Петровне, впервые ощутив материнскую теплоту. Они не могут бросить ее здесь с двумя малышами на руках — чувствуют себя ее единственными защитниками. К ней неравнодушен и демобилизованный по ранению солдат Демьян, но она, вдова летчика, сдержанна с ним. Она увозит братьев с собой из колонии на подсобное хозяйство, где продолжает опекать их и устраивает первый в жизни Кузьменышей настоящий праздник — день рождения.

Обстоятельства заставляют ребят вместе с Демьяном поехать в колонию. Они находят ее разгромленной и безлюдной и бегут оттуда. В неубранном кукурузном поле, услышав приближение всадников, Демьян бросает ребят. В темноте они теряют друг друга. Колька, мимо которого, чудом не задев его, проносится конный отряд чеченцев, находит утром Сашку распятым на заборе. На нем нет горского ремешка. Только потом Колька поймет, что этот злосчастный ремешок и стал причиной зверской расправы. Таясь от встречных, он на тележке везет брата на станцию и кладет его тело в «собачник» — ящик под вагоном поезда, направляющегося в Москву.

Не найдя Регины с малышами, Колька возвращается в колонию. Обессилевшего и больного, его выхаживает чеченский мальчик–сирота Алхузур, как огня боящийся русских солдат. Он заменяет ему брата. Столкнувшись с невозможностью жить как среди русских, так и среди чеченцев, они бегут от всех, но их ловят и отправляют в детприемник в Грозный. Там их находит Регина. Они с Демьяном готовы усыновить мальчиков, но Колька отказывается — он не может простить. Мальчикам устраивают допрос, подозревая, что они не братья, что один из них горец, но Колька непреклонен: «Это мой брат Сашка!»

* * *

Через несколько часов, когда уже начинало вечереть и солнце склонялось за дальние горы, Колька вернулся и притащил за собой на веревке тележку, ту самую, что они нашли у дома Ильи.

Тележка была запрятана в кустах возле заначки, Колька ее сразу нашел.

Заначка тоже была цела: и варенье, и мешки, и тридцатка с ключами от поезда — всё было на месте.

Колька вытащил оба мешка, еще пол–литровую банку джема. Банку он открыл камнем, съел две ложки, но его тут же стошнило.

Он спустился к речке, умылся и голову окунул, чтобы немного взбодрить себя.

По пути, волоча за собой тележку, он завернул в кукурузу, где накануне оставляли они лошадь с телегой. Это место он нашел сразу. Был виден след от телеги, и рядом валялся недокуренный бычок Демьяна.

Вернувшись в Березовскую, в дом, Колька снова перетащил Сашку на улицу и положил на тележку, подстелив под низ два мешка, чтоб брату не было слишком жестко, а под голову положил, свернув трубочкой, ватник.

Потом он принес веревку, найденную в углу прихожей, толстую, но гнилую, она рвалась, и ее пришлось для крепости сложить вдвое. Походя отметил, что ремешка серебряного на Сашке не было. Пропал ремешок.

Колька протянул веревку под тележку, а потом завязал узлом у Сашки на груди. Живота он старался не касаться, чтобы не было Сашке больно.

Завязал, посмотрел. Лицо у Сашки было спокойным и даже удивленным, оттого что рот так и остался открытым. Он лежал головой по ходу, и Колька подумал, что так Сашке будет удобнее ехать.

Пока собирался, наступили сумерки. Короткие, легкие, золотые. Горы растворились в теплой дымке, лишь светлые вершины будто сами собой догорали угольками на краю неба и скоро пропали.

Ровно сутки прошли с тех пор, как проснулись они на закате в телеге Демьяна. Но сейчас Кольке показалось, что это случилось давным–давно. Они ступили на разоренный двор колонии, бежали сквозь заросли, а Демьян сидел на земле и трясущимися руками пытался закурить. Где–то он сейчас? Он–то всё, всё понимал!

Это они глупыми были.

О подсобном хозяйстве, о Регине Петровне с мужичками Колька не вспоминал. Они находились за пределами его сегодняшней жизни. Его чувств, его памяти.

Он отдохнул, поднялся. Подцепил тележку так, чтобы не резало руку, и повез по улице.

Он даже не понял, тяжело ему везти или нет. Да и какая мера тяжести тут могла быть, если он вез брата, с которым они никогда не жили поврозь, а лишь вместе, один как часть другого, а значит, выходило, что Колька вез самого себя.

За деревней стало просторней, светлей, но ненадолго.

Воздух загустел, чернела, сливаясь в непроницаемую стену, кукуруза по обеим сторонам дороги.

А потом вообще ничего не стало видно, Колька угадывал дорогу ногами. Да вроде бы впереди, где должны сомкнуться заросли, еле просматривался светлый в них проем на фоне совсем чернильного неба.

Кольку не пугала темнота и эта глухая беспросветность дороги, на которой не встречались ни люди, ни повозки.

Если бы Колька мог всё осознавать реальней и его бы спросили, как ему удобней ехать с братом, он бы именно так и попросил, чтобы никого не было на их пути, никто не мешал добраться до станции.

Все, кто сейчас мог встретиться: чечены ли или другие, пусть и добрые, люди, — неминуемо стали бы помехой в том деле, которое он задумал.

Он катил свою тележку сквозь ночь и разговаривал с братом.

Он говорил ему: «Вот видишь, как вышло, что я тебя везу. А раньше–то мы возили друг друга по очереди. Но ты не думай, я не устал, и я тебя доставлю до места. Может, ты бы придумал всё это лучше, уж точно. Ты всегда понимал больше моего, и голова у тебя варила быстрей. Я был твоими руками и ногами в жизни — так уж нам было поделено, — а ты был моей головой. Теперь у нас с тобой голову отсекли, а руки и ноги оставили… А зачем оставили–то?»

Колька поменял одну руку на другую. Затекла рука.

Но прежде, чем двинуться дальше, он ощупал Сашку и убедился, что тот лежит удобно и ватник не вывалился из–под головы.

Только Сашка будто застывать, замораживаться начал. Всё в нем задубело, и руки, и ноги стали деревянными. Но всё равно это был Сашка, его брат. И Колька, убедившись, что того не растрясло на ухабах и что ему ехать удобно, повез дальше.

Дальше потек и разговор их.

«Знаешь, — говорил Колька, — я почему–то вспомнил, как в Томилинский детдом привезли из колхоза корзину смороды. А я лежал тогда больной. А ты полез под телегу и нашел одну ягоду смороды и принес мне… Ты залез под кровать в изоляторе и прошептал: «Колька, я принес тебе ягоду смороды, ты выздоравливай, ладно?» Я и выздоровел… А потом на станции на этой, на Кубани, когда дристня нас одолела и ты загибался в вагоне, ты же смог всё перебороть! Ты же встал, ты же доехал до Кавказа!

Неужто мы с тобой через всю дорогу проволочились лишь для того, чтобы нам тут кишки вырезали и вместо них совали кукурузу? Мол, жрите, обжирайтесь нашим добром, так, чтобы изо рта торчало!»

Тут Колька услышал: возки гремят впереди. Когда приблизился скрип колес и мужские голоса, он торопливо в заросли свернул, затаился.

Как зверь затаивается при появлении человека.

Но глаз с дороги не сводил, смотрел во все глаза (теперь у них двоих только два глаза было!). Понял, что едут солдаты. Позвякивало оружие, погромыхивали повозки, фонарики вспыхивали, полосуя обочины дороги. Разговаривали негромко, но можно было разобрать, что толковали о черных: что вот–де их окружили в горах, часть постреляли, а другая часть прорвалась в долину и устроила резню. Местные жители, кто уцелел, бежали. Теперь приказ такой: никого не жалеть, а если в саду, или в доме, или в поле спрячется, так палить вместе с домом и полем… Если враг не сдается, его уничтожают!

Проехали. Растворились огоньки в темноте. Стихло всё.

Колька высунулся, уши в одну, в другую сторону наставил: нет ли кого следом? Выждал, убедился — никого.

Вернулся за Сашкой, пощупал, как ему лежится, снова выволок тележку на дорогу. Схватил веревку двумя руками, повез.

«Вот, — сказал, — небось сам слышал, как солдаты, наши славные боевые бойцы говорили… Едут чеченов убивать. И того, кто тебя распял, тоже убьют. А вот если бы он мне попался, я, знаешь, Сашка, не стал бы его губить. Я только в глаза посмотрел бы: зверь он или человек? Есть ли в нем живого чего? А если бы я живое увидел, то спросил бы его: зачем он разбойничает? Зачем всех кругом убивает? Разве мы ему чего сделали? Я бы сказал: «Слушай, чечен, ослеп ты, что ли? Разве ты не видишь, что мы с Сашкой против тебя не воюем! Нас привезли сюда жить, так мы и живем, а потом мы бы уехали всё равно. А теперь видишь, как выходит… Ты нас с Сашкой убил, а солдаты пришли, тебя убьют… А ты солдат станешь убивать, и все: и они, и ты — погибнете. А разве не лучше было то, чтобы ты жил, и они жили, и мы с Сашкой тоже чтоб жили? Разве нельзя сделать, чтобы никто никому не мешал, а все люди были живые, вон как мы, собранные в колонии, рядышком живем?»

Тут Колька хоть и был занят разговором, а услышал, что рядом станция. Сперва услышал ее, а потом выскочил на чистый луг, и стало видно: в глаза сверкнули лампочки вдоль линии, и можно было разглядеть, что на запасных путях стоит эшелон. Там горят прожекторы, слышны ржание и грохот повозок; приехала еще одна воинская часть.

Колька приблизился, но лишь настолько, чтобы в случае чего можно было спрятаться. За кустом тележку поставил.

«Приехали, — сказал Сашке, — мы тут с тобой недавно были. Мечтали вместе уехать. Теперь мы будем с тобой ждать поезда. Я немного устал. Да и ты, наверное, устал, правда? Ты побудь здесь, а я на разведку схожу. Только не думай, что я тебя бросаю. Я вернусь, только посмотрю, что там на станции делается…»

Колька оставил Сашку за кустом, а сам продвинулся поближе к огням и к линии.

Никого, кроме военных, он не увидел. Военные же были заняты своим делом: суетились, кричали, грохотали повозками, которые спускали по наклонным доскам из вагона.

Колька прикинул: эшелон ему не помеха. Как поезд пойдет, он закроет собой братьев от солдат, и никто их не увидит.

Он вернулся к Сашке. Сказал ему: «Видишь, я пришел. Там сейчас солдаты, они приехали твоего чечена убивать, который кукурузы в тебя натолкал. Но, когда поезд придет, нас не видно будет. Ты ведь знаешь, я не такой башковитый, и мне пришлось долго соображать. Но это я сам придумал. Теперь–то я понимаю, как тебе было нелегко ворочать мозгой. Но как же ты не додул чеченов–то на коне обдурить? Может, ты, я сейчас подумал, сам к ним вышел… Поверил, что они тебе ничего не сделают, как не убили они Регину Петровну, хотя наставляли на нее ружье?»

Колька посмотрел из–за куста на станцию и задумчиво добавил: «Наверное, утро скоро. Если бы поезд пришел до света… При свете нам тяжельше с тобой будет».

Тут и поезд вынырнул, распластался вдоль дальней сопки, как Сашкин пропавший ремешок. А паровоз у него — пряжка с двумя сверкающими камнями.

Отчего ж Колька опять о том серебряном ремешке вспомнил? Не давал пропавший ремешок покоя. Ведь если посудить, это последнее, что видел он, когда они расстались. Сашка бросился в заросли, лишь ремешок сверкнул в сумерках…

А вдруг ремешок, старинный чеченский, и выдал Сашку с головой?

А вдруг он стал причиной казни?

Но ведь еще по дороге в колонию не Сашка, а Колька был подвязан тем ремешком! Это случай с пуговицей всё изменил…

Поезд приближался. Уже доносился отраженный от сопок глухой перестук вагонов.

Колька спохватился и вместе с тележкой брата поскакал по лугу. Подоспели они с Сашкой прямо в тот момент, когда состав резко затормозил и встал, а под колесами зашипело.

Колька оставил тележку в лопухах под насыпью, а сам побежал вдоль вагонов. Нагибался, искал собачник.

У первого вагона собачника не было и у второго, лишь у третьего обнаружил он железный ящик.

Пощупал, крышку открыл, даже руку засунул: нет ли там каких пассажиров?

Потом сбегал, подвез Сашку к вагону, веревку развязал. Ватник постелил на дно ящика. Стал Сашку подтягивать под мышки и всё молился, чтобы поезд не отправляли. Сашка был твердый, не гнулся, но показался легче, чем раньше.

Колька, запыхавшись, перевалил его в ящик, лицом вверх, а сверху и сбоку мешками обложил. Чтобы холодно не было. Всё–таки кругом железо!

Тележку с веревкой он в траву отпихнул. Всё, отъездились.

Но поезд продолжал стоять, и Колька опять придвинулся к ящику, сел перед ним на корточки, сказал Сашке через дырку:

– Вот, уезжаешь. Ты ведь хотел поехать к горам… А я пока побуду здесь. Я бы поехал вместе с тобой, но Регина Петровна с мужичками одна осталась. Не бойся, Сашка, я о тебе буду думать.

Колька постучал кулаком по ящику, чтобы Сашке не было страшно одному.

Поезд дернулся, клацкнул буферами и поехал быстрей и быстрей в сторону невидимых отсюда гор. И Сашка поехал. А Колька один у черной насыпи остался. <…>

Не помнил, как добрался он до Сунжи. Приник к ней, желтенькой, плосконькой речонке, лежал, поднимая и опуская в воду голову.

Долго–долго так лежал, пока не начало проясняться вокруг. И тогда он удивился: утро. Солнышко светит. Птицы чирикают. Вода шумит. Из ада — да прямо в рай. Только в колонию скорей надо, там Регина Петровна его ждет. Пока сюда огонь не дошел, ее вызволять скорей требуется. А он себе приятную купань устроил!

Вздохнул Колька, пошел, не стал на себе одежду выжимать. Само высохнет. Но в колонию через ворота не пошел, а в собственный лаз полез, привычней так да и безопасней.

Ничего не изменилось с тех нор, как ходил тут с Сашкой. Только посреди двора увидел он разбитую военную повозку, лежащую на боку, рядом холмик. В холмике дощечка и надпись химическими чернилами:

Петр Анисимович Мешков. 17.10.44 г.

Колька в фанерку уткнулся. Дважды по буквам прочел, пока сообразил: да ведь это директор! Его могила–то! Если бы написали Портфельчик, скорей бы дошло. Вот, значит, как обернулось. Убили, значит. И Регину Петровну убить могут…

Он встал посреди двора и сильно, насколько мочи хватало, крикнул: «Ре–ги–на Пет–ро–в-на!»

Ему ответило только эхо.

Он побежал по всем этажам, по всем помещениям, спотыкаясь о разбросанные вещи и не замечая их. Он бежал и повторял в отчаянии: «Регина Петровна… Регина Петровна… Реги…»

Вдруг осекся. Встал как вкопанный. Понял: ее тут нет.

Ее тут вообще не было.

Стало тоскливо. Стало одиноко. Как в западне, в которую сам залез. Бросился он за пределы двора, но вернулся, подумал, что опять через огонь пройти уже не сможет. Сил не хватит. Может, с ней, с Региной Петровной, да с мужичками он бы прошел… Ради них прошел, чтобы их спасти. А для себя у него сил нет.

Он прилег в уголке, в доме, на полу, ничего под себя не подстелив, хотя рядом валялся матрац и подушка тоже валялась. Свернулся в клубочек и впал в забытье.

Временами он приходил в себя, и тогда он звал Сашку и звал Регину Петровну… Больше у него никого в жизни не было, чтобы позвать.

Ему представлялось, что они рядом, но не слышат, он кричал от отчаяния, а потом вставал на четвереньки и скулил как щенок.

Ему казалось, что он спит, долго спит и никак не может проснуться. Лишь однажды ночью, не понимая, где находится, он услышал, что кто–то часто и тяжело дышит.

– Сашка! Я знал, что ты придешь! Я тебя ждал! Ждал! — сказал он и заплакал.

* * *

Он открывал глаза и видел Сашку, который тыкал ему в лицо железной кружкой. Колька мотал головой, и вода проливалась ему на лицо.

Сашка просил, ломая свой язык: «Хи… Хи… Пит, а то умырат сопсем… Надо пит водды… Хи… Пынымаш, хи…».

Колька делал несколько глотков и засыпал. Ему бы сказать Сашке, как смешно он «умырат» произносит, да сил не было. Даже глаз открыть сил не было. Какие уж тут хи–хи.

Сашка накрывал брата чем–то теплым и исчезал, чтобы снова возникнуть со своей кружкой.

Однажды Колька открыл глаза и увидел незнакомое лицо. Верней, лицо было ему знакомо, потому что у Сашки, когда он тыкал кружкой в губы, оно оказывалось вдруг такое странное, чернявое, широкоскулое… Но раньше это почему–то Кольку не смущало. У Сашки такая голова, что он себе любое лицо придумает.

А тут Колька лишь взглянул и понял: никакой это не Сашка, а чужой пацан в прожженном ватнике до голых колен сидит перед ним на корточках и что–то бормочет.

–  Хи, хи, — бормочет. — Бениг… Надто кушыт. А не пымырат…

Колька закрыл глаза и опять подумал, что это не Сашка. А где тогда Сашка? И почему этот чужой, чернявый Сашкино новое лицо взял и Сашкиным новым ломаным голосом говорит? Недодумался ни до чего Колька и заснул. А когда проснулся, спросил сразу:

–  А где Сашка?

Голоса своего не услышал, но чужой голос он услышал:

–  Саск нет. Ест Алхузур… Мына так зыват… Алхузур… Пынымаш?

–  Не–е, — сказал Колька. — Ты мне Сашку позови. Скажи, мне плохо без него. Чего он дурака валяет, не идет…

Это ему казалось, что он сказал. На самом деле ничего он не сказал, а лишь промычал два раза. Потом он опять спал, ему виделось, что чернявый, чужой Алхузур кормит его по одной ягоде виноградом. И кусочки ореха в рот сует. Сначала сам орех разжевывает, а потом Кольке дает.

Однажды он сказал:

–  Я, я Саск… Хоти, и даэк зыви… Буду Саск…

И опять орех жевал… И по одной ягоде виноград давил прямо в губы.

–  Я Саск… А ты жыват… Жыват… Харош будыт…

И Колька первый раз кивнул. Дело пошло на поправку.

Алхузур откликался на имя Сашка, оно ему нравилось. Колька лежал в углу на матраце, куда его перетащил Алхузур, накрыв вторым матрацем.

Однажды не выдержал, заглядывая в лицо Алхузура, спросил:

–  А Сашки правда не было?

Алхузур грустно посмотрел на больного товарища и покачал головой.

–  Сылдат был, — сказал он. — Я это… Со ведда… Убыгат…

–  Испугался солдата? Нашего?

Алхузур с опаской посмотрел в окно и не ответил. Лицо у него было скуластое, остренькое и такие же остренькие, блестящие глаза.

–  А пожар? — спросил Колька.

–  Пазар? — повторил Алхузур, уставившись на него. — Пазар? Рыных?

–  Да нет… Я про огонь хотел спросить: кукуруза–то горит?

Тот закивал, указывая на свой ватник, на многочисленные дырки.

–  Мнохо охон… Хачкаш харыт… Хадыт нелза… В мэнэ мнох дым…

Колька смотрел на удрученного Алхузура и хихикнул. Уж очень смешно прозвучало, что в нем много дыма.

Алхузур отвернулся, а Колька сказал:

–  Не сердись, я же не со зла… У тебя карандаша не найдется?

Алхузур покосился на Кольку и не ответил.

–  Или угля… Надо!

Алхузур молча ушел и вернулся с куском горелой деревяшки.

Колька повертел в руках обгарок.

–  От дома директора, — сказал, вздохнув. — Когда в него гранату бросили. Всю ночь горел, представляешь…

Алхузур кивнул. Будто мог знать о пожаре. Колька удивился:

–  А ты что, видел? Ты правда видел?

–  Я не выдыт, — отрезал Алхузур и, отвернувшись, стал смотреть в окно. Что–то он недоговаривал. А может, Кольке показалось.

Он придвинулся к краю матраца и стал рисовать на полу схему, ломким углем изобразил колонию, речку, кладбище. Алхузур смотрел на размазанные линии, ткнул пальцем в кладбище:

–  Чурт!

–  Ну, пусть черт, — согласился Колька. — А по–нашему — так кладбище. А тут Березовская, значит.

Алхузур размазал Березовскую, а руки вытер о себя.

–  Нет Пересовсх… Дей Чурт — так называт!

–  А почему?

–  Дада… Отэц… Махил отэц…

–  Могила отца? — сообразил Колька. — Твоего отца здесь могила?

Алхузур задумался. Наверное, вспомнил об отце.

–  Нэт мой отэц… Всэх отэц…

Вот теперь Колька дотумкал: селение так прозывается — Могила отцов. Кладбище — Чурт, а деревня — Дей Чурт…

Колька обратился к чертежу, приподымаясь, чтобы видней было. Куст около речки обозначил, а возле куста дырку начертил.

–  Найдешь? Нет? — спросил тревожно.

Никогда и никому бы в жизни не открыл он тайну заначки. Это всё равно что себя отдать. Но Алхузур теперь был Сашкой, а Сашка знал, где хранятся их ценности. Да и самому Кольке не добрести до них. Сил не хватит.

–  Найдешь… Банку джема тащи!

Сказал и откинулся. Длинный этот разговор вымотал его.

Алхузур еще раз взглянул на рисунок и исчез. Как провалился. Кольке стало казаться, что названый его брат пропал навсегда. Нашел заначку, забрал и скрылся. На хрена, если посудить, нужен теперь ему Колька? Больной да немощный! Теперь–то он сам богат! Но Колька так не думал, не хотел думать. Мысли, помимо него, возникали, а он их отгонял от себя. Но почему Алхузур не возвращался?..

Часы прошли… вечность! Когда раздался грохот и влетел Алхузур, лицо его было искажено. Он споткнулся, упал, вскочил, снова упал и так остался лежать, глядя на дверь и вздрагивая при каждом шорохе.

Колька голову поднял.

–  Ты что? — спросил. — Ударился? Не ушибся?

Но Алхузур, не отвечая, натянул на себя с головой матрац и затих под ним.

–  Оглох, что ли! — крикнул Колька сердито. Подождал, потом подполз и откинул край: Алхузур лежал, закрыв глаза, будто ждал, что его ударят. И вдруг заплакал. Плакал и повторял: «Чурт… Чурт…»

–  Ну, перестань! — попросил Колька. — Я же тебя не трогаю!

Алхузур повернулся лицом вниз, а руками закрыл голову.

Будто приготовился к самому худшему.

–  Ну, ты даешь! — сказал Колька и попытался встать. От слабости его качало. На четвереньках дополз до оконного проема, подтянулся, со звоном осыпая осколки стекол на пол.

В вечерних сумерках разглядел он двор и на нем группу солдат. Солдаты пытались вытолкать застрявшую повозку, на которой лежали — Колька сразу узнал — длинные могильные камни. «Неужто с кладбища везут? — подумалось. — Куда? Зачем?»

Телега, видать, застряла прочно.

Один из возчиков махнул рукой и поглядел по сторонам.

–  Ломик бы… Сейчас пойду пошукаю.

Он огляделся и направился в сторону их дома. Колька увидел, отпрянул, но не успел спрятаться под матрацем. Так и остался сидеть на полу. Как глупыш птенец, выпавший из гнезда.

Солдат не сразу заметил Кольку. Сделал несколько шагов, осматривая помещение, и вдруг наткнулся взглядом на Кольку. Даже вздрогнул от неожиданности.

–  Эге! А ты чего тут делаешь? — спросил удивленно.

Солдат был белобрыс, веснушчат, голубоглаз. От неожиданности шмыгал носом.

–  Живу, — отвечал Колька хрипло.

–  Живешь? Где?

–  Тут, в колонии…

Солдат огляделся и вдруг прояснел.

–  Ты говоришь, колония? — он присел на корточки, чтобы лучше видеть пацана. И опять шмыгнул носом. — Где же тогда остальные?

–  Уехали, — сказал Колька.

–  А ты чего же не уехал? Ты один? Или не один?

Колька не ответил.

Солдат–то был востроглазым. Он давно заметил, как подергивается матрац на Алхузуре. И пока беседовал, несколько раз покосился в его сторону:

–  А там кто прячется?

–  Где? — спросил Колька.

–  Да под матрацем.

–  Под матрацем?

Он тянул время, чтобы получше соврать. Сашка бы сразу сообразил, а Колька после болезни совсем отупел, голова не варила.

Выпалил первое, что пришло на ум.

–  А–а, под матрацем… Так это Сашка лежит! Брат мой… Его Сашкой зовут. Он болеет. — И добавил для верности: — Мы оба, значит, болеем.

–  Так вас больных оставили! — воскликнул солдат и поднялся. — А я–то слышу вчерась, будто разговаривают… Я на часах стоял… А ведь знаю, что кругом никого… Как же это вас одних бросили?

Он подошел к Алхузуру и заглянул под матрац.

–  Конечно! У него же температура! А может, малярия! Вон как трясет!

Помедлил, рассматривая Алхузура, и накрыл матрацем.

Солдат направился к выходу, но обернулся, крикнул Кольке:

–  Сейчас приду.

Колька насторожился. Зачем придет–то? Или засек, что Алхузур не брат?

Но солдат вернулся с железной, знакомой Кольке, мисочкой из–под консервов, принес пшенную кашу и кусок хлеба. Поставил на пол перед Колькой:

–  Вот, значит… Тебе. И ему дай. И вот еще лекарства…

Он положил рядом с миской шесть желтых таблеток.

–  Это хинин, понял? У нас многие малярией мучаются, так хинин спасает… Тебя как зовут?

–  Колька, — сказал Колька.

Менять свое имя сейчас не имело смысла. Да и кем теперь назовешься? Алхузуром?

–  А я боец Чернов… Василий Чернов. Из Тамбова.

Солдат постоял над Колькой, всё медлил уходить. Шмыгал носом и с жалостью смотрел на больного. Уходя, произнес:

–  Так ты, Колька, не всё сам ешь… Ты брату оставь… А я, значит, санитаров пришлю… Завтра. Ну, бывай!

Лишь когда стемнело, Алхузур выглянул в дырку из–под матраца. Он хотел убедиться, что солдата уже нет.

Колька крикнул ему:

–  Вылезай… Нечего бояться–то! Вон боец Чернов сколько принес! Тебе принес и мне…

Алхузур смотрел в дырку и молчал. Матрац на нем шевельнулся.

–  Будешь есть? — спросил Колька. — Кашу?

Алхузур высунулся чуть–чуть и покрутил головой.

–  Пшенка! — добавил аппетитно Колька. — С хлебом! Ты пшенку–то когда–нибудь ел?

Алхузур приоткрылся, посмотрел на миску и вздохнул.

–  Давай… Давай… — приказным тоном солдата Чернова произнес Колька. — Он велел поесть.

Алхузур поворочался, повздыхал. Но выползать из–под матраца не решался. Так и полз к Кольке со своим матрацем, который тянул за собой. В случае опасности можно укрыться. Ему, наверное, казалось, что так он защищен лучше.

Колька разломил хлеб пополам и таблетки разделил. Вышло по три штуки.

Указывая на хлеб, спросил:

–  Это как по–вашему?

–  Бепиг…

Алхузур с жадностью набросился на хлеб.

–  Ты не торопись, ты с кашей давай, — посоветовал Колька. — С кашей–то всегда сытней! А воды мы потом из Сунжи принесем…

–  Солжа… — поправил Алхузур. — Дыва река, таэк зови…

–  Разве их две? — удивился Колька, пробуя кашу.

–  Одын, но как дыва.

–  Два русла, что ли? — удивился Колька. — Прям как мы с Сашкой… Были… Мы тоже двое — как один… Солжа, словом!

Кашу брали руками, съели всё и мисочку пальцами вычистили. Корочкой бы, но корочку сжевали раньше. Довольные, посмотрели друг на друга.

–  Теперь ты мой брат, — сказал, подумав, Колька. — Мы с тобой Солжа… Они завтра придут за нами, фамилию спросят, а ты скажи, что ты Кузьмин… Запомнишь? По–нормальному — так Кузьмёныш… А хлеб это для нас с тобой бепиг, а для них хлеб — это хлеб… Не проговорись смотри… Сашка Кузьмин — вот кто ты теперь!

–  Я Саск, — подтвердил Алхузур. — Я брат Саск… — Он спросил, вздохнув: — А дыругой брат Саск гыде?

–  Уехал, — ответил Колька. — Он на поезде в горы уехал.

–  Я тоже хадыт буду, — заявил Алхузур. — Я бегат буду… Ат баэц…

–  Зачем? — не понял Колька. — Бойцы хорошие… Боец Чернов нам каши дал.

Алхузур закрыл глаза.

–  Баэц чурт ломат…

–  Могилы, что ли? Ну и пускай ломают, нам–то что!

Но Алхузур твердил свое:

–  Плох, кохда ламат чурт… плох…

Он закатил глаза, изображая всем своим видом, насколько это плохо.

–  Ну чего ты разнылся–то! — крикнул Колька. — Плох да плох! Могиле не может быть плохо! Она мертвая!

Алхузур вытянул трубочкой губы и произнес, будто запел, вид у него при этом был ужасно дурашливый:

–  Камен нэт, мохил–чур–нэт… Нэт и чечен… Нет и Алхузур… Зачем, зачем я?

–  А я тебе твердю, — сказал, разозлившись, Колька. — Если я есть, значит, и ты есть. Оба мы есть. Разбираешь? Как Солжа твоя.

Алхузур посмотрел на небо, зачернившее окно, ткнул туда пальцем, потом указал на себя:

–  Алхузур у чечен — пытыца, так зави. Он лытат будыт… Хоры. Дада–бум! Нана–бум! Алхузур не лытат в хоры, и ему… бум…

Он выразительно показал пальцем, изобразив пистолет.

* * *

На рассвете, лишь рассеялся густой туман, прикрывавший долину, и с поля потянуло ветерком и запахом горелой травы, мы вдвоем пробрались тихим двором, где рядом с желтым бугорком директорской могилы торчала повозка с камнями. Видать, ее вчера так и не смогли вытащить.

Мы скользнули в наш лаз и выбрались к кладбищу.

Впрочем, кладбища уже не было. Валялись тут и там побитые и выкорчеванные камни, готовые к отправке, да рыжела вывернутая земля.

Но когда мы полем направились к реке, мы снова наткнулись на могильные камни, положенные в ряд.

Это и была дорога, необычная дорога, проложенная почему–то не в станицу, а в сторону безлюдных гор.

Мой спутник на первом же камне будто запнулся. Постоял, глядя себе под ноги, потом наклонился, присел на корточки, на колени. Неловко выворачивая набок голову, что–то вслух прочел.

–  Что? — спросил я нетерпеливо. — Что ты там читаешь?

Не отрываясь от своего странного занятия, он сказал:

–  Тут лежат Зуйбер…

–  Зуйбер? Кто это?

Он пожал плечами.

–  Дада… Отэц…

И переполз к следующему камню…

–  Тут лежат Умран…

–  А это кто?

Как и в первый раз, он повторил, не глядя на меня:

–  Дада… Отэц…

И далее, от камня к камню:

–  Хасан… Дени… Тоита… Вахит… Рамзан… Социта… Ваха…

Я оглянулся кругом. Рассвело ужо настолько, что нас было видно издалека. Надо было спешно и скрытно уходить.

Я поторопил своего спутника:

–  Пойдем, пойдем… Пора!

Он не слышал меня.

Переползая от камня к камню, он прочитывал имена, словно повторял на память историю своего рода.

Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы дорога не уткнулась в высокий обрывистый берег реки… В пропасть. Наверное, дальше будет мост, его уже начинали строить.

Миновав опасный обрыв, мы спустились к реке, перешли по камням на другую сторону и стали удаляться в сторону гор.

Мой спутник всё оглядывался, пытаясь запомнить это место.

Ни он, ни я, конечно, не могли тогда знать, что наступит, придет время — и дети, и внуки тех, чьи имена стояли на вечных камнях, вернутся во имя справедливости на свою землю.

Они найдут эту дорогу, и каждый из вернувшихся, придя сюда, возьмет камень своих предков, чтобы поставить его на свое место.

Они унесут ее всю, и дороги, ведущей в пропасть, не станет.

–  Может, рвануть к станции? — спросил последний раз Колька. — На подсобном хозяйстве знаешь как здорово?! Будем чуреки печь… Дылду сварим… А?

Алхузур покачал головой и указал на горы.

–  Тут стрылат, там не стрылат, — бормотал упрямо и смотрел себе под ноги.

–  Ладно, — согласился Колька. — Раз брат, то вместе идти надо. Мы с братом порознь не ходили. Ты понял?

–  Панымат, — кивал Алхузур. — Одын брат — дыва хлаз, а дыва брат — четыры хлаз!

–  Во дает! — воскликнул Колька и тут же оглянулся, заткнул себе рот. Негромко продолжал: — Ты прям как Сашка… он то же самое говорил!

–  Я Саск… — подтвердил Алхузур. — Я будыт хырош Саск… А там… — Он указал на горы. — Я буду хырош Алхузур… А хлеб будыт бепиг, а кукуруза — качкаш… А вода будыт хи…

Колька нахмурился. В памяти, навечно врезанная, возникла рыжая теплушка на станции Кубань, из окошек зарешетчатых тянулись руки, губы, молящие глаза… И до сих пор бьющий по ушам крик: «Хи! Хи! Хи! Хи!» Так вот что они просили!

Ребята пробирались вдоль узких оврагов, переходящих в складки гор. Попалось огромное дерево грецкого ореха, и Алхузур ловко сшибал орехи палкой, а Колька собирал за пазуху. Потом они ели дикий сладкий шиповник, нашли несколько грибов, но те оказались горькими.

Тяжелый дым сопровождал беглецов всю дорогу, и Колька, еще слабый после болезни, часто садился отдыхать.

Алхузур же карабкался по камням, лишь голые ноги из–под ватника мелькали. Пока Колька отдыхал, он успевал пробежать по кустам и приносил дикие кислые яблочки и груши.

–  Былшой полза, — обычно говорил он, протягивая фрукты и улыбаясь. — А в Хор дым нэт… Там хырош будыт…

Один раз наткнулись на солдат, но те ребят не заметили. Они возились с машиной, которая невесть каким образом сползла на обочину и там застряла. Солдаты матерились, кляли горы, кляли чеченцев и свою машину в придачу.

Колька следил за ними из–за кустов, с горки, которая была над ними. Он прошептал Алхузуру:

–  Хочешь, я к ним спущусь? Попрошу поесть? А?

Алхузур задрожал весь, как тогда в колонии.

–  Нэт! Нэт! — закричал он, двое из солдат оглянулись.

Едва успели мальчики пригнуться, как раздалась автоматная очередь. Но солдаты пальнули и снова занялись машиной, стреляли они, видно, на всякий случай. Эхо разносило выстрелы по горам. Так что могло показаться — палят со всех сторон.

Ребята отползли от края и пошли в противоположную сторону.

К ночи пришли они к ветхому сарайчику, кошаре, в которой обычно живут пастухи. Так пояснил Алхузур. Около кошары был небольшой садик и огород; сейчас они оказались в полном забросе. И всё–таки ребята отрыли несколько морковин, почистили их о траву и съели. И орехи доели.

Ночь была холодной, горы давали о себе знать.

Они спали, обнявшись, на соломенной подстилке, но всё равно мерзли, а накрыться им было нечем. Под утро стало невмочь, оба дрожали и даже говорить не могли: языки позастывали.

Тогда Алхузур стал бегать вокруг кошары и петь свои странные, булькающие песни.

Колька тоже побежал, заорал изо всех сил свою песню: «От края до края по горным вершинам, где гордый орел совершает полет, о Сталине мудром, родном и любимом, прекрасные песни слагает народ…» Но песня о Сталине его не согрела. Он стал вспоминать песни о Буденном и Климе Ворошилове… Они все скаковые, под лошадиный ритм бегать удобней. А потом пришла на ум та, которую они орали в спальне: «Бродили мы с приятелем вдвоем… Бродили мы с приятелем по диким по горам, по диким по горам…»

Он стал учить Алхузура этой песне. Вдвоем они кричали что есть мочи, прыгали, бегали, толкали друг друга плечами… А потом вышло солнце, пробилось сквозь густой туман, стало чуть теплее.

Они легли прямо на траву и снова заснули, счастливые оттого, что не надо им больше дрожать от холода.

Алхузуру снился родной дом, и мать ругала его, что он не выучил уроков. А Кольке приснился брат Сашка, который пришел к кошаре и спрашивал: «Зачэм спыш? Смытры, хоры кругом, а ти спыш? Да?» И всё дергал за плечо.

Колька проснулся и не мог понять, что же происходит. Над ним стояли Алхузур и еще какой–то мужчина, в рыжей бараньей шубе, в зимней шапке и с ружьем в руках.

– Спыш, да? — кричал мужчина странным, переливчатым голосом, который шел прямо из горла. — С рускым свиным спыш? Да? А сам чычен, да?

Алхузур тянул его за руку, державшую ружье, это ружье он направлял на Кольку.

Спросонья Колька ничего и не понял. Он глаза протер и хотел подняться, но мужчина пхнул ногой, и Колька полетел наземь, больно ударился плечом.

–  Лыжат! — закричал мужчина громко. — Стрылат буду!

Он опять наставил на Кольку ружье, и Колька лег, глазами в землю. Так он лежал и слышал, как кричал мужчина и кричал Алхузур. Но Алхузур громко говорил по–своему, а мужчина отвечал ему по–русски, наверное, чтобы слышал Колька. Чтобы ясно ему было, что его сейчас убьют.

Мужчина гремел:

–  Мой зымла! Он на мой зымла приходыт! Мой дом! Мой сад! А я стрылат за то… Я убыват…

–  Ма тоха цунна! — кричал Алхузур. — Не убей! Он мынэ от быэц спысат… Он мынэ брат называт…

Мужчина посмотрел на Кольку:

–  Хан це хун ю? Разбырат? Нэт? Как зыват?

Колька повернулся. Мужчина посмотрел на Кольку холодно, жестко, и цвет его глаз был такой же стальной, как дуло его ружья, направленного на Кольку.

Колька хотел опять приподняться, но мужчина прикрикнул:

–  Лыжат! Отвычат! Хан це хун ю? Хо мила ву?

–  Ну, Колька, — сказал Колька, лежа и глядя на мужчину.

Он опустил глаза от ружья и увидел, что на ногах у мужчины обмотки и галоши, крест–накрест повязанные лыком. А тулуп у него драный, видать, долго ходил по колючкам. На голове папаха, такая же драная, а тулуп перепоясан блестящим серебряным ремешком… Ну, точно таким, какой был у них с Сашкой. Странно, но именно папаха и ремешок поразили Кольку, который и думать о них не должен, его убивать собирались…

–  Колка? — переспросил мужчина. — А зачэм прышел? Хор — зачэм? Чычен слыдыш зачэм?

–  Я не слежу, — сказал Колька. — Я вот с ним…

–  Ми брат! Ми брат! — выкрикнул Алхузур.

–  Со кхеру хёх, — сказал горец, повернувшись к Алхузуру.

–  Ма хеве со, — отвечал тот.

Горец смотрел на Кольку, на Алхузура и добавил по–русски:

–  Его убыт надта! Он будыт быэц прывадыт!

–  Ма хево со! — крикнул Алхузур. И заплакал.

Так и было: Колька лежал и смотрел на мужчину, на ружье, а рядом плакал Алхузур. Колька без страха подумал, что, наверное, его сейчас убьют. Как убили Сашку. Но, наверное, больно только, когда наставляют ружье, а потом, когда выстрелят, больно уже не будет. А они с Сашкой снова встретятся там, где люди превращаются в облака. Они узнают друг друга. Они будут плыть над серебряными вершинами Кавказских гор золотыми круглыми тучками, и Колька скажет:

«Здравствуй, Сашка! Тебе тут хорошо?»

А Сашка ответит:

«Ну конечно. Мне тут хорошо».

«А я с Алхузуром подружился, — скажет Колька. — Он тоже нам с тобой брат!»

«Я думаю, что все люди братья», — скажет Сашка, и они поплывут, поплывут далеко–далеко, туда, где горы сходят в море и люди никогда не слышали о войне, где брат убивает брата.

Пришел Колька в себя не скоро, он не знал, сколько времени миновало с тех пор, как его убивали.

А может, его уже убили?

Рядом с Колькой сидел Алхузур и по–прежнему плакал. Но горца нигде не было, и стояла в сумерках тишина.

Колька удивился, что Алхузур еще плачет, и спросил:

–  Он тебя обидел?

Алхузур услышал голос и заплакал еще сильней. Он вытирал слезы рукой и полой ватника, из дырок которого торчала горелая вата. От ватника пахло пожаром. Алхузур выдергивал вату и пускал ее по ветру.

И Колька опять спросил:

–  Чего ревешь? И зачем дергаешь вату?

Тот вытер рукавом лицо и посмотрел на Кольку:

–  Я думыт, что ты умырат.

–  Вот еще придумал!

–  Ты глыза закрыват, и так вот: хыр–хыр… — Алхузур изобразил хрип. — А я стыновится плох… Одын брат нэ брат…

Колька сказал:

–  Если он не стрелял, то я живой. Он ушел?

Алхузур показал на горы:

–  Он там… Он свой зымла стырыжыт… Он ее сыжалт… Он ее лубыт…

–  А если бы он застрелил меня? — спросил Колька.

И ему вдруг стало холодно. Тоскливо–тоскливо стало. Даже присутствие Алхузура не помешало этому чувству. Он понял, что его и правда хотели убить. И сейчас он валялся бы тут с выпавшими кишками, и вороны расклевали бы ему глаза, как Сашке.

Алхузур посмотрел на Кольку.

–  Я плакыт, — сказал он и правда заплакал. И тогда Кольке стало легче, совсем легко. И он стал утешать названого брата и стал объяснять, что им надо породниться по–настоящему. То есть разрезать руку и смешать кровь.

Они нашли стекляшку, и сперва Колька, а потом Алхузур надрезали на левой руке кожу и потерлись ранками.

–  Вот, — сказал Колька. — Теперь мы совсем родные. А отсюда нам надо уходить. Чечены меня всё равно застрелят.

Алхузур молчал.

–  Давай спустимся обратно, — предложил Колька. — Там внизу теплей.

–  Там быэц стрылат, — с боязнью произнес Алхузур.

–  А здесь чечен стреляет… — воскликнул Колька.

–  Выздэ плох! — вздохнул Алхузур. — А зычем они стрылат? Ты пынымаш?

–  Нет, — сказал Колька. — Я думаю, что никто не понимает.

–  Но оны же болше… Оны же умыны… Так?

Колька ничего не ответил. Наступил вечер. Они смотрели на горы, сверкающие в высоте, и не знали, как им дальше жить.

* * *

Их поймали на склоне, близ долины, где они, обнявшись, спали в кустах. Набрел на них солдатик, свернувший с дороги по нужде.

Когда их стали разнимать, оба они закричали. Алхузур стал кусаться, а Колька извивался изо всех сил и что–то вопил нечленораздельное.

Солдаты из обоза их скрутили, а потом развязали и дали поесть.

Ели они из миски руками и ни на кого не глядели. Они смотрели только друг на друга и переговаривались жестами да мычанием. Ни на какие вопросы ответить они не смогли.

Приехавшая женщина–врач констатировала, что оба мальчика в состоянии дистрофии и невозможно сейчас сказать, будут ли они вообще жить. Кроме истощения заметны у обоих нарушения психики.

Дети разлучать себя не позволили и поднимали невероятный крик, если одного из них уводили на медосмотр.

А через месяц и десять дней из детской клиники номер шестнадцать города Грозного ребят перевели в детприемник, где держали выловленных и собранных беспризорных перед тем, как отправить их в разные колонии и детдома.

Я запомнил этот дом, размещавшийся на тихой окраинной улочке в деревянном здании бывшей школы.

Здесь никого не учили, но в комнатах стояли парты, и за неимением столов за этими партами нас и кормили, давали привычную затируху: мука с водой да лук, да в редкие удачливые деньки — мерзлую черную картофелинку… Утром — два финика к чаю или десять изюминок, вечером — кусок протухшей селедки и снова чай. Иногда каша — в праздники и на воскресенье.

В нашей спальне жили дети разных национальностей.

Веселый, прыщавый, нескладно длинный татарин Муса. Он любил всех разыгрывать, но, когда ярился, мог и зарезать, становился белым и скрипел зубами. Муса помнил свой Крым, мазанку в отдалении от моря, на склоне горы, и мать с отцом, которые трудились на винограднике.

Балбек был ногаец. Где находится его родина, Ногайя, никто из нас, да и сам Балбек, не знал. Был он низкоросл, скуласт, справедлив. Как–то пытались они разговаривать с Мусой, каждый на своем языке, и даже что–то у них получилось. Оба умели играть в кости. Балбек учил нас ругаться по–ногайски…

Лида Гросс, попавшая в мальчиковую спальню потому, что она одна была девочка, а жить одной в холодной спальне невозможно, просила нас называть ее по–русски: Гроссова. Она знала наизусть все лекарства, была очень аккуратной девочкой и всем убирала постели. Она и пол подметала. О своем прошлом помнила лишь, что жила у большой реки, но однажды ночью пришли люди и велели им уезжать. Мать плакала от страха. А потом в поезде маме стало плохо, и ее вынесли, Лида тоже вышла; ее подобрали, умирающую, где–то в чужом городке, на вокзале…

Еще жили в нашей комнате два брата, Кузьмины, мы их звали Кузьмёныши. И хотя не были они похожи, уж куда разней: один светлый, курносый, русачок, а другой черный, стриженый и черноглазый, он и по–русски едва говорил… Но Кузьмёныши твердили, хоть их никто о том не спрашивал, что они кровные братья!

В соседней с нами комнате жили армяне, казахи, евреи, молдаване и два болгарина. А через комнату жили слепые.

Слепые дети жили здесь давно, это можно было понять по тому, что они сами находили дорогу в столовую и спальню, знали свои места за столом и даже могли гулять по улице, вдоль забора.

С одним из слепых мы успели познакомиться, его звали Антоша. Был он мал, лицо его было усеяно черными крапинками, будто дробью. Антон рассказал, что он нашел гранату и пытался ее разобрать. При этом он показал свои руки, где не было трех пальцев на левой руке и двух на правой.

Антон принес книгу, странную книгу с пупырышками, и, водя пальцем, прочитал несколько строк.

–  Вырасту — заведу попугая и буду на рынке билетики продавать, — говорил Антон. — У нас многие гадают на рынке. Столько заколачивают — ахнешь.

Кузьмёныши спали вместе, на одной кровати; был декабрь, бесснежный, но ветреный, в спальне стояла холодина.

Они, как все мы, выжидали, как повернется их судьба. В детприемниках судьбы поворачивались по–разному: одних отправляли в распределители и колонии, других — в детдома, а некоторых — в ФЗУ и ремесленные училища, если выходило по возрасту.

Но случались и чудеса: кого–то находили родители или родственники или брали какие–нибудь люди на воспитание, из тех, кто имел жилье и мог кормить и одевать.

По поводу последнего слухов и легенд было особенно много. Да и как иначе! Живешь, живешь, как кролик, выставленный на рынке в корзине: купят или не купят? А тут вдруг появляется волшебник и уводит тебя. Куда — неважно. Важно, что отсюда. И — навсегда. Фантазия? Но ведь должна же быть у безродных сказка? Как им без веры в сказку жить?

Однажды в распределитель пришла женщина, и вызвали к заведующей Кольку. Все как–то возбудились и старались отираться поближе к кабинету. Вдруг их тоже вызовут? Никто не сомневался, что Кольку хотят усыновить.

Алхузур ни на шаг не отставал от Кольки, но в кабинет его не пустили. Как ни кричал он, как ни скандалил, дверь закрыли, и он остался один.

Впрочем, Колька успел ему шепнуть:

–  Не бойся, я без тебя не уеду!

Заведующая детприемником была толстая пожилая женщина Ольга Христофоровна. Фамилия у нее была Мюллер. Рядом с ней, Колька еще в дверях увидел, сидела Регина Петровна, похудевшая, но красивая. На волосы был накинут платок, в руке — папироса.

Ольга Христофоровна сказала:

–  Кузьмин? Вот тобой… интересуются!

Колька стоял посреди комнаты с письменным, обляпанным чернилами, столом, таким же шкафчиком и тремя одинаковыми стульями, глазами он уперся в пол.

–  Я так понимаю, вы знакомы? — спросила заведующая.

Колька молчал.

Ольга Христофоровна бросила взгляд на Регину Петровну и добавила:

–  Можете поговорить тут…

Она тяжело поднялась и вышла. Из прихожей попытался пробиться Алхузур; он заорал в дверную щель: «Я тут! Я тут!»

Дверь опять плотно прикрыли.

–  Ну, здравствуй, — произнесла Регина Петровна и улыбнулась. Папироску она погасила и поднялась навстречу Кольке.

Но Колька стоял, не двигаясь и никак не проявляя себя. На лице его было тупое безразличие.

Регина Петровна остановилась на полпути, но, помедлив, всё–таки подошла к Кольке и тронула за плечо. Он поежился и отступил на один шаг. Чужая рука ему мешала.

–  Ты что? Коля? Ты меня не узнаешь?

–  Нет, — сказал он.

–  Не узнаешь? — переспросила она с застывшей улыбкой.

–  Нет.

Она натянуто рассмеялась:

–  Не валяй дурака… Кстати, ху из ху… Ты и вправду Колька?

–  Нет.

–  Ты Сашка, да?

–  Нет.

–  А где… другой?

Краткое содержание Ночевала тучка золотая Приставкин для читательского дневника

Год: 1987     Жанр: повесть

Главные герои: близнецы Коля и Саша

1987 год. Анатолий Приставкин пишет повесть о детдомовцах «Ночевала тучка золотая». Суть сюжета произведения в том, что главные герои – близнецы Кузменыши отправлены из Подмосковья на Кавказ, подальше от войны, туда, где тепло и сытно. Описаны события, выпавшие на их долю. Финал трагичен – один из Кузьменышей погибает…

Главная мысль повести «Ночевала тучка золотая» в том, что Приставкин заостряет внимание читателя на умении быть терпимыми к людям других национальностей. Он подчеркивает мысль о том, что на Земле нет плохих или хороших наций. Просто есть плохие или хорошие люди.

Читать краткое содержание рассказа Ночевала тучка золотая Анатолия Приставкина

Подмосковье. Детский дом. Руководство решает отправить на Кавказ ребят постарше, но те не захотели. А вот двойняшки Кузменыши выразили радостное свое желание поехать. Потому что накануне они пытались сделать подкоп под комнату, где режут хлеб и наестся до отвала, но… не вышло. А посему ноги надо уносить подальше.

Ехали-ехали и приехали. Название станции Кавказские воды написано угольком. Здание вокзала разбомблено. Пустота… Вокруг засеянные поля. Но убирать посевы некому. Война. Пустынно. Тихо. А Кузьменышам все интересно. Ведь они никогда не видали подобного.

Пока ехали братья, познакомились с воспитательницей. Приехали, вспомнили о недавнем знакомстве. Решили ее навестить, потому что она им очень понравилась. Поехали в станицу. Оказывается, здесь люди живут, но на улицу они почти не выходят, огня не зажигают. Боятся. Наконец, долгожданная встреча с воспитательницей.

В интернате директор договорился о работе ребят на заводе. Воспитательница порекомендовала туда двойняшек Кузьменышей. Наступила ночь, все уснули, а воспитательница, увлекшись шитьем шапок для ребят, не заметила черное дуло пистолета из створки окна.

Ночью случился пожар. Утром воспитательницу увезли неизвестно кто и куда. Ничего неизвестно, а от этого страшно и непонятно.

На работу Кузьменышей возит женщина-шофер – Вера. На заводе братьям понравилось. Можно брать яблоки, сливы, груши…, что они и сделали. Никто их за это не ругает. Голод отступил. Тетя Зина угощает их баклажанной икрой. Ну чего еще желать?

Отношения с местным населением накаливаются. Постоянно голодные ребятишки из интерната совершают разбойные набеги на чужие огороды, сады… Чтобы как-то сгладить конфликт, директор интерната организовывает для колхозников представление, где выступают дети. Во время последнего номера – фокусов, горцы взорвали машину Веры. Она погибла. Все вскочили, суета, неразбериха.Страшно. Вроде война далеко, а смерть, вот она, совсем рядом.
Утром воспитательница была уже на своем месте и предложила Кузменышам ехать с ней на подсобное хозяйство.
Ребята с воспитательницей уехали на поле, занялись делом. Вроде страхи забылись. Жизнь вошла в привычное русло.Однажды Кузьменышей на попутной подводе отправили в интернат за продуктами, но подвода не доехала до места назначения. Ночью в степи она остановилась по непонятной причине, и поводырь испуганно побледнел и закрыл лицо руками.

Двойняшки решили сходить посмотреть, что же произошло в интернате. Когда пришли, то увидели, что все разбито и пусто. Случилось что-то страшное.

Возвращались к поводырю по кукурузному полю. В это время их подстерегли чеченцы и братья растерялись. Колька бежал, пока не упал в обморок. А вот Сашка…

Утром Колька пришел в себя. Рассвело. Колька пошел искать брата и поводыря, но… в селе наткнулся на страшную картину – Сашку распяли на заборе. Прощай, брат! Больше мы не вместе…

Тогда Колька решил притащить тележку, чтобы отвезти брата на станцию и исполнить его мечту – отправить посмотреть горы… Ведь он об этом так мечтал… Он загрузил тело брата на товарняк, шедший в нужном направлении.

Сам Колька долго скитался, пока нашел себе попутчика, чеченского мальчика. Они вместе долго бродили по горам, где на каждом шагу их подстерегала опасность. В один прекрасный день их обнаружил русский солдатик. Колька спал в обнимку с чеченским мальчиком. Дети проснулись, и чтобы их не разлучили, сказали, что они близнецы, Кузьменыши.

Последние сцены – это детский приемник в Грозном. Это время, когда Колька с названным братом ожидают отъезда в детский дом, чтобы никогда и не при каких обстоятельствах не разлучаться.

Оцените произведение: Голосов: 139

Читать краткое содержание Приставкин — Ночевала тучка золотая. Краткий пересказ. Для читательского дневника возьмите 5-6 предложений

Картинка или рисунок Приставкин — Ночевала тучка золотая

Другие пересказы и отзывы для читательского дневника

  • Краткое содержание Куприн Гамбринус

    Самые главные начальные события разворачиваются в обычной пивной под названием «Гамбринус». Весьма необычное название для пивного бара, но тем не менее. Это место получило такое альтернативное название недаром.

  • Краткое содержание балета Спящая красавица

    Король Флорестан с придворными чествуют новорожденную принцессу Аврору. Каталабют сверяет гостей со списком приглашенных. Тут прибывают феи Добра и Фея Сирени, одаривающие девочку лучшими качествами

  • Краткое содержание Соседи Салтыков-Щедрин

    В некотором селенье жили два Ивана. Они были соседями, один был богатый, другой бедный. Оба Ивана были очень хорошими людьми.

  • Краткое содержание Филиппок Толстого

    Основным персонажем произведения, названного писателем былью, является маленький мальчик, называемый всеми ласковым именем Филипок.

  • Краткое содержание Анна Гавальда 35 кило надежды

    По рассказам мамы мальчик Грегуар до трех лет жил счастливо. Он подолгу играл с плюшевым щенком, смотрел мультфильмы, рисовал, придумывал интересные истории.

Анатолий Игнатьевич Приставкин заночевал золотым облаком. Читать онлайн книгу «Золотая туча ночевала И приставка ночевала золотая тучка читать

Золотая туча спала Анатолий Приставкин

(Оценок пока нет)

Название: Золотая тучка ночевала
Автор: Анатолий Приставкин
Год: 1987
Жанр: Русская классика, Советская литература, Литература ХХ века

О книге книга «Золотое облако ночевало» Анатолий Приставкин

Более мощной, сложной, болезненной темы, чем сироты на войне, пожалуй, и не найти.Молчать об этом невозможно, а кричать нет сил, особенно если ты участник тех событий, о которых говоришь. Честно говоря, я не завидую Анатолию Приставкину. «Золотое облако ночевало» — апогей увиденного, пережитого и выстраданного автором в детстве. Это великолепное, но невероятно тяжелое произведение включено в книгу. Я также рекомендую вам прочитать «Ночь провело золотое облако».

Скачать книгу можно внизу страницы в формате epub, rtf, fb2, txt.

Главные герои книги – братья-сироты Кузьмины (в приюте их зовут Кузьменыши). Собственно, история рассказана от их имени. Мир, в котором они живут, невероятно жесток. Соответствуют и детские мысли: братья не доверяют никому, кроме друг друга; бороться, обманывать и воровать. Мечтая когда-нибудь почувствовать запах свежеиспеченного хлеба…

Кольку и Сашу постоянно мучает голод, и все их мысли направлены только на поиск еды.Ради своей цели они не гнушаются никакими методами. Тем не менее они не вызывают у читателя отвращения; скорее, наоборот, они заставляют их сочувствовать и понимать. Виноваты ли они в том, что родились в такое время? Виноваты ли они в том, что остались без родителей, в холод и голод послевоенного времени? Нет. Но виновные все же есть.

И винить во всем этом можно только взрослых. Развязав войну, начальство и не подумало позаботиться о миллионах невинных судеб.Ну а подчиненные тут же стали воровать у совсем бедняков, задыхаясь от собственной жадности. И только дети, пытающиеся выжить, кажутся благородными по сравнению со всеми остальными.

Детей учат милосердию и терпению, любви и уважению к ближнему. Для них национальность не важна — чеченец и русский вполне могут стать лучшими друзьями. Впрочем, в свой мир ребята пускают и взрослых – но только в том случае, если они докажут, что заслуживают этого.

Сам Анатолий Приставкин побывал в детском доме, в этом поезде ощутил голод, одиночество и непередаваемую горечь утраты.Мне очень, очень жаль, что он прошел через такое испытание. Но не могу не поблагодарить его за то, что он поделился своим опытом с читателями, хотя бы для того, чтобы мы знали об этом…

Как это — голодать, бежать, видеть смерть единственного любимого один? .. Господи, пусть мы этого никогда не узнаем. Книгу Анатолия Приставкина «Ночевала золотая тучка» обязательна к прочтению всем людям на Земле! Чтобы описанные в ней события больше никогда не повторились.

На нашем сайте о книгах вы можете скачать сайт бесплатно или читать онлайн книгу «Ночевала золотая тучка» Анатолия Приставкина в форматах epub, fb2, txt, rtf, pdf для iPad, iPhone, Android и Kindle.Книга подарит вам массу приятных моментов и истинное удовольствие от чтения. Вы можете купить полную версию у нашего партнера. Также здесь вы найдете последние новости литературного мира, узнаете биографии любимых авторов. Для начинающих писателей есть отдельный раздел с полезными советами и рекомендациями, интересными статьями, благодаря которым вы сами сможете попробовать свои силы в литературном мастерстве.

Цитаты из книги «Золотое облако ночевало» Анатолий Приставкин

«Я думаю, что все люди братья», — скажет Сашка, и они уплывут далеко-далеко, туда, где горы спускаются в море и люди никогда не слышали о войне, где брат убивает брата.

Нет плохих людей, есть только плохие люди.

Почему-то оружие всегда красиво. И даже чем опаснее, тем обычно красивее.

Мы не боялись, потому что могли умереть. Так бывает и с ужасно загнанным животным, которого настигло неизвестное механическое чудовище, не выпускающее из коридора света! Мы, как зверюшки, чувствовали кожей, что нас загнали в эту ночь, в эту кукурузу, в эти взрывы и пожары…

… и только поезд стучал колесами, что-то подтверждая: «Да, да, да, да, да, да…»

Он никогда никому не раскроет тайну тайника. Это как выдать себя. Но Алхузур был теперь Сашка…

Этого он терпеть не мог. Он кричал, выл, кричал и, уже ничего не помня, как на самого ненавистного врага, бросился на эту ворону…

Может быть, от страшной догадки, что на новом месте счастья не ждет…Мы просто хотели жить…

Разве можно извлечь из себя, сидя в благоустроенной московской квартире, то чувство беспросветного ужаса, которое тем сильнее, чем больше нас было! Он как бы умножался на страх каждого из нас, мы были вместе, но страх у каждого был свой, личный! Взять за горло!

Бесплатно скачать книгу «Золотое облако ночевало» Анатолий Приставкин

(Фрагмент)


В формате fb2 : Скачать
В формате rtf : Скачать
В формате rtf : Скачать
В формате 8 e 9001
В формате txt :

Анатолий Приставкин

Спала золотая тучка

Этот рассказ я посвящаю всем своим друзьям, которые приняли это беспризорное дитя литературы как свое личное и не дали его автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле. Встал, зашумел, пронесся по ближним и дальним закоулкам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Какой Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.

И что за странная фантазия в загаженных предместьях Москвы говорить о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников не было!) Детдомовский шантрап знал, что он существует, вернее, существовал в какие-то далекие непонятные времена, когда стрелял во врагов чернобородый, чудаковатый горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль, оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, из лишних людей, тоже ездил на Кавказ.

Да, еще сигарет! Один из Кузьменишей заметил их у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, не прыгать, а летать по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, взглянул на симпатичную медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и значительным ногтем постучал по картонной крышечке сигарет, не заметив, что рядом с ним, открывая его рот в изумлении и, затаив дыхание, смотрел на драгоценную коробочку с кольцом.

Искал корку хлеба, у раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!

Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?

Это не имеет к этому никакого отношения.

И непонятно, как это остроконечное, сверкающее блестящей ледяной гранью слово родилось там, где родиться ему невозможно: среди детдомовских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят развивалась вокруг замороженной картошки, картофельных очисток и, как верх желаний и мечтаний, корок хлеба, чтобы существовать, пережить хоть один лишний день войны.

Самой заветной, а то и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОСУТНИК, так выделим его по типу, потому что он стоял перед глазами из детей выше и недосягаемее какого-нибудь КАЗБЕКА!

И назначили туда, как Господь Бог назначил, скажем, на небо! Самые элитные, самые удачливые, или можно определить так: самые счастливые на земле!

Кузьменишей среди них не было.

И не было мысли, что я войду. Таков был удел уголовников, тех из них, кто, сбежав от полиции, царствовал в этот период в приюте, а то и во всей деревне.

Проникнуть в хлеборезку, но не так, как те, избранные, хозяевами, а мышкой, на секунду, на миг, вот о чем вы мечтали! Глазом, чтобы посмотреть наяву на все великие богатства мира, в виде неуклюжих батонов, сложенных на столе.

И — вдохнуть, не грудью, животом, вдохнуть опьяняющий, опьяняющий запах хлеба…

И все. Все!

Не снились никакие крошки, которые не могли не остаться после сброшенного, после ломкого натирания шероховатыми боками бухариков. Пусть соберутся, пусть избранные наслаждаются! Он по праву принадлежит им!

Но как ни терся об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить той фантасмагорической картины, которая возникла в головах братьев Кузьминых — запах не проникал сквозь железо.

Проскочить в эту дверь легальным путем у них совершенно не было возможности. Это было из области абстрактной фантастики, братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.

И вот к чему привел этот сон зимой 1944 года Кольку и Сашу: проникнуть в хлеборезку, в хлебное царство любым путем… Любым.

В эти особенно тоскливые месяцы, когда невозможно было достать замороженную картошку, не говоря уже о панировочных сухарях, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходить и знать, представить себе почти живописно, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, завораживают избранные, с ножом и весами. И шинкуют, и режут, и мнут рыхлый влажный хлеб, насыпая в рот горсть теплых соленых крошек, а жирные обломки спасают кума.

Слюна закипела у меня во рту. Схватился за живот. В голове помутнело. Мне хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы ее открыли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже этого хотим! Тогда пусть идут в карцер, куда хотят… Накажут, побьют, убьют… Но пусть сначала покажут, хотя бы от двери, как он, хлеб, куча, гора, Казбек поднимается на изрубленный ножами стол… Как пахнет!

Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.

От маленького пайка, даже с приколотой к нему щепочкой добавкой, голод не унимался. Он становился сильнее.

Ребята нашли такую ​​сцену очень фантастической! Придумай тоже! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла косточкой куда угодно! После такого громкого чтения вслух у них еще больше сжало животы, и они навсегда потеряли веру в писателей; если курицу не едят, то сами писатели напиваются!

С тех пор, как отогнали главное детдомовское урку Сыч, через Томилино, через детдом прошло много разных крупных и мелких уголовников, крутя на зиму свои полтинники подальше от милиции.

Одно оставалось неизменным: сильные все пожирали, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря деревца в надежные сети рабства.

За корочку попали в рабство на месяц-другой.

Корочка передняя, ​​та, что хрустящая, чернее, толще, слаще, стоила два месяца, на буханке была бы верхняя, но речь идет о напайке, малюсенький кусочек, похожий на прозрачный листочек плоский на столе; назад

Бледнее, беднее, худее — месяцы рабства.

А кто не помнил, что Ваське Сморчок, ровеснику Кузьменышей, тоже было около одиннадцати лет, до приезда солдата-родственника как-то отсидел полгода за заднюю корку. Давал все съестное, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не гнуться.

Кузьмениши тоже продавались в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.

Если бы, конечно, можно было сложить двух Кузьменышей в одного человека, то не было бы во всем томилинском детдоме одинаковых по возрасту, а, возможно, и по силе.

Но Кузьмениши знали свое преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать на четырех ногах быстрее. А четыре глаза гораздо зорче видят, когда нужно уловить, где что лежит нехорошо!

Пока два глаза заняты делом, два других следят за обоими. Да еще умудряются сделать так, чтобы не отгрызли что-то от себя, одежду, матрас под ней, когда спишь и видишь свои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: зачем, мол, он открыл хлеборезку, если на тебя дернули!

И комбинаций любого из двух Кузьменышей не счесть! Поймали, скажем, одного из них на рынке, потащили в тюрьму.Один из братьев ноет, орет, бьет от жалости, а другой отвлекает. Глядишь, пока ко второму не повернулась, первый — принюхался, а его нет. И второй! Оба брата шустрые, скользкие, как гольцы, отпустишь их, обратно в руки не возьмешь.

Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…

Но где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее… Без надежного плана: как, где и что украсть , трудно жить!

Две головы Кузьменышей сварили по-разному.

Саша, как мировоззренческий, спокойный, тихий человек, идеи черпал из себя. Как, как они возникли в нем, он и сам не знал.

Этот рассказ посвящаю всем ее друзьям, которые приняли это бездомное дитя литературы как свое личное и не дали автору впасть в отчаяние

1

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле.

Встал, зашумел, пронесся по ближним и дальним закоулкам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Какой Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.

И какая странная фантазия в загаженных предместьях Москвы рассказывать о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников не было!) детдомовский шантрап знал, что он существует, вернее, существовал в каком-то далеком непонятном времена, когда чернобородый, чудаковатый горец Хаджи-Мурат стрелял по врагам, когда предводитель мюридов имам Шамиль оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, один из лишних людей, который тоже путешествовал по Кавказу.

Да, еще сигарет! Один из Кузьменишей заметил их у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, не прыгать, а летать по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, взглянул на симпатичную медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и значительным ногтем постучал по картонной рот в изумлении и, затаив дыхание, смотрел на драгоценную коробочку с кольцом.

Искал корку хлеба, оставшуюся от раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!

Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?

Это не имеет к этому никакого отношения.

И непонятно, как это остроконечное слово, сверкающее блестящей ледяной гранью, родилось там, где родиться ему было невозможно: среди детдомовских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят развивалась вокруг замороженной картошки, картофельных очистков и, как вершина желаний и мечтаний, корочки хлеба для того, чтобы существовать, пережить хоть один лишний день войны.

Самой заветной, и даже несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОПОДАЧНИК, так выделим его типом, ибо он стоял перед глазами дети выше и недосягаемее какого нибудь КАЗБЕКА!

И назначили туда, как Господь Бог назначил, скажем, в рай! Самые элитные, самые удачливые, или можно определить так: самые счастливые на земле!

Кузьменишей среди них не было.

И не было мысли, что я войду. Таков был удел уголовников, тех из них, кто, сбежав от полиции, царствовал в этот период в приюте, а то и во всей деревне.

Проникнуть в хлеборезку, но не так, как те, избранные, — хозяевами, а мышкой, на секунду, на миг — вот о чем вы мечтали! Глазком посмотреть наяву на все великие богатства мира в виде корявых батонов, сложенных на столе.

И — вдохнуть, не грудью, животом, вдохнуть пьянящий, дурманящий запах хлеба…

Не снились никакие крошки, которые не могли не остаться после сброшенного, после ломкого натирания шероховатыми боками бухариков. Пусть соберутся, пусть избранные наслаждаются! Он по праву принадлежит им!

Но, как ни терся об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить той фантасмагорической картины, которая возникла в головах братьев Кузьминых — запах не проникал сквозь железо.

Проскочить в эту дверь легальным путем у них никак не получалось. Это было из области абстрактной фантастики, братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.

И вот к чему привел этот сон зимой 1944 года Кольку и Сашу: проникнуть в хлеборезку, в хлебное царство любым путем… Любым.

В эти особо тоскливые месяцы, когда картошки замороженной не достать, не говоря уже о сухарях, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходить и знать, представить себе почти живописно, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, завораживают избранные, с ножом и весами. И шинкуют, и режут, и мнут рыхлый влажный хлеб, насыпая в рот горсть теплых соленых крошек, а жирные обломки спасают кума.

Во рту закипела слюна. Схватился за живот. В голове помутнело. Мне хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы ее открыли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже этого хотим! Тогда пусть идут в карцер, куда хотят… Накажут, побьют, убьют… Но пусть сначала покажут, хотя бы от двери, как он, хлеб, куча, гора, Казбек поднимается на изрубленный ножами стол… Как пахнет!

Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.

От небольшого пайка, даже с приколотой к нему щепочкой добавкой, голод не утихал. Он становился сильнее.

Ребята нашли такую ​​сцену очень фантастической! Придумай тоже! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла косточкой куда угодно! После такого громкого чтения вслух у них еще больше скрутило животы, и они навсегда потеряли веру в писателей: если они не едят курицу, то сами писатели напиваются!

С тех пор, как отогнали главное детдомовское урку Сыч, через Томилино, через детдом прошло много разных крупных и мелких уголовников, крутя на зиму свои полтинники подальше от милиции.

Неизменным оставалось одно: сильные все пожирали, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря деревца в надежные сети рабства.

За корочку попали в рабство на месяц-другой.

Корочка передняя, ​​та, что хрустящая, чернее, толще, слаще, стоила два месяца, на буханке была бы верхняя, но речь идет о напайке, малюсенький кусочек, похожий на плоский листочек прозрачный Таблица; спина — бледнее, беднее, худее — месяцы рабства.

А кто не помнил, что Ваське Сморчок, ровеснику Кузьмёнышей, тоже было около одиннадцати лет, до приезда солдата-родственника как-то отсидел полгода за заднюю корку. Давал все съестное, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не гнуться.

Кузьменыша тоже были проданы в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.

Если бы, конечно, можно было сложить двух Кузьменышей в одного человека, то не было бы во всем Томилинском детдоме одинаковых по возрасту, а, может быть, и по силе.

Но Кузьмениши знали свое преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать на четырех ногах быстрее. А четыре глаза гораздо зорче видят, когда надо уловить, где что плохо лежит!

Пока два глаза заняты делом, два других следят за обоими. Да еще умудряются сделать так, чтобы не отгрызли что-то от себя, одежду, матрас под ней, когда спишь и видишь свои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: зачем, мол, он открыл хлеборезку, если на тебя дернули!

А комбинаций любого из двух Кузьменышей не счесть! Поймали, скажем, одного из них на рынке, потащили в тюрьму.Один из братьев ноет, орет, бьет от жалости, а другой отвлекает. Глядишь, пока ко второму не повернулась, первый — принюхался, а его нет. И второй! Оба брата, как гольцы, шустрые, скользкие, раз промахнулись, обратно в руки не возьмешь.

Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…

Но где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее… Без надежного плана: как, где и что украсть, трудно жить!

Две головы Кузьменишей сварили по-разному.

Саша, как мировоззренческий человек, спокойный, тихий, идеи черпал из себя. Как, как они возникли в нем, он и сам не знал.

Колька, находчивый, хваткий, практичный, молниеносно придумал, как воплотить эти идеи в жизнь. Экстракт, то есть доход. И что еще точнее: бери жрать.

Если бы Сашка, например, сказал, почесывая белокурую макушку, а не лететь ли им, скажем, на луну, там жмыха много, Колька не сказал бы сразу: «Нет».Сначала бы он подумал об этом деле с Луной, на каком дирижабле туда лететь, а потом бы спросил: «Зачем? Можно украсть и подобраться поближе…»

Но бывало, что Сашка мечтательно глядел на Кольку, а он, как радио, ловил Сашкину мысль в эфире. А потом думает, как это реализовать.

Золотая голова Саши, не голова, а Дворец Советов! Братья видели это на картинке. Под рукой ползут всякие американские небоскребы сотней этажей ниже.Мы самые первые, самые высокие!

И Кузьмениши первые в другом. Они первыми поняли, как пережить зиму сорок четвертого года и не умереть.

Когда в Петербурге делали революцию, я полагаю — кроме почты и телеграфа и вокзала — хлеборезку штурмом брать не забыли!

Братья прошли мимо хлеборезки, кстати, не в первый раз. Но тот день был мучительно невыносим! Хотя такие прогулки добавили им мучений.

«Ой, как жрать-то охота… Хоть дверь прогрызи! Ешь мерзлую землю под порогом! — так было сказано вслух. Сказал Сашка, и вдруг его осенило. Зачем там, если… Если ее… Да-да! Вот именно! Если надо копать!

Копать! Ну конечно копать!

Он не сказал, он только посмотрел на Кольку. И тот моментально принял сигнал, и, повернув голову, все оценил, пролистал варианты. Но он опять ничего не сказал вслух, только глаза хищно сверкнули.

Кто это испытал, тот поверит: нет на свете человека изобретательнее и целеустремленнее, чем голодный, тем более, если он детдомовец, у которого выросли мозги, где и что достать во время войны.

Не говоря ни слова (вокруг жулики разнесутся, а то и любая, самая гениальная Сашкина идея офигеет), братья направились прямо к ближайшему сараю, в ста метрах от приюта, и в двадцати метрах от хлеборезки. Сарай находился у слайсера прямо за спиной.

В сарае братья осмотрелись. При этом мы заглянули в самый дальний угол, где за бесполезным железным ломом, за битым кирпичом лежала заначка Васьки Сморчки. В его дни, когда здесь хранились дрова, никто не знал, знали только Кузьменыши: здесь прятался солдат, дядя Андрей, у которого оружие оторвали.

Сашка спросил шепотом:

— Не далеко?

— А как ближе? — в свою очередь спросил Колька.

Оба понимали, что ближе некуда.

Взломать замок намного проще. Меньше труда, меньше времени. Сил оставалось крохи. А ведь было уже, замок с хлеборезки пытались сбить, не только Кузьмениш такой яркий ответ придумал! А руководство повесило на двери амбарный замок! Весом пол порции!

Его можно разрушить только гранатой. Повесьте переднюю часть танка — ни один вражеский снаряд не пробьет этот танк.

После того злополучного случая окно было заколочено, и наварен такой толстый прут, что ни зубилом, ни ломом его не взять — хотя бы автогеном!

А Колька думал про автоген, заметил карбид в одном месте.Но его не перетащишь, не зажжешь, вокруг много глаз.

Только под землей нет посторонних глаз!

Другой вариант — совсем отказаться от хлеборезки — Кузьмёныша никак не устраивал.

Ни магазин, ни рынок, ни тем более частные дома уже не годились для производства съестных припасов. Хотя такие варианты носились роем в Сашиной голове. Беда в том, что Колька не видел путей их реального воплощения.

В магазине всю ночь дежурит сторож, сердитый старик. Не пьет, не спит, на день хватает. Не сторож — собака на сене.

В домах вокруг, которых бесчисленное множество, много беженцев. А кушать наоборот. Сами ищут, где бы что-нибудь урвать.

У Кузьмёныша был дом на примете, вот и убирали его старцы, когда Сыч был.

Правда, стащили ни с того ни с сего: тряпки и швейная машинка.Долго потом шантрап крутил его по очереди здесь, в сарае, пока ручка не отлетела и все остальное не развалилось по частям.

Дело не в пишущей машинке. Про хлеборезку. Где ни весов, ни гирь, а только хлеб — он один заставил братьев яростно работать на две головы.

И вышло: «В наше время все дороги ведут к хлеборезке».

Крепкий, не хлеборезка. Известно также, что нет таких крепостей, то есть хлеборезок, которые не смог бы взять голодный детский дом.

В разгар зимы, когда вся шпана, отчаявшись подобрать хоть что-нибудь съедобное на вокзале или на рынке, мерзла у печей, терлась о них попой, спиной, затылком, впитывая доли градусов и вроде бы разогреваясь — известь стерлась до кирпича, — Кузьменыши приступили к осуществлению своего невероятного плана. Эта невероятность была секретом успеха.

Из дальнего тайника в сарае начали зачистку, как определил бы бывалый строитель, из кривого лома и фанеры.

Схватив лом (вот они — четыре руки!), они подняли его и с глухим звуком опустили на промерзшую землю. Первые сантиметры были самыми тяжелыми. Земля гудела.

На фанере несли в противоположный угол сарая, пока там не образовалась целая горка. Целый день, такой багровый, что снег валил наискось, закрывая глаза, Кузьменыш таскал землю подальше в лес. Их клали в карманы, за пазуху, в руках носить не могли.Пока не догадались: приспособить холщовую сумку, портфель школьный.

Теперь в школу ходили по очереди и копали по очереди: один день Колька забил, а другой день — Сашка.

Тот, на кого была очередь учиться, просидел два урока (Кузьмин? Какой Кузьмин пришел? Николай? А где второй, где Александр?), а потом прикинулся братом. Оказалось, что оба были как минимум наполовину. Ну так никто и не требовал от них полноценного визита! Жирно хочется жить! Главное не остаться без обеда в детском доме!

Но есть обед или ужин, ему не дадут есть по очереди, шакалы съедят моментально и следа не оставят.В этот момент они перестали копать и вместе пошли в столовую, как будто в атаку.

Никто не спросит, никого не заинтересует: Сашка шамот или Колька. Вот они одни: Кузьмениши. Если вдруг один, то вроде половина. Но поодиночке их видели редко, а можно сказать, что не видели вообще!

Они вместе гуляют, вместе едят, вместе ложатся спать.

А если их бить, то бьют обоих, начиная с того, кто раньше попался в этот неловкий момент.

2

Раскопки были в самом разгаре, когда начали ходить странные слухи о Кавказе.

Неразумно, но настойчиво в разных концах спальни повторялось одно и то же, то тише, то более бурно. Как будто детдомовцев уберут из дома в Томилине и толпой, всех до одного, переведут на Кавказ.

Воспитателей пришлют, и дурака-повара, и усатого музыканта, и инвалида-директора…

Все будет взято, одним словом.

Много говорили, жевали, как прошлогоднюю картофельную кожуру, но никто не представлял, как можно будет загнать всю эту дикую орду в какие-то горы.

Кузьменыш слушал болтовню в меру, а верил еще меньше. Времени не было. Импульсивно, лихорадочно они забивали свои ямы.

А что тут хлопать, да и дурак понимает: нельзя ни одного детдома отобрать против воли ни одного сироты! Не в клетке, как у Пугачевой, возьмут!

На первом же отрезке деревенщины покатятся во все стороны, и поймают, как воду решетом!

И если бы, например, удалось уговорить одного из них, то никому на Кавказе такая встреча не пошла бы на пользу.Обмотают до кости, съедят до хрена, разобьют о камни своих Казбеков… В пустыню превратят! В Сахару!

Так подумал Кузьмёныш и пошел молотить.

Один из них ковырял землю железякой, теперь она разболталась, сама отвалилась, а другой ржавым ведром вытаскивал камень. К весне они уперлись в кирпичный фундамент дома, где находилась хлеборезка.

Однажды Кузьмениши сидели в дальнем конце раскопа.

Темно-красный, с синеватым оттенком, кирпич древнего обжига крошился с трудом, каждый кусочек отдавался кровью. На моих руках появились пузыри. Да и не рукой таранил сбоку ломом.

В раскопе нельзя было развернуться, земля проваливалась за ворота. Мои глаза разъедала самодельная коптильня в чернильнице, украденная из офиса.

Сначала у них была настоящая восковая свеча, тоже украденная.Но сами братья съели его. Не выдержали как-то, кишки перевернулись от голода. Мы посмотрели друг на друга, на эту свечу, мало, но хоть что-то. Разрезали надвое и разжевали, осталась одна несъедобная веревка.

Теперь он курил тряпичный шнурок: в стене раскопа сделана насечка — Сашка догадался — и оттуда мелькнуло синее, света было меньше копоти.

Оба Кузьмёныша сидели сложа руки, потные, чумазые, подогнув колени под подбородками.

Сашка вдруг спросил:

— Ну а Кавказ? Они болтают?

— Разговаривают, — ответил Колька.

— Погонят, да? — Так как Колька не ответил, Сашка переспросил: — Хочешь? Должен ли я идти?

— Где? — спросил брат.

— На Кавказ!

— А что там?

«Не знаю… Интересно.

— Интересно, куда идти! — И Колька сердито ткнул кулаком в кирпич.Там, в метре-двух от кулака, не дальше, стояла заветная хлеборезка.

На столе, испещренном ножами и пахнущем кислым спиртом, лежат бухарики: много бухариков серовато-золотистого цвета. Один краше другого. Сломать корку — и то счастье. Сосать, глотать. А за корочкой и мякишем целый вагон, щепотку — да в рот.

Никогда в жизни Кузьменишам не приходилось держать в руках целую буханку хлеба! Мне даже не пришлось прикасаться.

Но видели, издалека, конечно, как в толкучке магазина выкупали его картами, как взвешивали на весах.

Поджарая, без возраста, продавщица схватила цветные карточки: рабочие, служащие, иждивенцы, дети, и, мельком взглянув — у нее такой опытный глазомер — на вложение, на штамп на обороте, где номер магазина написала, хотя наверное знает всех приложенных поименно, ножницами сделала «чик-чик» по два, по три купона в коробочке.И в этой коробке у нее тысяча, миллион этих купонов с номерами 100, 200, 250 грамм.

На каждый талон, что на два, что на три, приходится только малая часть целого батона, от которого продавщица экономно откатает маленький кусочек острым ножом. Да и не впрок с хлебом рядом стоять — подсохло, а не разжирело!

Но целую, весь каравай нетронутый ножом как есть, как ни смотрели братья в свои четыре глаза, никто не смог вынести его из магазина с собой.

Целое такое богатство, что страшно подумать!

Но какой же рай откроется, если не один, и не два, и не три Бухарика! Настоящий рай! Истинный! Благословенный! И никакого Кавказа нам не надо!

Тем более, что этот рай рядом, сквозь кирпичную кладку уже слышны неясные голоса.

Хоть и слепы от копоти, глухи от земли, от пота, от слез, но братья наши в каждом звуке слышали один звук: «Хлеб, хлеб…»

В такие моменты братья не копают, небось не дураки.Направляясь мимо железных дверей в сарай, они сделают дополнительную петлю, чтобы знать, что этот фунтовый замок на месте: его видно за версту!

Только потом лезут этот проклятый фундамент разрушать.

Строили в давние времена, небось, даже не подозревали, что их крепким словцом кто-то пристроит к крепости.

Как доберутся Кузьменыши, как весь хлеборез откроется их заколдованным глазам в тусклом вечернем свете, считай, что ты уже в раю.

Потом… Братья точно знали, что тогда будет.

В две головы, я полагаю, не в одну.

Бухарик — но один — съедят на месте. Чтоб животы не крутить от такого богатства. И еще двух бухариков с собой возьмут и надежно спрячут. Они могут это сделать. Всего три бухарика, значит. Остальное хоть и чешется, но трогать нельзя. Иначе брутальные мальчишки разрушат дом.

И три бухарика — это то, что, по подсчетам Кольки, у них до сих пор воруют каждый день.

Часть для поварского дурака: все знают, что он дурак и сидел в сумасшедшем доме. Но ест вполне нормально. Другая часть воруется зернорезами и теми шакалами, которые орудуют вокруг зернорезов. И самое главное берется за директора, за его семью и его собак.

Но вокруг директора не только собаки, не только скотину кормят, там еще и родственники да лианы. И всех их тащат, тащат, тащат из детдома…Сами детские дома и притащили. А вот у тех, кто возит, есть свои крохи от таскания.

Кузьменыши точно рассчитали, что не будут поднимать шум в приюте из-за пропажи трех бухариков. Себя не обидят, других обделят. Это все.

Кому надо комиссионки с роно снять (да еще и кормить! У них болтун!), чтобы начали выяснять, почему они воруют, и почему детдомовцы недоедают из того, что должны, и почему собаки-животные режиссера ростом с телят.

Но Сашка только вздохнул, посмотрел в ту сторону, куда указывал кулак Колкина.

— Нет… — задумчиво сказал он. — Все одно интересно. На горы интересно посмотреть. Я полагаю, они торчат над нашим домом? А?

— И что? – переспросил Колька, ему очень хотелось есть. Не в горы здесь, какими бы они ни были. Ему казалось, что сквозь землю он слышит запах свежего хлеба.

Оба молчали.

— Сегодня учили стишки, — вспомнил Сашка, которому пришлось отсидеться в школе за двоих.- Михаил Лермонтов, «Утёс» называется.

Сашка не все помнил наизусть, хотя стихи были короткие. Не то что «Песня о царе Иване Васильевиче, молодом опричнике и удалом купце Калашникове»… Фу! Одно имя длиной в полкилометра! Не говоря уже о самих стихах!

А из «Утёса» Сашка запомнил только две строчки:


Золотое облако спало
На груди гигантской скалы…

— Про Кавказ, что ли? — скучно спросил Колька.

— Да. Утес…

— Если он такой же плохой, как этот… — И Колька снова ударил кулаком в фундамент. — Твоя скала!

— Он не мой!

Сашка замолчал, задумавшись.

Основные события этой истории описаны в кратком изложении. «Ночевала золотая туча» — произведение, с которым обязательно стоит познакомиться в оригинале. В нем поднимаются важные вопросы, актуальные сегодня. В этом вы убедитесь, прочитав аннотацию.

«Ночевала золотая тучка» начинается так. Автор говорит, что предполагалось отправить двух старших детей из детского дома на Кавказ. Однако они внезапно исчезли. Но близнецы Колька и Сашка Кузьминые (Кузьмениши в детском доме) согласились поехать. Дело в том, что нора под хлеборезкой, сделанная ими за неделю до этого, рухнула. Ребята мечтали хотя бы раз в жизни наесться досыта, но не получилось. Для осмотра этого туннеля были вызваны военные саперы.Сказали, что без подготовки и техники его не выкопать, да к тому же детей. Однако на всякий случай лучше было скрыться из этого разоренного войной Подмосковья.

Прибытие в Кавказские воды

Кавказские воды название станции, куда прибыли. Он был написан углем на фанере, прибитой к телеграфному столбу. Именно на кавказских водах продолжается действие произведения, созданного Анатолием Приставкиным («Золотое облако спало ночь»).Резюме лишь в общих чертах знакомит читателя с этим местом. Здание вокзала сгорело во время боев, происходивших здесь недавно. За многочасовой путь, проделанный ребятами от вокзала до поселка, где находились беспризорники, не попадалось ни одного припаса, ни машины, ни путника. Кругом было пусто… Поспевали поля. Кто-то их пахал, сеял, пропалывал. Кто эти люди? Почему на такой прекрасной земле так глухо и пустынно?

Ребята навещают Регину Петровну, а потом едут в интернат

Приехавшие на место ребята пошли в гости к Регине Петровне — учительнице, которую встретили по дороге и которая им очень понравилась.Потом они пошли в деревню. Оказалось, что в нем до сих пор живут люди, но тайно: на улицу не выходят, на куче не сидят. Ночью в хижинах не зажигают фонарей. В интернате новость: Петр Анисимович, директор, согласился работать на консервном заводе. Туда же писала Кузьменишей Регина Петровна, хотя присылали, по сути, только старших, учеников пятых или седьмых классов.

Неожиданная встреча

Регина Петровна также показала детям найденные в подсобке старый чеченский ремешок и шапку.Она отдала лямку и отправила Кузьменишей спать, а сама села шить детям зимние шапки. А Регина Петровна из произведения «Ночевала туча золотая», краткое содержание глав которой мы описываем, не заметила, как бесшумно отворилась створка окна, а потом в нем появилась черная морда.

Пожар и работа на консервном заводе

Ночью произошел пожар. Регину Петровну увезли куда-то утром. А Сашка Кольке показал рукав и много следов конских копыт.Вера, веселая шоферка, стала возить ребят на консервный завод. Там было хорошо: поселенцы работали, ничего не охраняли. Ребята тут же собрали яблоки, сливы, груши, помидоры. Икру «блаженную» дает тетя Зина (баклажанная, но Саша забыл ее название). А однажды тетя Нина призналась, что местные жители боятся сосланных в Сибирь чеченцев. Возможно, некоторым из них удалось бежать и скрыться в горах.

Отношения с переселенцами-колонистами

Отношения с переселенцами стали очень натянутыми, как отмечает Приставкин («Золотое облако ночевало»).Краткое содержание продолжается тем, что колонисты, вечно голодные, начали воровать картошку с огородов, потом колхозники поймали одного колониста на дыне. Петр Анисимов решил провести концерт самодеятельности для колхоза. Последний номер показал фокусы Митека. Вдруг рядом застучали копыта, послышались гортанные крики и ржание лошади. Потом раздался грохот, и наступила тишина. С улицы донесся крик: «Машину взорвали! Дом горит! Наша Вера там!»

Нападение на колонию

На следующее утро оказалось, что Регина Петровна вернулась.Она предложила ребятам пойти вместе в подсобное хозяйство. Ребята взялись за дело. По очереди ходили к родничку, гнали стадо на луг, мололи кукурузу. Потом приехал одноногий Демьян, и Регине Петровне удалось уговорить его подвезти до Кузменышской колонии, чтобы добыть еды. Ребята уснули на телеге. Проснувшись в сумерках, они сначала не могли понять, где находятся. Демьян почему-то сидел на земле, у него было бледное лицо.Заметив их, он велел им не шуметь. Оказалось, что колония разорена. Кузьмениши вошли на его территорию. Двор колонии был завален хламом, окна выбиты, двери сорваны с петель. Нет людей. Тихо и страшно.

Смерть Саши

Ребята помчались обратно к Демьяну. Они обошли отверстия через кукурузу. Демьян был впереди, и вдруг он исчез, внезапно прыгнув куда-то в сторону. Сашка бросился за ним, только мелькнул подарочный пояс.Колька, мучимый поносом, сел. И вот сбоку, над кукурузой, показалась морда лошади. Мальчик упал на землю. Он увидел, открыв глаза, копыто прямо перед своим лицом. Лошадь вдруг отскочила в сторону. Колька убежал, потом упал в яму, после чего потерял сознание.

Это было спокойное голубое утро. Колька отправился в деревню, чтобы найти Сашу и Демьяна. Он увидел, что его брат прислонился к забору в конце улицы.Колька подбежал к нему. Однако по мере того, как он шел, шаг его стал сам собой замедляться: что-то очень необыкновенное было у Сашки. Мальчик замер, подойдя ближе.

Оказалось, что его брат висел, а не стоял, привязанный к краю забора под мышками. Из живота мальчика торчал пучок кукурузы. Еще одно ухо было прижато ко рту. У Сашки рубец свисал в штанах ниже живота. Позже выяснилось, что у него нет серебряного ремешка.

Алхузур и Колка

Колка привез телегу за несколько часов.Он отвез тело брата на станцию ​​и отправил поездами: Сашка мечтал отправиться в горы. Как вы, наверное, уже догадались, работа «Ночевала золотая тучка» близится к своему финалу. Краткое изложение финальных событий выглядит следующим образом.

Гораздо позже солдат, свернувший с дороги, наткнулся на Колку. Мальчик спал в обнимку с другим мальчиком, на вид чеченцем. Только Алхузур и Колька знали, как они бродили между горами, в которых чеченцы запросто могли убить русского мальчика, и долиной, в которой чеченец уже был в опасности, и как они спасали друг друга от смерти.Дети не дали себя разлучить и назвали братьями — Колей и Сашей Кузьмиными.

Ребят перевели из детской поликлиники Грозного в детскую больницу. Здесь содержались беспризорные дети перед отправкой в ​​различные детские дома и колонии.

На этих событиях заканчивается сводка. «Ночевала золотая тучка» входит сегодня в список литературы, рекомендуемой школьникам России для внеклассного чтения… Тем не менее, не только школьникам было бы полезно ознакомиться с историей. Для широкого круга читателей предназначено произведение «Ночевала золотая тучка». Краткое содержание этой истории было описано лишь в общих чертах, а, обратившись к оригиналу, вы узнаете подробности событий.

Анатолий Игнатьевич Приставкин – представитель поколения «детей войны». И не просто живущих в семьях среди военной разрухи, а детей из детского дома, где каждый сам за себя с малых лет.Писатель вырос в условиях, в которых легче было умереть, чем выжить.

Эта горькая детская память породила ряд пронзительно правдивых произведений, описывающих нищету, бродяжничество, голод и раннюю взрослость детей и подростков того жестокого времени. Одним из них стал рассказ «Золотое облако ночевало», анализ которого будет рассмотрен ниже.

Проза А. И. Приставкина в мировой литературе

Произведения Приставкина в разные годы издавались в Германии, Болгарии, Греции, Венгрии, Польше, Франции, Чехии, Финляндии.В декабре 2001 года он стал советником президента. Российская Федерация. Писатель СССР, а также ряд российских и зарубежных литературных премий. Приставкину была присуждена Национальная немецкая премия в области молодежной литературы.

Его автобиографическая проза близка и понятна юному читателю. В современных школах с детьми отрабатывается не только анализ произведения «Золотое облачко, ночевавшее». В круг юношеского чтения входят и другие рассказы: «Портрет отца», «Между строк», «Звезды», «Осколок», «Родственник», «Доктор», «Шаги за собой», «Шурка». и другие.Все они щемящие, лирические, раскрывающие человека с самой глубокой, порой самой неожиданной стороны.

Тема произведения

В 1981 году А. Приставкан создает собственное известное произведение, которое дошло до массового читателя только в 1987 году. Анализ рассказа «Ночевала золотая тучка» проводится на уроке ; ее изучение включено во многие авторские программы по литературе для общеобразовательных школ. Наряду с общей темой войны писатель говорит о суровом и тяжелом детстве военного поколения, размышляет о дружбе и товариществе, о любви к родному краю.

Наиболее яркое ощущение трагедии жизни и постоянной воли к ее преодолению можно увидеть именно в рассказе «Золотое облако ночевало» (Приставкин). Анализ произведения осуществляется в контексте драмы тяжелых детдомовских лет, военного времени, где, несмотря ни на что, есть огромный заряд оптимизма, веры в человека, в его силы, выносливость, разум, веру. в благости. В повести вошла разработка темы беспризорного детдомовского детства, которая впоследствии принесла Приставкину широкую известность.

Главные герои рассказа

Главные герои рассказа Сашка и Колька Кузьминые, воспитанники детского дома. Они отправляются на Северный Кавказ, где впоследствии оказываются втянутыми в страшные, даже трагические реалии массового переселения северокавказских народов. Она была предпринята в нашей стране в 1943-1944 гг. Так начинается описание мальчиков в рассказе «Золотое облако ночевало» (Приставкин), анализ которого следует: «…Братьев звали Кузьменишами, было им одиннадцать лет, и жили они в приюте рядом с Москвой.Там жизнь ребят вращалась вокруг найденной мерзлой картошки, гнилых картофельных очисток и, как пик желания и мечты, хлебной корки, чтобы существовать только для того, чтобы урвать у судьбы лишний день войны».

Тема переездов и дорог

В начале повествования директор детского дома предлагает братьям отправиться на только что освобожденный от немцев Кавказ. Естественно, ребят манили приключения, и они не упускали такой возможности.И вот братья путешествуют по войне, полностью разрушенной и еще не способной подняться после набегов нацистов, земле на удивительном, безумно смешном поезде.

Не случайно А. Приставкан затрагивает в своем творчестве тему дороги. «Ночевала золотая тучка», в анализ которой включены проблемы дороги и жизненного пути героев, — это рассказ-воспоминание. Автор сетует: «Нас в том составе было полтысячи! Сотни тогда, прямо на глазах, уже стали пропадать, просто погибать на той далёкой новой земле, куда нас занесло в то время.

Еще в пути братьев-близнецов на Кавказ произошла странная, зловещая встреча — Колька Кузьмениш обнаружил вагоны на соседних путях на одной из станций. Из зарешеченных окон выглядывали детские черноглазые лица, руки потянулись, раздались непонятные крики. Колька, не очень понимая, за что просят попить, протягивает кому-то ягоды терновника. На такой трогательный, искренний порыв способен только брошенный всеми беспризорник.Описание растерзанной детской души проходит через весь рассказ, дополняя его литературный анализ… «Золотое облачко ночевало» (Приставкин) — рассказ-противоречие, где проводятся параллели между противоположными по сути явлениями.

Наука выживания: военные реалии глазами детей

В годы войны голод настигал и детей, и взрослых, но для таких, как Кузьмениши, сирот еда была главной доминантой жизни. Голод мотивирует поступки братьев, толкает их на воровство, на отчаянные и хитрые поступки, обостряет их чувства и воображение.

Кузменёши постигают науку о выживании, поэтому у них особая система ценностей — они считаются «от еды». А общение со взрослыми начинается с этого: не забрал, а накормил, значит хорошо, можно доверять. В рассказе «Спало золотое облако» в основе анализа лежит детское видение военной действительности и людей в ней.

Драматический поворот в судьбах героев

Кузьменишам было трудно понять, что происходит вокруг, очевидцами чего они были.Когда с Колькой случилось самое страшное (он увидел убитого брата, повешенного за подмышки на краю забора, и от шока заболел), то место Саши занял все тот же одиннадцатилетний сирота Алхузор — чеченец.

Колька называет его своим братом, сначала чтобы спасти от русских солдат, а потом из более глубокого чувства, когда Алхузор спас Кольку от направленной на него чеченской винтовки. Именно такое братство детей воспитывает А. Приставкин.

«Золотое облако провело ночь»: анализ

Основной лейтмотив произведения — дружба одиноких детей, которым грозит отовсюду опасность, но которые всей душой отстаивают свое право на любовь и привязанность.Колька и Алхузор были не одни в приюте, куда их привезли, подобрал полумертвыми в горах. Там уже жили и крымский татарин Муса, и немка Лида Гросс «с большой реки», и ногайец Балбек. У всех у них была общая горькая и страшная участь.

Дети в детских домах, брошенные войной на кавказских землях вдали от родных мест, трагически сталкиваются с тем, что они еще не в состоянии понять, понять — с попыткой тоталитарной системы истребить жизнь целые народы.Это то, что проходит через рассказ «красной нитью», дополняя его анализ.

«Ночевала золотая тучка» (Приставкин) — повесть, в которой постоянно голодные, оборванные мальчишки, не знающие тепла и домашнего уюта, на собственном горьком опыте узнают цену суровой социальной несправедливости. Они усваивают уроки теплоты, черной человеческой ненависти и неожиданного милосердия, жестокости и великого духовного братства. История Томилинского детского дома — лишь малая часть этого трагического и бесчеловечного процесса.Но даже в таких жестоких условиях колонисты получали уроки вечных ценностей: нравственности, добра, справедливости, сострадания.

Связь времен

Главные герои повести Сашка и Колька Кузьминые проходят через множество приключений и трудностей. В них — уличных детях — проявляются черты ранней взрослости, столь характерные для всего поколения детей 1940-х гг., которые столкнулись с совсем не детскими проблемами. Рассказ оставляет ощущение неразрывного единства ребенка со взрослым миром.

Если более глубоко коснуться произведения «Золотое облако ночевало» (Приставкин), то анализ повести следует завершить уточнением основной мысли… Анатолий Приставкин в своем рассказе пытается показать, что война и все, что с этим связано, не переросло в действительность. «Не скрою, — пишет автор, — не раз приходила мысль, что они живы, что где-то есть все эти люди, которые без мысли и страха от Его (Сталина) имени исполняли Его волю.

Заключение

Сказав правду, обнажив ее во всем ее страшном обличье, писатель, может быть, и снял часть тяжести с собственной души, но уж точно не облегчил души читателя. Хотя в этом и весь А. Приставкин («Золотое облако ночевало») — у каждого свой анализ его произведений, этого и добивался автор. По мнению писателя, смысл настоящей литературы не в том, чтобы услаждать слух, не для того, чтобы «внушить золотую мечту», а всячески побуждать читателя к размышлению, чувству, сочувствию и выводам.Книга побуждает к умственной работе, к рождению сомнений внутри себя, к переоценке привычного мира. Он служит не только описанием «того настоящего», но и предупреждением на будущее.

Анатолий Приставкин | Книги | The Guardian

Слово «беспризорник» может быть переведено как «беспризорник», «уличный мальчишка» или даже «сирота», и оно указывает на социальное явление в России 20-го века, которое было едва заметно для многих западных наблюдателей. Потрясения двух мировых войн, две революции 1917 г., чистки 1930-х гг. и позже, депортация целых этнических групп (особенно между 1940 и 1945 гг.) оставили тысячи, если не миллионы, несовершеннолетних на произвол судьбы или брошенных на произвол судьбы. самые безжалостные милости советских детских домов.

Прозаик и либеральный деятель Анатолий Приставкин, умерший от панкреатита в возрасте 76 лет, сам был беспризорником. То же самое можно сказать в советском контексте о лучших его работах.

Во время существования Советского Союза Приставкин был традиционным, иногда увлекательным, создателем реалистических нарративов, легко умещался в каноны социалистического реализма, проявляя при этом гражданскую позицию и либеральные взгляды, никогда не сбиваясь в диссидентский лагерь.Но когда в 1980-х советская система рухнула, он стал поборником либеральных ценностей.

В интервью он проявлял снисходительность к своенравию молодежи, которую многие в его возрасте не разделяли бы с готовностью. Его аргумент состоял в том, что грехи отцов легли на сыновей и что старшее поколение должно нести свою долю вины. Он сыграл важную роль в создании группы «Апрель», выступавшей против консервативного истеблишмента в Союзе писателей. В 1990-х годах он возглавлял Комиссию по помилованию, которая стремилась либерализовать российскую систему правосудия, привела к отмене около 57 000 приговоров советской эпохи — и была уволена Владимиром Путиным в 2001 году.

По иронии судьбы, он родился в Люберцах, подмосковном пригороде, который в конце 1980-х стал ассоциироваться с неофашизмом и скинхедским хулиганством. Его мать умерла, когда ему было девять лет, а его отец, плотник, сапожник и разнорабочий, умер несколько лет спустя. Во время войны кочевал по разным детским домам, с 12 лет работал на консервном заводе.

После войны работал на строительстве гидроэлектростанции в Сибири и на авиационном заводе, учился в авиационном института и в 1952 году был призван в армию.С 1954 по 1959 год учился в Литературном институте имени Горького в Москве. К началу 1960-х он был в редакции литературного журнала «Молодая гвардия», а в 1965 году вступил в Коммунистическую партию. В 1978 году он получил премию Союза писателей за свою книгу «На Ангаре».

Но у него была более богатая и сложная сторона. Постсталинская атмосфера была более свободной и сбивающей с толку по мере того, как Никита Хрущев, советский лидер середины 1950-х, зигзагом метался между вседозволенностью и критикой в ​​отношении искусства.Когда в 1964 году был свергнут Хрущев и к власти пришел Леонид Брежнев, положивший начало «периоду застоя», писатели и художники оказались в более стабильных, но все же сложных временах.

Приставкина можно рассматривать как барометр меняющегося культурного климата. В 1967 году советский рецензент его романа Голубка отметил, что произведение «продолжает его рассказы о строителях, верхолазах, инженерах, санитарках, партийных работниках и геологах», но не поднялось на новый уровень. Однако оценка Приставкина коренным образом изменилась с появлением его выдающегося романа «Золотое облако, проведшее ночь», известного на английском языке как «Неразлучные близнецы» (1991).

Русское название относится к нескольким строчкам из Лермонтова, которые один из близнецов выучил в детском доме. Действие происходит в последний год Второй мировой войны, когда на Кавказ эвакуируют колонию сирот. 11-летние герои Колька и Саша — неразлучные братья-близнецы — в восторге. Постоянно голодные, они пытались проникнуть в пекарню, чтобы украсть лишний хлеб.

Как и в случае с Пушкиным, Лермонтовым и Толстым до них, южные горные районы того, что когда-то было Российской империей, а затем Советским Союзом, предложат братьям свободу, естественную красоту и романтизм, которых нет в европейской России.Но в 1944 году Сталин решил депортировать чеченцев с родины за якобы сотрудничество с нацистами. Близнецов разлучают чеченские боевики и убивают Сашу. В конце книги Колька дружит с чеченским мальчиком, своим новым «братом», несмотря на то, что он «черный». Грустная, горькая повесть заканчивается той же мрачной иронией, с которой она началась: «Спасибо, товарищ Сталин, за наше счастливое детство».

Работа была закончена в 1981 году, но не публиковалась до 1988 года. Ее успех основан не только на ее литературных качествах, но и на том факте, что она посвящена эпизоду советской истории, который становится все более актуальным.Война в Чечне — это не дело. Более того, в книге прямо рассматриваются проблемы расизма. Якобы Советский Союз был дружбой народов, но на деле он был полон ксенофобии и межэтнической напряженности, которые, как показывают нынешние события, чудовищно разрослись, когда рухнул старый порядок. Два последующих произведения Приставкина на ту же тему: «Кукушки, или Грустная песня для успокоения сердца» (1989) и «Рязанка» («Человек из пригорода») (1991) имели меньший успех.

У него остались жена Марина, две дочери и сын.

· Приставкин Анатолий Игнатьевич, писатель, родился 17 октября 1931 г.; умер 11 июля 2008 г.

«Золотое облако спало», Приставкин. Анализ рассказа «Ночь золотая прошла»

Анатолий Игнатьевич Приставкин — представитель поколения «детей войны». И не просто живущие в семьях среди военной разрухи, а дети из детского дома, где каждый с детства сам себе. Писатель вырос в среде, в которой легче было умереть, чем выжить.

Эта горькая детская память породила ряд до боли правдивых произведений, описывающих нищету, бродяжничество, голод и ранний рост детей и подростков того жестокого времени. Одним из них стал рассказ «Золотое облако солгало», анализ которого будет рассмотрен ниже.

Проза А.И. Приставина в мировой литературе

Произведения Приставкина в разные годы издавались в Германии, Болгарии, Греции, Венгрии, Польше, Франции, Чехии, Финляндии.В декабре 2001 года стал советником Президента Российской Федерации. Писатель является лауреатом Государственной премии СССР, а также ряда литературных российских и зарубежных премий. Приставка была отмечена национальной немецкой премией в области молодежной литературы.

Его автобиографическая проза близка и понятна юному читателю. В современных школах с детьми проводился не только разбор произведения «Золотое облако». В круг юношеского чтения входят и другие рассказы: «Портрет отца», «Между строк», «Звезды», «Осколок», «Родный малыш», «Врачиха», «Ступеньки для себя», « Шура» и др.Все они тычинские, лирические, раскрывающие человека с самой глубокой, порой самой неожиданной стороны.

Тема произведения

В 1981 году А. Приставкан создает свое самое известное произведение, дошедшее до массового читателя только в 1987 году. исследование входило во многие авторские программы по литературе для общеобразовательных школ. Наряду с общей темой войны писатель ведет разговор о суровом и суровом детстве военного поколения, размышляет о дружбе и товариществе, о любви к родному краю.

Наиболее яркое ощущение трагедии жизни и постоянная воля к ее преодолению видны именно в повести «Золотое облако спало» (Приставкин). Анализ произведения осуществляется в контексте драмы тяжелых детских домов, военного времени, где, несмотря ни на что, кроется огромный заряд оптимизма, веры в человека, в его силы, стойкость, разум, веру в добро. В повести вошло развитие темы беспризорного детства, которая впоследствии принесла Приставину широкую известность.

Главные герои рассказа

Главные герои рассказа Саша и Колька Кузьминые, воспитанники детского дома. Они уезжают на Северный Кавказ, где впоследствии втягиваются в страшные, даже трагические реалии массового переселения северокавказских народов. Оно было предпринято в нашей стране в 1943 — 1944 годах. Вот как начинается описание мальчиков в рассказе «Золотое облако прошлой ночью» (Приставкин), анализ которого следует: «…Братьев звали Кузьмёныши, они были одиннадцати лет, и жили они в подмосковном детском доме.Там жизнь детей крутится вокруг найденной замороженной картошки, гнилых картофельных очистков и, как вершина желания и мечты, хлебной корки, чтобы просто существовать, вырвать у судьбы лишнюю судьбу. »

Тема переезда и дороги

В начале рассказа директор детского дома предложила братьям отправиться на только что освобожденный от немцев Кавказ. Естественно, ребят манили авантюры, и они не упускали такой возможности.И вот братья проходят войну, полностью уничтоженные и еще не способные подняться после фашистских набегов на землю на удивительном, безумно веселом поезде.

Тема дороги в его творчестве не случайно затронута А. Приставкиным. «Золотая тучка спала», анализ которой включает в себя проблемы дороги и жизненного пути героев, представляет собой повесть-воспоминание. Автор сетует: «Мы были в том сочинении половинчаты! Сотни тогда, прямо на глазах, стали пропадать, просто гибнуть на той далёкой новой земле, куда в то время нас привезли.»

Еще в пути братьев-близнецов на Кавказ произошла странная, зловещая встреча — на соседних путях на одной из станций обнаружили вагоны Колька Кузьмяныш. Из зарешеченных окон смотрели черноглазые детские лица, раскинув руки, слышались непонятные крики. Колька, не понимая, что они просят пить, раздавал кому-то ягоды. На такой трогательный, искренний порыв способен только брошенный мальчишка-беспризорник.Описание разрывающейся на части детской души проходит через весь рассказ, дополняя его литературный анализ. «Золотое облако спало» (Приставкин) — рассказ-противоречие, где проводятся параллели между противоположностями по сути.

Наука выживания: военные реалии глазами детей

В годы войны голод настигал и детей, и взрослых, но для таких людей, как Кузьмёныш или осиротевших сирот, еда была главной доминантой жизни. Голод движет поступками братьев, толкает их на воровство, на отчаянные и хитроумные поступки, обостряет чувства и воображение.

Кузьмёныши постигают науку выживания, поэтому система ценностей у них особенная — отсчёт «от общепита». А общение со взрослыми начинается с этого: не забрал, а накормил, значит хорошо, можно доверять. В рассказе «Золотое облако прошлой ночью» анализ основан на видении военной действительности и людей в ней детскими глазами.

Драматический поворот в судьбе героев

Кузьмёнышам было сложно понять, что происходит вокруг, чему они были очевидцами.Когда с Колькой случилось самое страшное (он увидел брата убитого, повешенного подмышками на краю забора, и от шока заболел), то место Саши занял все тот же одиннадцатилетний сирота Алхузор. -Чечен.

Колька называет его сначала своим братом, чтобы спасти от русских солдат, а потом к более глубокому чувству, когда Алхузор спас Кольку от направленного на него чеченского ружья. Это братство детей и хвалит А. Приставкин.

«Спала золотая тучка»: анализ

Главный лейтмотив произведения — дружба одиноких детей, которым отовсюду грозит опасность, но которые всеми силами души отстаивают свое право на любовь и ласку.Колька и Алхузор были не единственными в приюте, куда их везли, подбирая в горах полумертвых. Там уже жил и крымскотатарский Муса, и немец Лида Гросс «с большой реки», и ногайец Бальбек. Все они имели общую горькую и ужасную часть.

Дети-сироты, брошенные на войне вдали от родных мест Кавказа, трагически сталкиваются с тем, что они еще не в силах понять, осознать, — с попыткой тоталитарной системы истребить жизнь целых народов .Вот такая «красная нить» проходит через рассказ, дополняя его анализ.

«Спящее золотое облако» (Приставкин) — история, в которой постоянно голодные, оборванные, не знающие тепла и домашнего уюта мальчишки на собственном горячем опыте узнают цену жестокой социальной несправедливости. Они усваивают уроки душевной теплоты, черной человеческой ненависти и неумышленного милосердия, жестокости и великого духовного братства. История Томилинского детского дома — лишь малая часть этого трагического и бесчеловечного процесса.Но даже в таких жестоких условиях колонисты получали уроки вечных ценностей: нравственности, добра, справедливости, сострадания.

Связь времен

Главные герои повести Сашка и Колька Кузьминые проходят через множество приключений и трудностей. В них — беспризорниках — есть черты раннего взросления, столь характерного для всего поколения детей 1940-х годов, столкнувшихся с совсем детскими проблемами. Сказка оставляет ощущение неразрывного единства ребенка со взрослым миром.

Если более глубоко коснуться произведения «Ночевала золотая туча» (Приставкин), то анализ рассказа следует завершить, указав основную мысль. В своем романе Анатолий Приставкин пытается показать, что война и все, что с ней связано, не стареет. «Не скрою, — пишет автор, — не раз приходила такая мысль, что они живы, потому что где-то есть все эти люди, которые без мысли и страха от Его (Сталина) имени творили Его волю».

Заключение

Раскрыв правду, обнажив ее во всем ее страшном виде, писатель, возможно, снял часть груза с собственной души, но душе читателя уж точно не стало легче.Хотя в этом и весь А. Приставкин («Спящее золотое облако») — анализ его произведений у каждого свой, к этому автор и стремился. По мнению писателя, смысл этой литературы не в том, чтобы усладить молву, не в том, чтобы «отлить золотую мечту», а в том, чтобы всячески побуждать читателя к размышлению, чувству, состраданию и делать выводы. Книга побуждает к умственной работе, рождению сомнений внутри себя, переоценке привычного мира. Он служит не только описанием «настоящего», но и предостережением на будущее.

Приставкин Анатолий Игнатьевич. Золотое облако провело ночь. Анатолий игнатьевич приставкин ночевал золотым облаком

Два брата-близнеца — Сашка и Колька Кузьмины по прозвищу Кузьмёныши — живут в детском доме в подмосковном Томилино. Директор приюта — вор (хлеб, предназначенный для сирот и бездомных, достается родственникам директора и его собакам; одежда, которую он обязан снабжать детей, также попадает к его родственникам и друзьям).Кузьмениши мечтают попасть в «хлебопечку» (комнату, где лежат буханки хлеба), несколько месяцев копаются под ней. Когда случайно обнаруживается туннель, ребята понимают, что им придется несладко, и соглашаются отправиться на Кавказ (куда отправляют по несколько детей из каждого подмосковного детского дома). Единственная ассоциация у них с понятием «Кавказ» — картинка с пачки сигарет «Казбек», а также пара строк из поэмы М. Лермонтова «Утёс».Но голодным детям обещают фрукты (которых они никогда не видели) и много хлеба, что является решающим аргументом в пользу ухода. По дороге голодные Кузьмёныши трогательно заботятся друг о друге (Колька дает брату крохотный паек хлеба, сам ложится спать голодным), на станциях бегут на базар воровать продукты (выедают крошку хлеба). украденный каравай и потом просят купцов налить в него сметану или вареную картошку; не имея денег, братья сливают молоко обратно, а впитавшееся выскребают ложками).Вместе со всей оравой беспризорников (в поезде едет полтысячи детей из детского дома) Кузьмениши набрасываются на молодые посевы (когда поезд заходит в Черноземье), а потом «мучают животы», объедаясь свежими овощи. Они знакомятся с учительницей Региной Петровной, которая едет в одном поезде со своими маленькими сыновьями Жоресом и Маратом (она называет их «мужиками»), и новым директором, интеллигентным бывшим снабженцем Петром Анисимовичем.На одной из станций братья встречают странный поезд — окна зарешечены, из-за решетки тянутся детские ручки, черноволосые и черноглазые детишки на непонятном языке о чем-то просят Кольку и Сашу. Вооруженный солдат отталкивает их от поезда, называет незнакомых пассажиров «чечмеками». Саша очень слаб (от несварения), его хотят госпитализировать. Колька обращается за помощью к Регине Петровне, чтобы не расставаться с братом (она устраивает обоих братьев в один поезд).

Выгрузка воспитанников детского дома на станции Кавказские Воды. Дети купаются в серных источниках. Между Кузьмёнышами и Региной Петровной завязывается тесная дружба: несмотря на то, что она заботится о девочках, учительница часто приглашает к себе братьев, угощает их чаем с сахарином, но Кузьмёныши не злоупотребляют её гостеприимством: они привык беречь себя, и Регина Петровна тоже, как и все приезжие, голодает. Братья потихоньку воруют в станице Березовской.Деревня выглядит странно: братья не могут точно понять, живут там люди или нет. Урожай созрел, но двери заколочены, лишь временами слышен приглушенный шепот и кашель. В одном из домов Кузьмёныши обнаруживают проводника Илью, который сообщает им, что деревня на самом деле является чеченским селом Дей Чарт. Людей из него выселили, и его новым «населением» должны стать сироты. Илья угощает ребят самогоном. По его наводке Кузьмёныши начинают таскать ему со склада «барахло», которое Илья выманивает у них и потом продаёт.Сам Илья по прозвищу «Зверь» в детстве прошел и колонию, и лесозаготовки, и скитался, и воровал, и сидел в тюрьме, где узнал, что на Кавказе много «мусорной» земли и . дома передаются беженцам «бесплатно» вместе с их вещами. Кузьмениши стыдятся возвращаться в колонию. По примеру некоторых колонистов они решают уйти «еще дальше», но, помня Регину Петровну с «мужиками», остаются, чтобы поддержать ее. Она поняла, что братья украли вещи со склада, но Кузьмёныши директору не отдала, однако от принесённого ими сала (от Ильи) отказалась.Регина Петровна устраивает для Коли и Саши подработки вместе со старшеклассниками на консервном заводе (где они могут «прокормить себя»). Найдя в подсобке меховую чеченскую шапку, воспитательница начинает выкраивать из нее две зимние шапки для детей.

Ночью чеченцы подожгли здание (рядом несколько человек на лошадях устроили взрыв), в котором находится склад и, соответственно, зимние вещи, предназначенные для колонистов.

На консервном заводе сторож тётя Зина сжалилась над Кузьмёнышами и разрешила им взять свежие фрукты и ягоды, а также икру из баклажанов, варенье, повидло из слив.Она единственная, кто умеет различать братьев; они не могут обмануть ее своим сходством. Тетя Зина тоже переселенка; она до смерти боится чеченцев, которых насильно увезли отсюда в Сибирь «за измену», но они не смогли заставить всех уйти» Те, кто остался и спрятался в горах, мстят русским. Кузьменыши запасаются баночками варенья на зиму по старой детдомовской привычке — через КПП выходят в обнимку, чтоб баночки под одеждой зажали, баночки с завода плывут по ручью на резиночке галоши.Братья не забывают о сыновьях Регины Петровны в ее отсутствие (после нападения чеченцев на склад она «заболела»), кормят Марата и Жореса вареньем из своих запасов. Однако их план раскрыт старшими колонистами, и берега Кузьмениса украдены. Раскрывается кража старейшин, а колонисты отстраняются от работы на фабрике. На территории колонии производится обыск и обнаруживается тайник — пятьсот банок консервов.В это время колонисты дают концерт художественной самодеятельности перед поселенцами. Один из парней показывает фокусы и достает из портфеля директора документ — протокол обыска. Колонисты выбегают из зала, чтобы спасти припасы, но в этот момент раздается топот лошади. Чеченцы взорвали машину веселого шофера Веры, которая дружила с колонистами, и дом, где жил Илья. Кузьмениши решают бежать из колонии. Регина Петровна возвращается из больницы, рассказывает братьям, что в ночь, когда горел склад, в нее стреляли трое чеченцев.Но мальчик, сын одного из них, в момент выстрела дернул отцовское ружье, и пуля пролетела мимо. Учителя отправляют в подсобное хозяйство, чтобы поправиться. Она приглашает Кузьмёнишей пойти с ней, отговаривает их пока не бежать, а потом обещает уйти всем вместе. Кузьмениши впервые задумываются о причинах ненависти чеченцев к русским, они не верят, что все кавказцы как один предатели Родины. Братья решают, что Илью убили за дело — он использовал чужой дом и хорош как свой, ни разу даже не работая в саду.Кузьмениши активно помогают Регине Петровне по хозяйству, пасут коров, собирают хворост и навоз, перемалывают муку на жерновах. Однажды, по старой памяти, они пытаются сделать заначку, но Регина Петровна говорит им о том, что нельзя украсть у самих себя: ведь они живут как одна семья. Братья возвращают продукты, и никто больше не помнит, что произошло. Регина Петровна придумывает праздник — назначает Кузьмёнышу день рождения (17 октября), готовит угощение (сладкий пирог).Переселенец Демьян заботится о ней и уговаривает жить вместе. Регина Петровна говорит, что она вдова летчика, что пошла работать в детский дом, чтобы легче было воспитывать собственных детей. Кузьмениши ревнивы, оба хотят жениться на Регине Петровне, несмотря на юный возраст (им, наверное, 11 лет). Регина Петровна дарит братьям подарки — рубашки, тюбетейки, сапоги, платки. Наутро Регина Петровна просит Демьяна отвезти Кольку и Сашу в колонию.Колония пуста. Окна разбиты, портфель директора валяется на земле, двор завален вещами, словно «в эвакуации». Демьян объясняет, что им нужно спасаться поодиночке: так бродящим по местности чеченцам будет сложнее их поймать. Мальчики разбегаются, прячась в кукурузе. Колька через некоторое время пробирается в деревню и находит там своего мертвого брата. Колька хоронит Сашу, чувствуя при этом, что «хоронит себя».Он видит солдатский патруль и понимает из разговоров, что т. е. собираются «убивать чеченцев», а потому будут мстить за Сашу. Колька отвозит тело брата на железную дорогу, помещает в железный бункер под один из вагонов , и прощается с Сашей.Саша мечтал уйти;Колька не может оставить Регину Петровну.Коля заболевает,теряет сознание.Открыв глаза,он замечает,что Саша подает ему воду из железной кружки и говорит на непонятном языке.На ломаном русском незнакомый мальчик объясняет Кольке, что его зовут Алхузур, что он спас Кузьмёныша от его чеченских родственников, а заодно и от русских солдат. Алхузур соглашается, что Колька называет его Сашей. Когда мальчиков находят русские солдаты, Колька настаивает на том, что с ним его брат-близнец. Мальчики отправились в дальний путь; встречая чеченцев, они спасаются благодаря уговорам Алхузура, при столкновении с русскими Колька со слезами убеждает солдат не трогать, и в результате они попадают в детский дом.Там их находит Регина Петровна. Она спаслась с помощью Демьяна, но не оставляла надежды найти Кузьмёнов. Она решает взять мальчиков и усыновить их. Регина Петровна заявляет, что помнит братьев Кузьминых из колонии и Алхузура — и там есть тот самый Сашка. Однако ей не дают разрешения. Колка и Алхузур отправляются в новое поселение. Мальчики лежат на одной полке, обнявшись, как когда-то настоящий Кузьмёныш отправился в путь на Кавказ с Казанского вокзала.Регина Петровна тихонько спрашивает Кольку, где его настоящий брат. Он отвечает, что Саша ушел далеко.

Из детского дома планировалось отправить двоих старших детей на Кавказ, но они сразу же исчезли в космосе. А двойняшки Кузьминые, в детский дом Кузьмениши, наоборот, сказали, что поедут. Дело в том, что за неделю до этого рухнул проделанный ими туннель под хлеборезкой. Мечтали раз в жизни наесться досыта, но не получилось.Для осмотра тоннеля были вызваны военные саперы, они сказали, что без оборудования и подготовки такое метро прорыть невозможно, особенно детям… Но лучше на всякий случай исчезнуть. Будь проклят этот разоренный войной Подмосковье!

Название станции — Кавказские воды — было написано углем на фанере, прибитой к телеграфному столбу. Здание вокзала сгорело во время недавних боев. За все многочасовое путешествие от вокзала до села, где разместили беспризорных детей, не попадалось ни телеге, ни машине, ни случайному путнику.Кругом пусто…

Созревают поля. Кто-то их пахал, кто-то сеял, кто-то пропалывал. Кто?.. Почему так пустынно и глухо в этом прекрасном крае?

Кузьмениши пошли в гости к учительнице Регине Петровне — они встретились на дороге, и она им очень понравилась. Потом мы двинулись на станцию. Люди, оказалось, в нем живут, но как-то тайно: на улицу не выходят, на кургане не сидят. Ночью фонари в хижинах не горят.

А в интернате новость: директор Петр Анисимович согласился работать на консервном заводе.Регина Петровна записала туда Кузьменишей, хотя на самом деле отправляли только старших, пятых или седьмых классов.

Регина Петровна также показала найденную в подсобке кепку и старый чеченский ремешок. Она отдала лямку и отправила Кузьменишей спать, а сама села шить им из шапки зимние шапки. И не заметила, как оконная створка тихонько откинулась и в ней появилась черная бочка.

Ночью был пожар. Утром Регину Петровну куда-то увезли.И Сашка показал Кольке многочисленные следы конских копыт и гильзы.

Веселый шофер Вера стал везти их на консервный завод. Завод хороший. Иммигранты работают. Никто ничего не защищает. Тут же забиты и яблоки, и груши, и сливы, и помидоры. Тетя Зина дает «блаженную» икру (баклажанную, а Саша забыл название). А однажды призналась: «Мы так боимся… Чеченцы прокляты! Нас повезли на Кавказ, а их повезли в сибирский рай…Некоторые не хотели… Вот и спрятались в горы!

Отношения с переселенцами сильно обострились: вечно голодные колонисты воровали картошку с огородов, потом колхозники поймали одного колониста на бахчевых… Петр Анисимович предложил провести концерт самодеятельности для колхоза. В последнем номере Митек показал фокусы. Вдруг совсем рядом застучали копыта, заржала лошадь и послышались гортанные крики. Затем он загудел. Тишина. И крик с улицы: «Взорвали машину! Вот наша Вера! Горит дом!»

Наутро стало известно, что Регина Петровна вернулась.И предложила Кузьмениным вместе поехать на хутор.

Кузьмениши взялись за дело. Они по очереди шли к источнику. Они погнали стадо на луг. Смолоть кукурузу. Потом прибыл одноногий Демьян, и Регина Петровна умоляла его подбросить Кузьменыша в колонию за едой. Они заснули на телеге, а проснулись в сумерках и не сразу поняли, где находятся. Демьян почему-то сидел на земле, и лицо его было бледным.»Тихо! — щелкнуло. — Там твоя колония! Только там… там… пусто.»

Братья вошли на территорию. Странный вид: двор завален хламом. Нет людей. Окна разбиты. Двери сорваны с петель. И — тихо. Страшно.

Бросился к Демьяну. Мы шли по кукурузе, обходя просветы. Демьян шел впереди, вдруг прыгнул куда-то в сторону и исчез. Сашка бросился за ним, только мелькнул подарочный пояс. Колька сел, мучимый поносом.И тут сбоку, прямо над кукурузой, появилась морда лошади. Коля рухнул на землю. Открыв глаза, он увидел рядом с липой копыто. Внезапно лошадь отпрянула. Он побежал, потом упал в яму. И впал в беспамятство.

Утро голубое и мирное. Колька пошел в деревню искать Сашу и Демьяна. Я увидел своего брата, стоящего в конце улицы, прислонившись к забору. Бежал прямо к нему. Но по дороге шаг Кольки стал сам собой замедляться: Сашка стоял за что-то странное.Подошел и замер.

Сашка не стоял, он висел, закрепившись под мышками на краю забора, а из живота у него торчал пучок желтой кукурузы. Еще один початок застрял у него во рту. Ниже живота в трусах висела черная требуха, в сгустках Сашкиной крови. Позже выяснилось, что серебряного ремешка на нем не было.

Через несколько часов Колька притащил телегу, отвёз тело брата на станцию ​​и отправил с поездом: Саше очень хотелось в горы.

Намного позже на Кольку наткнулся солдат, который свернул с дороги. Колька спал в обнимку с другим мальчиком, похожим на чеченца. Только Колька и Алхузур знали, как они скитались между горами, где чеченцы могли убить русского мальчика, и долиной, где чеченец уже был в опасности. Как они спасли друг друга от смерти.

Дети не давали себя разлучить и называли братьями. Саша и Коля Кузьмины.

Из детской поликлиники г. Грозный дети переведены в детский дом.Там содержались бездомные до отправки в различные колонии и приюты.

Вы прочитали краткое содержание книги «Ночевала золотая тучка». Мы также предлагаем вам посетить раздел «Резюме», чтобы прочитать презентации других популярных писателей.

Анатолий Игнатьевич Приставкин

Ночевала золотая тучка

Эту историю я посвящаю всем ее друзьям, которые приняли это бездомное дитя литературы как свое личное и не дали его автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле.

Встали, зашумели, пронеслись по ближним и дальним углам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Что такое Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.

И что за странная фантазия в грязных предместьях Москвы говорить о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников не было!) Детдому известно, что он существует, вернее, существовал в какие-то далекие, непонятные времена, когда стрелял во врагов чернобородый, чудаковатый горец Хаджи-Мурат, когда предводитель мюридов, Имам Шамиль, оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, один из лишних людей, он тоже ездил по Кавказу.

Да, вот еще сигарет! Один из Кузьмёнышей заметил их у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, он не прыгает, а летает по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, красивый молодой человек, взглянул на хорошенькую медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и многозначительно постучал ногтем по картонным рот с удивлением и затаив дыхание, маленький оборванный Колька смотрел на драгоценную коробку.

Искал корку хлеба, оставшуюся от раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!

Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?

Вовсе нет.

И непонятно, как это заостренное слово, сверкающее блестящей ледяной гранью, родилось там, где родиться ему было невозможно: среди детских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят складывалась вокруг замороженной картошки, картофельных очистков и, как верх желания и мечты, корочки хлеба, чтобы существовать, чтобы пережить хотя бы один лишний боевой день.

Самой заветной, и даже несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОРЕЗ, — так напишем шрифтом, ибо он стоял перед глазами дети выше и неприступнее какого-то КАЗБЕКА!

И назначены они туда, как Господь Бог назначит, скажем, в рай! Самые избранные, самые успешные, и их можно определить так: самые счастливые на земле!

Кузьмёныш среди них не было.

И в мыслях не было, что придется войти. Таков был удел дворян, тех из них, кто, сбежав от полиции, княжил в этот период в приюте, а то и во всей деревне.

Проникнуть в хлеборезку, но не как те избранные — хозяевами, а мышкой, на секунду, в миг — вот о чем я мечтал! В глазок посмотреть наяву на все великие богатства мира в виде неуклюжих батонов, сложенных на стол кучей.

И — вдохнуть, не грудью, вдохнуть животом опьяняющий, опьяняющий запах хлеба…

И все. Все!

Мне не снились там какие-то крошки, которые не могут не остаться после сброшенного бухари, после ломкого натирания шероховатыми боками. Пусть их соберут, пусть наслаждаются избранные! Он по праву принадлежит им!

Но как ни терся об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить фантасмагорическую картину, возникшую в сознании братьев Кузьминых — запах не проникал сквозь железо.

Легальным путем через эту дверь проскользнуть им было никак нельзя. Это было из области абстрактной фантастики, а братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.

Вот к чему эта мечта привела Кольку и Сашу зимой 1944 года: проникнуть в хлеборезку, в царство хлеба любым путем… Любым способом.

В эти особенно тоскливые месяцы, когда нельзя было достать ни замороженной картошки, ни тем более хлебной крошки, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходя и зная, почти живописно представляя себе, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, избранные гадают, ножом и весами. И шинкуют, и режут, и мнут коренастый, сырой хлеб, насыпая в рот горсть теплых, соленых крошек, а жирные обломки приберегая для кума.

Во рту закипела слюна. Схватился за живот. Моя голова была облачна. Хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы отперли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже хотим! Пусть потом идут в карцер, куда угодно… Накажут, побьют, убьют… Но сначала пусть покажут, хотя бы из дверей, как он, хлеб, в куче, горой, Казбек поднимается на изрезанный ножами стол… Как он пахнет !

Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.

От небольшого пайка, даже с приколотой к нему чипсом добавкой, чувство голода не уменьшилось. Он становился сильнее.

Детям эта сцена показалась фантастической! Тоже придумать! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла косточкой, бегом куда попало! После такого громкого чтения вслух у них еще больше скрутило животы, и они навсегда потеряли веру в писателей: если они курицу не едят, то сами писатели зажрались!

С тех пор, как выгнали главную детдомовскую урку Сыч, через Томилино, через детдом прошло много разных больших и мелких отморозков, плетущих здесь свою полумалинку на зимовку вдали от родной милиции.

Одно оставалось неизменным: сильные пожирали все, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря маленьких детей в надежные сети рабства.

За корочку попали в рабство на месяц, на два.

Корочка передняя, ​​та, что жареная, чернее, толще, слаще, стоила два месяца, на буханке была бы верхушка, но речь идет о пайке, малюсенький кусочек, похожий на плоский плоский листочек стол; спина — бледнее, беднее, худее — месяцы рабства.

А кто не помнил, что Васька Сморчок, ровесник Кузьмёныша, тоже лет одиннадцати, как-то отсидел пол года за кору спины до приезда родственника-солдата. Он давал все съестное, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не умереть.

Кузьмёныши тоже были проданы в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.

Если бы, конечно, в одного человека сложить два Кузьмениша, то во всем томилинском детдоме не было бы ему равных по возрасту, а, возможно, и по силе.

Но Кузьмёныши уже знали своё преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать быстрее на четырех ногах. А четыре глаза видят гораздо острее, когда надо уловить, где что плохо лежит!

Пока два глаза заняты, два других следят за обоими. Да они еще успеют позаботиться о том, чтобы у себя чего-нибудь не утащили, одежду, матрац со дна, когда ты спишь и видишь свои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: зачем, мол, открыли хлеборезку, если сами потянулись!

И комбинаций любого из двух Кузьмёнышей бесчисленное множество! Поймали, скажем, одного из них на рынке, потащили в тюрьму.Один из братьев ноет, орет, бьет из жалости, а другой отвлекает. Глядишь, пока ко второму повернулись, первый понюхал, а его нет. И второй после! Оба брата как лианы, шустрые, скользкие, раз промахнешься, обратно в руки не возьмешь.

Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…

Но где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее… Без надежного плана: как, где и что украсть , тяжело жить!

Две головы Кузьмёниша были приготовлены по-разному.

Саша, как мировоззренческий, спокойный, тихий человек, извлекал из себя идеи. Как, каким образом они у него возникли, он и сам не знал.

Анатолий Приставкин

Ночевала золотая тучка

Эту историю я посвящаю всем своим друзьям, которые приняли это бездомное дитя литературы как свое личное и не дали его автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле. Встал, зашумел, пронесся по ближним и дальним углам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Что такое Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.

И что за странная фантазия в грязных предместьях Москвы рассказывать о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников не было!) детдомовцам известно, что он существует, вернее, существовал в какие-то далекие, непонятные времена, когда стрелял во врагов чернобородый, чудаковатый горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, один из лишних людей, он тоже ездил по Кавказу.

Да, вот еще сигарет! Один из Кузьменышей заметил их у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, он не прыгает, а летает по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, красивый молодой человек, взглянул на хорошенькую медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и многозначительно постучал ногтем по картонным рот с удивлением и затаив дыхание, маленький оборванный Колька смотрел на драгоценную коробку.

Искал корку хлеба, у раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!

Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?

Вовсе нет.

И непонятно, как это заостренное слово, сверкающее блестящей ледяной гранью, родилось там, где ему родиться невозможно: среди детских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят складывалась вокруг замороженной картошки, картофельных очистков и, как верх желания и мечты, корочки хлеба, чтобы существовать, чтобы пережить лишний день войны.

Самой заветной, и даже несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОРЕЗ, — так напишем шрифтом, ибо он стоял перед глазами дети выше и неприступнее какого-то КАЗБЕКА!

И назначены туда, как Господь Бог назначил, скажем, в рай! Самые избранные, самые успешные, и их можно определить так: самые счастливые на земле!

Кузьмениши среди них не было.

И в мыслях не было, что придется войти. Таков был удел дворян, тех из них, кто, сбежав от полиции, княжил в этот период в приюте, а то и во всей деревне.

Проникнуть в хлеборезку, но не как те избранные — хозяевами, а мышкой, на секунду, на миг, вот о чем я мечтал! Глазок, чтобы посмотреть наяву на все великие богатства мира, в виде неуклюжих батонов, нагроможденных на столе.

И — вдохнуть, не грудью, вдохнуть животом опьяняющий, опьяняющий запах хлеба…

И все. Все!

Мне не снились там какие-то крошки, которые не могут не остаться после сброшенного бухари, после ломкого натирания шероховатыми боками. Пусть их соберут, пусть наслаждаются избранные! Он по праву принадлежит им!

Но как ни терся об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить фантасмагорическую картину, возникшую в сознании братьев Кузьминых — запах не проникал сквозь железо.

Легальным путем через эту дверь проскользнуть им было никак нельзя. Это было из области абстрактной фантастики, а братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.

Вот к чему эта мечта привела Кольку и Сашу зимой 1944 года: проникнуть в хлеборезку, в царство хлеба любым путем… Любым способом.

В эти особенно тоскливые месяцы, когда нельзя было достать ни замороженной картошки, ни тем более хлебной крошки, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходя и зная, почти живописно представляя себе, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, избранные гадают, ножом и весами. И шинкуют, и режут, и мнут коренастый, сырой хлеб, насыпая в рот горсть теплых, соленых крошек, а жирные обломки приберегая для кума.

Во рту закипела слюна. Схватился за живот. Моя голова была облачна. Хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы отперли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже хотим! Пусть потом идут в карцер, куда угодно… Накажут, побьют, убьют… Но сначала пусть покажут, хотя бы из дверей, как он, хлеб, в куче, горой, Казбек поднимается на изрезанный ножами стол… Как он пахнет !

Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.

От небольшого пайка, даже с приколотой к нему чипсом добавкой, чувство голода не уменьшилось. Он становился сильнее.

Детям эта сцена показалась фантастической! Тоже придумать! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла косточкой, бегом куда попало! После такого громкого чтения вслух у них еще больше скрутило животы, и они навсегда потеряли веру в писателей; если курицу не едят, то сами писатели зажрались!

С тех пор, как выгнали главную детдомовскую урку Сыч, через Томилино, через детдом прошло много разных больших и мелких отморозков, плетущих здесь свою полумалинку на зимовку вдали от родной милиции.

Одно оставалось неизменным: сильные пожирали все, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря маленьких детей в надежные сети рабства.

За корочку попали в рабство на месяц, на два.

Корочка передняя, ​​та что жареная, чернее, толще, слаще, стоила два месяца, на буханке была бы верхушка, но речь идет о напайке, малюсенький кусочек, похожий на плоский плоский листочек стол; тыл

Побледнел, победнее, похудел — месяцы рабства.

А кто не помнил, что Васька Сморчок, ровесник Кузьменышей, тоже лет одиннадцати, до приезда родственника-солдата как-то полгода служил на коре спины. Он давал все съестное, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не умереть.

Кузьмениши тоже были проданы в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.

Если бы, конечно, в одного человека сложить два Кузьмениша, то во всем томилинском детдоме не было бы ему равных по возрасту, а, возможно, и по силе.

Но Кузьмениши уже знали свое преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать быстрее на четырех ногах. А четыре глаза видят гораздо острее, когда надо уловить, где что плохо лежит!

Пока два глаза заняты, два других следят за обоими. Да они еще успеют позаботиться о том, чтобы у себя чего-нибудь не утащили, одежду, матрац со дна, когда ты спишь и видишь свои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: зачем, мол, открыли хлеборезку, если сами потянулись!

А комбинаций любого из двух Кузьменышей бесчисленное множество! Поймали, скажем, одного из них на рынке, потащили в тюрьму.Один из братьев ноет, орет, бьет из жалости, а другой отвлекает. Глядишь, пока ко второму повернулись, первый понюхал, а его нет. И второй после! Оба брата как лианы, шустрые, скользкие, раз промахнешься, обратно в руки не возьмешь.

Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…

Но ведь где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее… Без надежного плана: как, где и что воровать, тяжело жить!

Две головы Кузьмениша сварили по-разному.

Ночевала золотая тучка

Эту историю я посвящаю всем своим друзьям, которые приняли это бездомное дитя литературы как свое личное и не дали его автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле. Встал, зашумел, пронесся по ближним и дальним углам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Что такое Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.
И что за странная фантазия в грязных предместьях Москвы говорить о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух( учебников не было!) Детдому известно, что он существует, вернее, существовал в какие-то далекие, непонятные времена, когда стрелял во врагов чернобородый, чудаковатый горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль, оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.
Был еще Печорин, один из лишних людей, он тоже ездил по Кавказу.
Да, вот еще сигарет! Один из Кузьменышей заметил их у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.
На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, он не прыгает, а летает по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».
Усатый подполковник с перевязанной головой, красивый молодой человек, взглянул на хорошенькую медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и многозначительно постучал ногтем по картонной рот с удивлением и затаив дыхание, маленький оборванный Колька смотрел на драгоценную коробку.
Искал корку хлеба, у раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!
Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?
Вовсе нет.
И непонятно, как это заостренное слово, сверкающее блестящей ледяной гранью, родилось там, где родиться ему невозможно: среди детских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят складывалась вокруг замороженной картошки, картофельных очистков и, как верх желания и мечты, корочки хлеба, чтобы существовать, чтобы пережить лишний день войны.
Самой заветной, а то и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОРЕЗ, — так напишем шрифтом, ибо он стоял перед глазами детей выше и неприступнее какого-нибудь КАЗБЕКА!
И назначены туда, как Господь Бог назначил, скажем, в рай! Самые избранные, самые успешные, и их можно определить так: самые счастливые на земле!
Кузьмениши среди них не было.
И я не думал, что мне придется войти. Таков был удел дворян, тех из них, кто, сбежав от полиции, княжил в этот период в приюте, а то и во всей деревне.
Проникнуть в хлеборезку, но не как те избранные — хозяевами, а мышкой, на секунду, на миг, вот о чем я мечтал! Глазок, чтобы посмотреть наяву на все великие богатства мира, в виде неуклюжих батонов, нагроможденных на столе.
И — вдохнуть, не грудью, вдохнуть животом опьяняющий, опьяняющий запах хлеба…
И все. Все!
Мне не снились там какие-то крошки, которые не могут не остаться после сброшенного бухари, после ломкого натирания шероховатыми боками. Пусть их соберут, пусть наслаждаются избранные! Он по праву принадлежит им!
Но как ни терся об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить фантасмагорическую картину, возникшую в сознании братьев Кузьминых, — запах не проникал сквозь железо.
Легальным путем через эту дверь они никак не могли проскользнуть. Это было из области абстрактной фантастики, а братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.
Вот к чему эта мечта привела Кольку и Сашу зимой 1944 года: проникнуть в хлеборезку, в царство хлеба любым путем… Любым путем.
В эти особенно тоскливые месяцы, когда нельзя было достать ни замороженной картошки, ни тем более хлебной крошки, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходя и зная, почти живописно представляя себе, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, избранные гадают, ножом и весами. И шинкуют, и режут, и мнут коренастый, сырой хлеб, насыпая в рот горсть теплых, соленых крошек, а жирные обломки приберегая для кума.
Во рту закипела слюна. Схватился за живот. Моя голова была облачна. Хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы отперли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже хотим! Пусть потом идут в карцер, куда угодно… Накажут, побьют, убьют… Но сначала пусть покажут, хотя бы из дверей, как он, хлеб, в куче, горой, Казбек поднимается на изрезанный ножами стол… Как он пахнет !
Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.
От небольшого пайка, даже с приколотой к нему чипсом добавкой, чувство голода не уменьшилось. Он становился сильнее.
Однажды глупый учитель начал читать вслух отрывок из Толстого, а там стареющий Кутузов ест курицу во время войны, ест неохотно, чуть ли не с отвращением жуя твердое крыло…
Детям сцена показалась фантастической ! Тоже придумать! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла косточкой, бегом куда попало! После такого громкого чтения вслух у них еще больше скрутило животы, и они навсегда потеряли веру в писателей; если курицу не едят, то сами писатели зажрались!
С тех пор, как выгнали главную детдомовскую урку Сыч, через Томилино, через детдом прошло много разных больших и мелких отморозков, плетущих здесь свою полумалинку на зимовку вдали от родной милиции.
Одно оставалось неизменным: сильные все пожирали, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря маленьких детей в надежные сети рабства.
За корочку попали в рабство на месяц, на два.
Корочка передняя, ​​та что жареная, чернее, толще, слаще, стоила два месяца, на батон была бы верхушка, но речь идет о пайке, малюсенький кусочек, похожий на прозрачный листочек плашмя на столе ; тыл
— бледнее, победительнее, худее — месяцы рабства.
А кто не помнил, что Васька Сморчок, ровесник Кузьменышей, тоже лет одиннадцати, до приезда родственника-солдата как-то пол года служил на коре спины. Он давал все съестное, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не умереть.
Кузьмениши тоже были проданы в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.
Если бы, конечно, в одного человека сложить два Кузьмениша, то не было бы ему равных по возрасту во всем Томилинском детдоме, а, может быть, и по силе.
Но Кузьмениши уже знали свое преимущество.
В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать быстрее на четырех ногах. А четыре глаза видят гораздо острее, когда надо уловить, где что плохо лежит!
Пока два глаза заняты, два других следят за обоими. Да они еще успеют позаботиться о том, чтобы у себя чего-нибудь не утащили, одежду, матрац со дна, когда ты спишь и видишь свои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: зачем, мол, открыли хлеборезку, если сами потянулись!
А комбинаций любого из двух Кузьменышей бесчисленное множество! Поймали, скажем, одного из них на рынке, потащили в тюрьму.Один из братьев ноет, орет, бьет из жалости, а другой отвлекает. Глядишь, пока ко второму повернулись, первый понюхал, а его нет. И второй после! Оба брата как лианы, шустрые, скользкие, раз промахнешься, обратно в руки не возьмешь.
Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…
Но ведь где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее… Без надежного плана: как, куда и что воруй, тяжело жить!
Две головы Кузьмениша сварили по-разному.
Саша, как мировоззренческий, спокойный, тихий человек, идеи черпал из себя. Как, каким образом они у него возникли, он и сам не знал.
Колька, находчивый, сообразительный, практичный, придумал, как молниеносно воплотить эти идеи в жизнь. Экстракт, то есть доход. И что еще точнее: поесть.
Если бы Саша, например, сказал, почесывая макушку своих белокурых волос, а не лететь ли им, скажем, на луну, торта много, Колька не сказал бы сразу: «Нет.Он сначала подумает об этом деле с Луной, на каком воздушном корабле туда лететь, а потом спросит; «Зачем? Можно и поближе подкрасться…» А ведь бывало, что Сашка мечтательно поглядывал на Кольку, а он, как радиоприемник, ловил Сашкину мысль в эфире. И тогда он сразу задумается, как это реализовать.
У Саши золотая голова, не голова, а Дворец Советов! Братья видели это на картинке. Там всякие американские небоскребы, сотнями этажей ниже, ползут под рукой.Мы самые первые, самые высокие!
И Кузьмениши первые в другом. Они первыми поняли, как пережить зиму 1944 года и не погибнуть.
Когда в Петербурге творилась революция, небось, кроме почты и телеграфа, и станции, и хлеборезки, не забыли взять в атаку!
Братья прошли мимо хлеборезки, кстати, уже не в первый раз. Но это было слишком невыносимо в тот день! Хотя такие прогулки добавили им мучений.
«Ой, как жрать-то охота… Хоть дверь грызи! Хоть мерзлую землю под порогом съешь! — было сказано вслух. — сказал Саша, и вдруг его осенило. Зачем его есть, если… Если его… Да-да! Вот и все! Если нужно копать!
Копать! Ну конечно копать!
Он не сказал, просто посмотрел на Кольку. И тот моментально принял сигнал, и, повернув голову, все оценил, пролистал варианты. Но опять же, вслух он ничего не сказал, только глаза хищно блеснули.
Кто это испытал, тот поверит: нет на свете более изобретательного и целеустремленного человека, чем голодный, тем более если он детдомовец, выросший во время войны мозгами на том, где и что достать.
Не говоря ни слова (они все вокруг живота, услышат, разнесут, а потом сожрут любую, самую гениальную Сашкину идею), братья направились прямо к ближайшему сараю, в ста метрах от детский дом, и в двадцати метрах от хлеборезки.Сарай был у хлеборезки прямо позади.
В сарае братья осмотрелись. При этом заглянули в самый дальний угол, где за никчемным железным ломом, за битым кирпичом лежала заначка Васьки Сморчки. Когда дрова были припасены, никто не знал, знали только Кузьмениши: здесь прятался солдат, дядя Андрей, у которого оторвали оружие.
— шепотом спросил Саша; — Разве это не далеко?
— Где ближе? — в свою очередь спросил Колька.
Оба знали, что ближе некуда.Взломать замок намного проще. Меньше работы, меньше времени нужно. Сил-то остались крохи. А ведь было уже, замок с хлеборезки пытались сбить, не только Кузьмениши такой светлый ответ придумали в головах! А руководство повесило на двери амбарный замок! Полфунта веса!
Сорвать можно только гранатой. Висеть перед танком — ни один вражеский снаряд не пробьет этот танк.
После этого злосчастного случая окно было зарешечено и приварен такой толстый прут, что ни зубилом, ни ломом его не взять — автогеном хотя бы!
А Колька задумался об автогене, заметил карбид в одном месте.Но его не перетащишь, не зажжешь, вокруг много глаз.
Только под землей нет чужих глаз! Другой вариант — совсем отказаться от хлеборезки — Кузьмениша никак не устраивал.
Ни лавка, ни рынок, а уж тем более частные дома не годились теперь для добычи съестного. Хотя такие варианты роились в Сашиной голове. Беда в том, что Колька не видел путей их реальной реализации.
Всю ночь в магазине дежурит сторож, сердитый старик.Не пьет, не спит, дней ему хватает. Не сторож — собака на сене.
В домах вокруг, которых не счесть, очень много беженцев. А еда как раз наоборот. Сами ищут, где бы что-нибудь урвать.
У Кузьменышей был дом на примете, вот и убрали его старейшины, когда там был Сыч.
Правда, стащили черт знает что: тряпки и швейную машинку. Его потом долго крутили по очереди здесь, в сарае, за шантаж, пока ручка не отлетела и все остальное не рассыпалось вдребезги.
Дело не в машине. О пекаре. Где ни весов, ни гирек, а только хлеб — он один заставлял братьев яростно работать на две головы.
Так и оказалось: «В наше время все дороги ведут к хлеборезке».
Крепость, а не хлеборезка. Так общеизвестно, что нет таких крепостей, то есть хлеборезки, которую не смог бы взять голодный детдомовец.
В разгар зимы, когда вся шпана, отчаявшись подобрать хоть что-нибудь поесть на вокзале или на рынке, мерзла у печей, терлась о них жопой, спиной, затылком, впитывая доли градусов и, как бы разогреваясь — известь вытерлась до кирпича, — Кузьмениши приступили к осуществлению своего невероятного плана, и эта невероятность была залогом успеха.
Из дальнего тайника в сарае начали зачистку, как определил бы опытный строитель, кривыми ломами и фанерой.
Сжимая лом (вот они — четыре руки!), они поднимали и опускали его с глухим звуком по промерзшей земле. Первые сантиметры были самыми тяжелыми. Земля гудела.
На фанере несли в противоположный угол сарая, пока там не образовалась целая горка.
Целый день, такая метель, что снег дул наискось, слепя глаза, Кузьмениши тащили землю в лес.В карманы клали, за пазухи, в руках не несли. Пока не догадались: приспособить холщовую сумку из школы.
Теперь по очереди ходили в школу и копали по очереди: один день Колька копал, а другой Саша.
Тот, у кого была очередь учиться, отсидел себе два урока (Кузьмин? Какой Кузьмин приехал? Николай? А где второй, где Александр?), а потом прикинулся братом. Оказалось, что оба были как минимум наполовину. Ну так никто и не требовал от них полноценного визита! Толстый хочет жить! Главное, чтобы без обеда из интерната не ушли!
А обед или ужин там, по очереди есть не дадут, шакалы тут же схватят и следа не оставят.В этот момент они перестали копать и вместе пошли в столовую, как в атаку.
Никто не спросит, никто не поинтересуется: Саша притворяется или Коля. Вот они одни: Кузьмениши. Если вдруг один, то вроде половинка. Но поодиночке их видели редко, а можно сказать, что не видели вообще!
Они вместе гуляют, вместе едят, вместе спят.
А если бьют, то бьют обоих, начиная с того, кто раньше попадется в этот неловкий момент.

Раскопки были в самом разгаре, когда ходили эти странные слухи о Кавказе.
Ни с того ни с сего, но настойчиво в разных частях спальни все тише повторялось одно и то же. Как будто детдомовцев уберут из дома в Томилино и толпой всех на Кавказ кинут.
Воспитателей пришлют, и дурака-повара, и усатого музыканта, и директора-инвалида… («Инвалид умственного труда!» — произносился тихо.) Возьмут всех, одним словом.
Много говорили, жевали, как прошлогоднюю картофельную шелуху, но никто не представлял, как можно всю эту дикую орду угнать в какие-то горы.
Кузьмениши в меру прислушивались к болтовне, но еще меньше верили. Было однажды. Стремясь, они яростно выдалбливали свои валы.
Да и что тут вилять, а дурак понимает: против воли одного детдома никуда не возьмешь! Не в клетке, как у Пугачевой, возьмут!
Голодные люди сыплются во все стороны на первом этапе и ловят его как воду решетом!
И если бы, например, одного из них удалось уговорить, то никакому Кавказу такая встреча не повредила бы; их ограбят до нитки, съедят в пух и прах, разнесут в камушки своих казбеков…Они превратят их в пустыню! В Сахару!
Так решили Кузьмениши и пошли молотить.
Один из них ковырял землю железкой, теперь она разболталась, сама отвалилась, а другой в ржавом ведре вытащил камень. К весне они уперлись в кирпичный фундамент дома, где стояла хлеборезка.
Однажды Кузьмениши сидели в дальнем конце раскопа.
Темно-красный, с голубоватым оттенком, старообожженный кирпич с трудом крошился, каждый кусочек отдавался кровью.На моих руках появились пузыри. Да и таранить сбоку ломом было не с руки.
В раскопе нельзя было развернуться, земля высыпалась из ворот. Самодельная масляная лампа в чернильнице, украденная из офиса, выела глаза.
Сначала у них была настоящая свеча, восковая, тоже украдена. Но сами братья съели его. Как-то не выдержали, кишечник перевернулся от голода. Мы посмотрели друг на друга, на эту свечу, мало, но хоть что-то.Они разрезали его надвое и разжевали, осталась одна несъедобная веревка.
Теперь он курил тряпичный шнур: в стене раскопа сделана насечка, — догадался Сашка, — и оттуда мелькает синева, света меньше, чем копоти.
Оба Кузьмениша сидели, откинувшись на спинку, потные, чумазые, согнув колени под подбородками.
Саша вдруг спросил:
— Ну а Кавказ? Они разговаривают?
— Разговаривают, — ответил Колька.
— Чейз, верно? — Поскольку Колька не ответил, Саша переспросил: — Не хочешь? Идти?
— Где? — спросил брат.
— На Кавказ!
— Что там?
— Не знаю… Интересно.
— Я думаю, куда идти! — И Колька злобно ткнул кулаком в кирпич. Там, в метре-двух от кулака, не дальше, стояла заветная хлеборезка.
На столе, изрезанном ножами, пахнущем кислым хлебным спиртом, лежат буханки: много буханок серовато-золотистого цвета. Одно лучше другого. Сломай корку, и тогда счастье. Сосать, глотать. А за корочкой и мякишем целая машина, зажмите во рту.
Никогда в жизни Кузьменишам не приходилось держать в руках целую буханку хлеба! Не пришлось даже трогать.
Но видели, издалека, конечно, как в лавочной суете покупали по карточкам, как взвешивали на весах.
Поджарая, без возраста, продавщица схватила цветные карточки: рабочие, служащие, иждивенцы, дети, и, мельком взглянув — у нее такой опытный уровень глаз, — на вложение, на штамп на обороте, где номер магазина вписан, пусть полагаю все ихние прикреплены знает поименно, ножницами сделала «чик-чик» два, три купона в коробочке.И в этой коробке у нее тысяча, миллион этих купонов с номерами 100, 200, 250 грамм.
Но каждый купон, и два, и три, это лишь малая часть целого каравая, от которого продавщица экономно отрежет острым ножом небольшой кусочек. Да и не впрок с хлебом рядом стоять, засох, а не жирел!
Но весь каравай, весь как есть, не тронутый ножом, как ни смотрели братья в четыре глаза, никому не удалось вынести его из магазина с собой.
Целое — такое богатство, что и подумать страшно! Но какой тогда откроется рай, если будет не один, и не два, и не три Бухарикова! Настоящий рай! Истинный! Благословенный! И не нужен нам никакой Кавказ!
Тем более, что этот рай рядом, сквозь кирпичную кладку уже слышны непонятные голоса.
Слепые от копоти, глухие от земли, от пота, от напряжения, но братья наши в каждом звуке слышали одно: «Хлеба. Хлеба…» В такие моменты братья не копают, не дураки же, небось.Направляясь мимо железных дверей, в сарай, сделают лишнюю петлю, чтобы знать, что тот пудовый замок на месте: его за версту видно!
Только потом лезут этот проклятый фундамент разрушать.
Вот и строили в давние времена, небось, и не подозревали, что кто-то применит их за крепость крепким словом.
Как только кузьмейцы доберутся туда, когда вся хлеборезка откроется их заколдованным глазам в тусклом вечернем свете, считай, что ты уже в раю.
Тогда… Братья точно знали, что тогда произойдет.
Это продумывалось в двух головах, я полагаю, не в одной.
Бухарик, да один, съедят на месте. Чтоб не выворачивать животы от такого богатства. А еще двух бухариков с собой возьмут и надежно спрячут. Это то, что они могут сделать. Всего три козявки, значит. Остальное, хоть и чешется, трогать нельзя. Иначе брутальные мальчишки разрушат дом.
А три бухарика — это то, что, по подсчетам Кольки, у них до сих пор воруют каждый день.
Часть для дурака повара, что он был дурак и сидел в сумасшедшем доме, все знают. Но ест как обычно. Другая часть воруется хлеборезами и теми шакалами, которые орудуют рядом с хлеборезами. И самое главное берется за директора, за его семью и его собак.
Зато возле директора не только собак, не только скотину кормят, там родственники и прихлебатели ютятся. И все их тащат из детдома, тащат, тащат… Сами сироты и тащат.Но у тех, кто тащит, есть свои крохи от таскания.
Кузьмениши точно рассчитали, что не будут поднимать шумихи вокруг приюта от пропажи трех бухариков. Себя не обидят, других обделят. Только и все.
Кому нужно, чтобы комиссии от роно растоптали (И их тоже кормить! У них большой рот!), чтобы они начали выяснять, почему они воруют, и почему дети детдома недоедают с их положения, и почему собаки-животные режиссера выросли до телят.
Но Сашка только вздохнул, глядя в ту сторону, куда указывал Колькин кулак.
— Не-е… — задумчиво сказал он. — Все интересно. На горы интересно посмотреть. Они, наверное, торчат выше нашего дома? А?
— И что? — переспросил Колька, он был очень голоден. Здесь не до гор, какими бы они ни были. Ему показалось, что он чувствует запах свежего хлеба сквозь землю.
Оба молчали.
«Сегодня учили стишки», — вспоминал Саша, которому приходилось отсиживаться в школе за двоих.- Михаил Лермонтов, «Утёс» называется.
Саша не все запомнил наизусть, хоть стихи и были короткие. Не то что «Песня о царе Иване Васильевиче, молодом опричнике и удалом купце Калашникове»… Фу! Одно имя длиной в полкилометра! Не говоря уже о самих текстах!
А Саша запомнил только две строчки из Утеса.

Ночевала золотая туча
На груди гигантской скалы…

— Про Кавказ, что ли? — скучно спросил Колька.
— Да. Утес или…
— Если он такой же плохой, как этот… — И Колька снова ударил кулаком в фундамент. — Утес твой!
— Он не мой!
Саша задумался.
Он давно не думал о поэзии. Он ничего не понимал в стихах, да и понимать в них особенно было нечего. Если читать на сытый желудок, может, и хорошо будет. Лохматый в хоре их мучает, и если б не оставили без обеда, давно бы все пятки намылили от хора.Им нужны эти песни, стихи… Поешь, читаешь, все равно думаешь о жратве. У голодной крестной все цыплята на уме!
— И что? — вдруг спросил Колька.
— Чево-чево? — повторил за ним Саша.
— Зачем он там, утес? Сломался или нет?
— Не знаю, — как-то глупо сказал Сашка.
— Как ты не знаешь? А стихи?
— Какая поэзия… Ну вот, эта… Как и она… Облако, значит, уперлось в скалу…
— Как дела в фонде?
— Ну покемарила… улетела… Колька присвистнул.
— Все??
— Все.
— Ничего себе не сочиняют! Теперь про курицу, тогда и побегу…
— А я-то тут при чем! Саша разозлился. — Я твой писатель, что ли? Но он не очень рассердился. Да и сам виноват: замечтался, не услышал объяснения учителя.
Во время урока ему вдруг представился Кавказ, где все не так, как в их гнилом Томилине.
Горы, размером с их детский дом, а между ними везде воткнуты хлеборезки. И ни один не заблокирован. И копать не надо, зашел, повесился, сам себе съел. Вышел, а потом еще хлеборезка, и опять без замка. А народ весь в черкесках, усатый, такой веселый. Смотрят, как Саша наслаждается едой, улыбаются, хлопают его по плечу рукой:
«Якши», говорят. Или как! А смысл тот же: «Ешь, мол, побольше, хлеборезок у нас много!» Было лето.Во дворе зеленела трава. холодные голубые глаза.
Все произошло неожиданно. Планировали послать двух старших из детдома, самых бандитов, но они сразу отвалились, что называется, в космос пропали, а Кузьмениши, наоборот, сказали, что хотят на Кавказ.
Документы были переписаны. Никто не спросил, почему они вдруг решили ехать, что за нужда гонит наших братьев в дальний край. Навестить их пришли только ученики младшей группы.Они стояли у дверей и, указывая на них пальцем, говорили: «Эти!» И после паузы: «На Кавказ!» Причина ухода была солидной, слава богу, об этом никто не догадывался.
За неделю до всех этих событий внезапно рухнула выемка под хлеборезкой. Разбился на виду. А вместе с ней рухнули и надежды Кузьмени на другую, лучшую жизнь.
Вечером ушли, вроде все нормально, стену уже доделали, осталось открыть пол.
А утром выскочили из дома: собрались директор и вся кухня, глазеют: какое чудо, под стенкой хлеборезки осела земля.
И — угадали: мама дорогая. Да это канава!
Копать под их кухней, под их хлеборезкой!
В приюте об этом не знали.
К директору стали таскать учеников. Пока старшие гуляли, о младших можно было и не думать.
На консультацию вызвали военных саперов.Могут ли, спрашивали они, дети сами в этом копаться?
Осмотрели туннель, от амбара до хлеборезки прошли внутрь, где не обрушилось, полезли. Отряхнув желтый песок, они развели руками: «Нельзя, без снаряжения, без специальной подготовки такое метро рыть нельзя. Вот опытного солдата на месяц работы, если, скажем, шанцевым инструментом, и вспомогательными средствами… А дети… Да мы бы таких детей к себе взяли, если бы они действительно умели творить такие чудеса .
— Они еще те чудотворцы! — мрачно сказал директор. — Но я найду этого колдуна-творца!
Братья стояли тут же, среди других учеников. Каждый из них знал, о чем думает другой.

«Спящие над золотым облаком» Приставина вкратце ❤️

Из детского дома планировалось отправить двоих старших детей на Кавказ, но они сразу растворились в космосе. А двойняшки Кузьмины, в детский дом Кузьменши, наоборот, сказали, что поедут.Дело в том, что за неделю до этого они прошли подкоп под хлеборез. Они мечтали хоть раз в жизни наесться вдоволь, но не вышло. Военные саперы вызвали посмотреть недра, сказали, что без техники и подготовки такое метро не прокопать, тем более детям… Но лучше на всякий случай скрыться. Придет в упадок этот пригород, разрушенный войной!

Название станции – Кавказские воды – было написано углем на фанере, прибитом к телеграфному столбу.Здание вокзала сгорело во время недавних боев. За весь часовой путь от вокзала до села, где были размещены беспризорники, ни телега, ни машина, ни случайный путник не попались.

Вокруг пусто…

Поля созревают. Кто-то пахал, сеял, кто-то пропалывал. ВОЗ? .. Почему так пустынно и глухо в этой прекрасной стране?

Кузьменши поехали в гости к учительнице Регине Петровне – по дороге они встретились и им очень понравилось. Потом они переехали в деревню.Люди, оказалось, в нем живут, но как-то тайно: на улицу не выходят, на лавочке не сидят. Ночью огни в хижинах не горят. И в интернате новость: директор Петр Анисимович договорился о работе на консервном заводе. Туда писали Регина Петровна и Кузьменьшей, хотя на самом деле отправляли только старшие, пятые-седьмые классы.

Другая Регина Петровна показала им старую шляпу и старый чеченский ремешок, найденные в подсобке. Она дала лямку и отправила Кузьменьшей спать, а сама села шить им от папы зимние шапки.И я не заметил, как тихо опустился подоконник и в нем появилась черная морда.

Ночью случился пожар. Утром Регину Петровну куда-то увезли. Сашка показал Кольке многочисленные следы конских копыт и рукава.

весёлый шофер Вера стала возить их на консервный завод. Завод хороший. Работают поселенцы. Никто ничего не охраняет. Сразу набрала и яблок, и груш, и слив, и помидоров. Тетя Зина дает «блаженную» икру. А однажды призналась: «Мы такие бойкие… Чеченцы проклятые! Мы на Кавказе, а их увезли в сибирский рай… Некоторые не захотели… Вот и спрятались в горах!»

Отношения с переселенцами стали очень натянутыми: то голодные колонисты то воровали картошку с огородов, то колхозники поймали одного колониста на бахче… Петр Анисимович предложил провести концерт самодеятельности для колхоза.В последнем номере Митек показал фокусы. Вдруг близко друг к другу застучали копыта, послышалось ржание лошадей и гортанные крики. Затем он разбился. Тишина. И крик с улицы: «Взорвали машину, вон наша Вера! Дом горит!»

Наутро стало известно, что Регина Петровна вернулась. И предложила Кузьменшам вместе пойти в подсобное хозяйство.

Кузьмениши занялись своим делом. По очереди мы пошли к родничку. Они гнали стадо на луг.Смолоть кукурузу. Потом пришел одноногий Демьян, и Регина Петровна умоляла его подбросить Кузьменьшей в колонию, за едой. Они заснули на телеге, а проснулись в сумерках и не сразу поняли, где находятся. Демьян почему-то сидел на земле, и лицо его было бледным. «Ти-хо!» — рявкнул он, — вот и ваша колония, только там… там… пусто.

Братья вышли на территорию. Странный вид: двор завален хламом. Нет людей. Окна разбиты.Двери срываются с петель. И – тихо. Страшно.

Они рванули к Демиану. Мы шли по кукурузе, обходя просветы. Демьян пошел вперед, вдруг прыгнул куда-то в сторону и исчез. Сашка бросился за ним, только пояском блеснул подарок. Колька сел, мучимый поносом. А потом сбоку, чуть выше кукурузы, была морда лошади. Колька шмыкнул на землю. Открыв глаза, он увидел копыто прямо на морде. Внезапно лошадь отпрянула. Он убежал, а затем упал в яму.И впал в беспамятство.

Утро наступило голубое и мирное. Колька пошел в деревню искать Сашку и Демьяна. Я увидел: мой брат стоит в конце улицы, прислонившись к забору. Он побежал прямо к нему. Но на ходу ход Кольки стал замедляться: что-то странное стояло Сашка. Он подошел близко и замер.

Саша не стоял, он висел под мышками на ограде забора, а из живота у него торчал желтый пучок кукурузы. Еще один початок застрял у него во рту.Внизу живота, поверх штанов навис черный, в сгустке кровавой Сашкиной коры. Позже выяснилось, что ремешка из серебра на нем нет.

Через несколько часов Колька пригнал телегу, отвёз тело брата на станцию ​​и отправил с посохом: Сашка рвался в горы.

Намного позже Кольца наткнулся на скатившегося с дороги солдата. Колька спал в обнимку с другим мальчиком, похожим на чеченца. Только Колька и Алхузур знали, как они скитались между горами, где чеченцы могли убить русского мальчика, и долиной, где опасность грозила уже от чеченцев.Как они спасли друг друга от смерти.

Дети не дали себя разлучить и назвали братьями. Саша и Коля Кузьмины.

Из детской поликлиники г. Грозного дети переведены в детский дом. Там они содержались без крова, прежде чем были отправлены в различные колонии и детские дома.

Читать онлайн книгу «Ночевала золотая тучка. Анатолий Игнатьевич Приставкан ночевал золотое облако Приставкин ночевал

Анатолий Приставкин

Спала золотая тучка

Этот рассказ я посвящаю всем своим друзьям, которые приняли это беспризорное дитя литературы как свое личное и не дали его автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле. Встал, зашумел, пронесся по ближним и дальним закоулкам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Какой Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.

И что за странная фантазия в загаженных предместьях Москвы говорить о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников не было!) Детдомовский шантрап знал, что он существует, вернее, существовал в какие-то далекие, непонятные времена, когда стрелял во врагов чернобородый, чудаковатый горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль , оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, один из лишних людей, он тоже ездил по Кавказу.

Да, еще сигарет! Один из Кузьменишей заметил их у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, не прыгать, а летать по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, взглянул на симпатичную медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и значительным ногтем постучал по картонной крышечке сигарет, не заметив, что рядом с ним, открывая его рот в изумлении и, затаив дыхание, смотрел на драгоценную коробочку с кольцом.

Искал корку хлеба, у раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!

Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?

Это не имеет к этому никакого отношения.

И непонятно, как это остроконечное слово, сверкающее блестящей ледяной гранью, родилось там, где родиться ему невозможно: среди детдомовских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят развивалась вокруг замороженной картошки, картофельных очисток и, как верх желаний и мечтаний, корок хлеба, чтобы существовать, пережить лишь один лишний день войны.

Самой заветной, а то и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОСУТНИЦУ, так выделим ее типом, ибо она стояла перед глазами дети выше и недосягаемее какого нибудь КАЗБЕКА!

И назначили туда, как Господь Бог назначил, скажем, на небо! Самые элитные, самые удачливые, или можно определить так: самые счастливые на земле!

Кузьменишей среди них не было.

И не было мысли, что я войду. Таков был удел уголовников, тех из них, кто, сбежав от полиции, царствовал в этот период в приюте, а то и во всей деревне.

Проникнуть в хлеборезку, но не так, как те, избранные, хозяевами, а мышкой, на секунду, на миг, вот о чем вы мечтали! Глазом, чтобы посмотреть наяву на все великие богатства мира, в виде неуклюжих батонов, сложенных на столе.

И — вдохнуть, не грудью, животом, вдохнуть опьяняющий, опьяняющий запах хлеба…

И все. Все!

Не снились никакие мелкие крошки, которые не могли не остаться после сброшенного, после ломкого натирания шершавыми боками бухариков. Пусть соберутся, пусть избранные наслаждаются! Он по праву принадлежит им!

Но как ни терся об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить той фантасмагорической картины, которая возникла в головах братьев Кузьминых — запах не проникал сквозь железо.

Совершенно не им было легальным путем пролезть в эту дверь. Это было из области абстрактной фантастики, братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.

И вот к чему привел этот сон зимой 1944 года Кольку и Сашу: проникнуть в хлеборезку, в хлебное царство любым путем… Любым.

В эти особенно тоскливые месяцы, когда невозможно было достать замороженную картошку, не говоря уже о панировочных сухарях, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходить и знать, представить почти живописно, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, избранные фееричны, с ножом и весами. И кромсать, и резать, и мять рыхлый сырой хлеб, насыпая в рот горсть теплых соленых крошек, а жирные обломки сберегая куме.

Слюна закипела у меня во рту. Схватился за живот. В голове помутнело. Хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы ее открыли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже этого хотим! Тогда пусть идут в карцер, куда хотят… Накажут, побьют, убьют… Но пусть сначала покажут, хотя бы из дверей, как он, хлеб, куча, гора, Казбек поднимается на изрезанный ножами стол… Как пахнет!

Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.

От небольшого пайка, даже с приколотой к нему чипсой добавкой, голод не утихал. Он становился сильнее.

Ребята нашли такую ​​сцену очень фантастической! Придумай тоже! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла косточкой куда угодно! После такого громкого чтения вслух у них еще больше сжало животы, и они навсегда потеряли веру в писателей; если они не едят курицу, значит, сами писатели напиваются!

С тех пор как главный детдомовец урк Сыч угнали, через Томилино, через детдом прошло много разных крупных и мелких уголовников, скручивая на зиму свои полтинники подальше от милиции.

Одно оставалось неизменным: сильные все пожирали, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря деревца в надежные сети рабства.

За корочку попали в рабство на месяц-другой.

Корочка передняя, ​​та, что коричневее, чернее, толще, слаще, стоила два месяца, на буханке была бы верхняя, но речь идет о напайке, малюсенький кусочек, похожий на плоский плоский листочек Таблица; спина — бледнее, беднее, худее — месяцы рабства.

А кто не помнил, что Ваське Сморчок, ровеснику Кузьменышей, тоже было около одиннадцати лет, до приезда солдата-родственника, отсидел полгода за заднюю корку. Давал все съестное, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не гнуться.

Кузьмениши тоже продавались в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.

Если бы, конечно, сложить двух Кузьменышей в одного человека, то равных по возрасту, а, возможно, и по силе не было бы во всем Томилинском детском доме.

Анатолий Игнатьевич Приставкин

Спала золотая тучка

Этот рассказ посвящаю всем ее друзьям, которые приняли это бездомное дитя литературы как свое личное и не дали автору впасть в отчаяние

Встали, зашумели, пронеслись по ближним и дальним закоулкам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Какой Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.

И что за странная фантазия в загаженных предместьях Москвы говорить о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников не было!) Детдомовский шантрап знал, что он существует, вернее, существовал в какие-то далекие непонятные времена, когда стрелял во врагов чернобородый, чудаковатый горец Хаджи-Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль, оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, один из лишних людей, он тоже ездил по Кавказу.

Да, еще сигарет! Один из Кузьмёнышей заметил их у застрявшего на станции в Томилине раненого подполковника из санитарного поезда.

На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, не прыгать, а летать по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, взглянул на симпатичную медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и значительным ногтем постучал по картонной крышечке сигарет, не заметив, что рядом с ним, открывая его рот в изумлении и, затаив дыхание, смотрел на драгоценную коробочку с кольцом.

Искал корку хлеба, оставшуюся от раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!

Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?

Это не имеет к этому никакого отношения.

И непонятно, как это остроконечное слово, сверкающее блестящей ледяной гранью, родилось там, где родиться ему было невозможно: среди детдомовских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят развивалась вокруг замороженной картошки, картофельных очисток и, как вершина желаний и мечтаний, корочки хлеба для того, чтобы существовать, пережить хоть один лишний день войны.

Самой заветной, и даже несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОПОДАЧКУ, так мы подчеркнем ее типом, ибо она стояла перед глазами дети выше и недосягаемее какого нибудь КАЗБЕКА!

И назначены туда, как Господь Бог назначил, скажем, в рай! Самые элитные, самые удачливые, или можно определить так: самые счастливые на земле!

Кузьменишей среди них не было.

И не было мысли, что я войду. Таков был удел уголовников, тех из них, кто, сбежав от полиции, царствовал в этот период в приюте, а то и во всей деревне.

Проникнуть в хлеборезку, но не так, как те, избранные, — хозяевами, а мышкой, на секунду, на миг — вот о чем вы мечтали! Глазом, чтобы смотреть наяву на все великие богатства мира в виде неуклюжих батонов, сложенных на столе.

И — вдохнуть, не грудью, животом, вдохнуть опьяняющий, опьяняющий запах хлеба…

И все. Все!

Не снились никакие мелкие крошки, которые не могли не остаться после сброшенного, после ломкого натирания шершавыми боками бухариков. Пусть соберутся, пусть избранные наслаждаются! Он по праву принадлежит им!

Но, как бы вы ни терлись об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить фантасмагорическую картину, возникшую в головах братьев Кузьминых — сквозь железо запах не проникал.

Совершенно не им было легальным путем пролезть в эту дверь. Это было из области абстрактной фантастики, братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.

И вот к чему привел этот сон зимой 1944 года Кольку и Сашу: проникнуть в хлеборезку, в хлебное царство любым путем… Любым.

В эти особенно тоскливые месяцы, когда невозможно было достать замороженную картошку, не говоря уже о панировочных сухарях, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходить и знать, представить почти живописно, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, избранные фееричны, с ножом и весами. И шинкуют, и режут, и мнут рыхлый влажный хлеб, насыпая в рот горсть теплых соленых крошек, а жирные обломки спасают кума.

Слюна закипела у меня во рту. Схватился за живот. В голове помутнело. Хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы ее открыли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже этого хотим! Тогда пусть идут в карцер, куда хотят… Накажут, побьют, убьют… Но пусть сначала покажут, хотя бы из дверей, как он, хлеб, куча, гора, Казбек поднимается на изрезанный ножами стол… Как пахнет!

Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.

От небольшого пайка, даже с приколотой к нему чипсой добавкой, голод не утихал. Он становился сильнее.

Ребята нашли эту сцену просто фантастической! Придумай тоже! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла костью куда угодно! После такого громкого чтения вслух у них еще больше скрутило животы, и они навсегда потеряли веру в писателей: если они не едят курицу, то сами писатели напиваются!

С тех пор как главный детдомовец урк Сыч угнали, через Томилино, через детдом прошло много разных крупных и мелких уголовников, скручивая на зиму свои полтинники подальше от милиции.

Одно оставалось неизменным: сильные все пожирали, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря деревца в надежные сети рабства.

За корочку попали в рабство на месяц-другой.

Корочка передняя, ​​та что хрустящая, чернее, толще, слаще, стоила два месяца, на буханке была бы верхняя, но речь идет о напайке, малюсенький кусочек, похожий на прозрачный листик плашмя на столе; спина — бледнее, беднее, худее — месяцы рабства.

А кто не помнил, что Ваське Сморчок, ровеснику Кузьмёнышей, тоже было около одиннадцати лет, до приезда солдата-родственника как-то отсидел полгода за заднюю корку. Все съестное давал, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не гнуться.

Кузьмениши тоже были проданы в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.

Если бы, конечно, в одного человека сложить двух Кузьменышей, то равных по возрасту, а, возможно, и по силе не было бы во всем Томилинском детском доме.

Но Кузьмениши знали свое преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать на четырех ногах быстрее. А четыре глаза куда острее видят, когда нужно схватиться за то, что плохо лежит!

Пока два глаза заняты делом, два других следят за обоими. Да еще умудряются сделать так, чтобы не отгрызли что-то от себя, одежду, матрас под ней, когда спишь и видишь свои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: зачем, мол, он открыл хлеборезку, если на тебя дернули!

А комбинаций любого из двух Кузьменышей не счесть! Поймали, скажем, одного из них на рынке, потащили в тюрьму.Один из братьев ноет, кричит, бьет от жалости, а другой отвлекает. Глядишь, пока не повернулась ко второму, первый понюхал, а его нет. И второй! Оба брата, как гольцы, шустрые, скользкие, раз промахнулись, обратно в руки не возьмешь.

Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…

Но где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее… Без надежного плана: как, где и что украсть , трудно жить!

Две головы Кузьменишей сварили по разному.

Саша, как мировоззренческий человек, спокойный, тихий, идеи черпал из себя. Как, как они возникли в нем, он и сам не знал.

Колька, находчивый, хваткий, практичный, молниеносно придумал, как воплотить эти идеи в жизнь. Экстракт, то есть доход. И что еще точнее: бери жрать.

Если бы Сашка, например, сказал, почесывая белокурую макушку, а не лететь ли им, скажем, на луну, жмыха много, Колька не сказал бы сразу: «Нет».Сначала бы он подумал об этом дельце с Луной, на каком дирижабле туда лететь, а потом бы спросил: «Зачем? Можно украсть и подобраться поближе…»

Но бывало, что Сашка мечтательно смотрит на Кольку, а он, как радиоприемник, ловит Сашкину идею в эфире. А потом думает, как ее реализовать.

Сашина золотая голова,не голова,а Дворец Советов!Братья это видели на картинке.Всякие американские небоскребы сотней этажей ниже ползут под рукой.Мы самые первые, самые высокие!

А Кузьмёныши первые в другом. Они первыми поняли, как пережить зиму сорок четвертого года и не умереть.

Когда в Петербурге делали революцию, небось — кроме почтамта и телеграфа и вокзала — хлеборезку штурмом брать не забыли!

Братья прошли мимо слайсера, кстати не в первый раз. Но тот день был мучительно невыносим! Хотя такие прогулки добавили им мучений.

«Ой, как жрать-то охота… Хоть дверь прогрызи! Ешь мерзлую землю под порогом! — так было сказано вслух. Сашка сказал, и вдруг его осенило. Зачем его есть, если… Если оно… Да-да! Вот оно! Если надо копать! конечно копать!

Он не сказал,он просто посмотрел на Кольку.И тот моментально принял сигнал,и,повернув голову,все оценил,и пролистал варианты.Но опять же вслух ничего не сказал, только глаза хищно блеснули.

Кто это испытал, тот поверит: нет на свете человека изобретательнее и целеустремленнее, чем голодный, тем более, если он детдомовец, отрастивший за войну мозги о том, где и что достать.

Не говоря ни слова (вокруг жуликов разнесут, а потом любую, самую гениальную Сашку мысль), братья направились прямо к ближайшему сараю, в ста метрах от приюта, и в двадцати метрах от хлеборезки. Сарай находился у хлеборезки прямо за спиной.

В сарае братья осмотрелись. При этом мы заглянули в самый дальний угол, где за бесполезным железным ломом, за битым кирпичом лежала заначка Васьки Сморчки. В его дни, когда здесь хранились дрова, никто не знал, знали только Кузьменыши: здесь прятался солдат, дядя Андрей, оружие которого вытащили.

Сашка шепотом спросил:

— Не далеко?

— А как ближе? — в свою очередь спросил Колька.

Оба понимали, что ближе некуда.

Взломать замок намного проще. Меньше труда, меньше времени. Остались одни крошки. А ведь было уже, замок с хлеборезки пытались сбить, не только Кузьмениш такой яркий ответ придумал! А руководство повесило на двери амбарный замок! Весом пол порции!

Его можно разрушить только гранатой. Повесьте переднюю часть танка — ни один вражеский снаряд не пробьет этот танк.

После того злополучного случая окно было зарешечено, и наварен такой толстый прут, что ни зубилом, ни ломом его не взять — хотя бы автогеном!

А Колька думал про автоген, заметил карбид в одном месте.Но его не перетащишь, не зажжешь, вокруг много глаз.

Только под землей нет посторонних глаз!

Другой вариант — совсем отказаться от хлеборезки — Кузьмёнышей не устраивал.

Ни магазин, ни рынок, ни тем более частные дома уже не подходили для производства продуктов питания. Хотя такие варианты носились роем в Сашиной голове. Беда в том, что Колька не видел путей их реального воплощения.

В магазине всю ночь стоит сторож, злой старик.Не пьет, не спит, дня хватает. Не сторож — собака на сене.

В домах вокруг, которых бесчисленное множество, много беженцев. А кушать наоборот. Сами ищут, где бы что-нибудь урвать.

У Кузьмёныша был дом на примете, вот и убирали его старейшины, когда Сыч был.

Правда, стащили ни с того ни с сего: тряпки и швейная машинка. Долго потом шантрап крутил его по очереди здесь, в сарае, пока ручка не отлетела и все остальное не развалилось по частям.

Не про машинку. Про хлеборезку. Где ни весов, ни гирь, а только хлеб — он один заставил братьев яростно работать на две головы.

И вышло: «В наше время все дороги ведут к хлеборезке».

Крепкий, не хлеборезка. Известно также, что нет крепостей, то есть хлеборезки, которую не смог бы взять голодный детский дом.

В разгар зимы, когда вся шпана, отчаявшись подобрать хоть что-нибудь съедобное на вокзале или на рынке, мерзла у печей, терлась о них попой, спиной, затылком, впитывая в себя частички градусов и вроде бы разогреваясь — известь стерлась до кирпича — Кузьменыши приступили к осуществлению своего невероятного плана.Эта невероятность была секретом успеха.

Из дальнего тайника в сарае начали зачистку, как определил бы бывалый строитель, с помощью кривого лома и фанеры.

Схватив лом (вот они — четыре руки!), они подняли его и с глухим звуком опустили на промерзшую землю. Первые сантиметры были самыми тяжелыми. Земля гудела.

На фанере несли в противоположный угол сарая, пока там не образовалась целая горка.Целый день, такой багровый, что снег валил наискось, закрывая глаза, Кузьменыш таскал землю подальше в лес. Их клали в карманы, за пазуху, в руках носить не могли. Пока не догадались: приспособить холщовую сумку, портфель школьный.

Теперь по очереди ходили в школу и копали по очереди: один день Колька забил, а другой Сашка.

Тот, на кого была очередь учиться, просидел два урока (Кузьмин? Какой Кузьмин пришел? Николай? А где второй, где Александр?), а потом прикинулся братом.Оказалось, что оба были как минимум наполовину. Ну так никто и не требовал от них полноценного визита! Жирно хочется жить! Главное не остаться без обеда в детском доме!

Но есть обед или ужин, ему не дадут есть по очереди, шакалы сразу съедают и следов не оставляют. В этот момент они перестали копать и вместе пошли в столовую, как будто в атаку.

Никто не спросит, никого не заинтересует: Саша Шамиц или Колька. Вот они одни: Кузьмениши.Если вдруг один, то вроде половинка. Но поодиночке их видели редко, а можно сказать, что не видели вообще!

Они вместе гуляют, вместе едят, вместе ложатся спать.

А если их бить, то бьют обоих, начиная с того, кто раньше попался в этот неловкий момент.

Раскопки шли полным ходом, когда начали ходить эти странные слухи о Кавказе.

Ни с того ни с сего, но настойчиво в разных концах спальни повторялось одно и то же, то тише, то громче.Как будто детдомовцев уберут из дома в Томилине и толпой, всех до одного, переведут на Кавказ.

Пришлют и воспитателей, и глупого повара, и усатого музыканта, и инвалида-директора… («Инвалид умственного труда!» Произнеслось тихо.)

Всех возьмут, одним словом.

Много говорили, жевали, как прошлогоднюю картофельную кожуру, но никто не представлял, как можно будет загнать всю эту дикую орду в какие-то горы.

Кузьмениш в меру слушал болтовню, а верил еще меньше. Времени не было. Стремительно, яростно они колотили свои ямы.

А что тут вилять, а дурак понимает: нельзя ни одного детдома против воли отобрать! Не в клетке, как у Пугачевой, возьмут!

Деревенщины покатятся во все стороны на первом же отрезке и поймают его, как воду решетом!

И если бы, например, удалось уговорить одного из них, то ни один Кавказ не приветствовал бы такую ​​встречу.Обмотают до кости, съедят до хрена, разобьют о камни своих Казбеков… В пустыню превратят! В Сахару!

Так подумал Кузьмениши и пошел молотить.

Один железякой ковырял землю, теперь она разболталась, сама отвалилась, а другой в ржавом ведре вытащил камень. К весне они уперлись в кирпичный фундамент дома, где находилась хлеборезка.

Однажды Кузьмениши сидели в дальнем конце раскопа.

Темно-красный, с синеватым отливом кирпич древнего обжига крошился с трудом, каждый кусочек отдавался кровью. На моих руках появились пузыри. И оказалось не рукой с ломом таранить сбоку.

В раскопе нельзя было развернуться, земля проваливалась за ворота. Мои глаза разъедала самодельная коптильня в чернильнице, украденная из офиса.

Сначала у них была настоящая восковая свеча, тоже украденная.Но сами братья съели его. Не выдержали как-то, кишки перевернулись от голода. Мы посмотрели друг на друга, на эту свечу, мало, но хоть что-то. Разрезали надвое и разжевали, осталась одна несъедобная веревка.

Сейчас курил тряпичную нитку: в стене раскопа сделана насечка — Сашка догадался — и оттуда мелькнуло синее, света было меньше копоти.

Оба Кузьмёныша откинулись назад, вспотевшие, чумазые, подогнув колени под подбородками.

Сашка вдруг спросил:

— Ну а Кавказ? Они болтают?

— Разговаривают, — ответил Колька.

— Погонят, да? — Так как Колька не ответил, Сашка переспросил: — Хочешь? Должен ли я идти?

— Куда? — спросил брат.

— На Кавказ!

— А что там?

«Не знаю… Интересно.

— Интересно, куда идти! И Колька сердито ткнул кулаком в кирпич.Там, в метре-двух от кулака, не дальше, стояла заветная хлеборезка.

На столе, испещренном ножами и пахнущем кислым хлебным спиртом, лежат бухарики: много брауни серовато-золотистого цвета. Один краше другого. Сломать корку — и то счастье. Сосать, глотать. А за корочкой и мякишем целый вагон, щепотку — да в рот.

Никогда в жизни Кузьменишам не приходилось держать в руках целую буханку хлеба! Мне даже не пришлось прикасаться.

Но видели, издалека, конечно, как в толкучке магазина выкупали его картами, как взвешивали на весах.

Поджарая, без возраста, продавщица схватила цветные карточки: рабочие, служащие, иждивенцы, дети, и, мельком взглянув — у нее такой опытный глазомер — на приставку, на клеймо на обороте, где магазин номер написан, хоть и знает свою по имени, ножницами сделала «чик-чик» по два, по три купона в коробочке.И в этой коробке у нее тысяча, миллион этих купонов с номерами 100, 200, 250 грамм.

На каждый талон, что на два, что на три, приходится только малая часть целого батона, от которого продавщица экономно откатает маленький кусочек острым ножом. Да и не впрок рядом с хлебом стоять — подсох, а не жирел!

Но целую, весь батон нетронутый ножом как есть, как ни смотрели братья в четыре глаза, никто не смог вынести его из магазина с собой.

Целое такое богатство, что и подумать страшно!

Но какой рай тогда откроется, если не один, и не два, и не три Бухарика! Настоящий рай! Истинный! Благословенный! И никакого Кавказа нам не надо!

Тем более, что этот рай рядом, сквозь кирпичную кладку уже слышны неясные голоса.

Хоть ослепшие от копоти, оглохшие от земли, от пота, от слез, наши братья в каждом звуке слышали один звук: «Хлеб, хлеб…»

В такие минуты братья не копают, я полагаю, они не дураки.Направляясь мимо железных дверей в сарай, они сделают дополнительную петлю, чтобы знать, что этот фунтовый замок на месте: его видно за версту!

Только потом лезут этот проклятый фундамент разрушать.

Строили в давние времена, небось даже и не подозревали, что их крепким словцом кто-то пристроит к крепости.

Как доберутся Кузьменыши, как весь хлеборез откроется их очарованным глазам в тусклом вечернем свете, считай, что ты уже в раю.

Потом… Братья точно знали, что тогда будет.

В две головы, полагаю, не в одну.

Бухарик — но один — съедят на месте. Чтоб животы не крутить от такого богатства. И еще двух бухариков возьмут с собой и надежно спрячут. Они могут это сделать. Всего три бухарика, значит. Остальное хоть и чешется, но трогать нельзя. Иначе брутальные мальчишки разрушат дом.

А три бухарика — это то, что, по расчетам Кольки, у них до сих пор воруют каждый день.

Часть для повара-дурака: все знают, что он дурак и сидел в сумасшедшем доме. Но ест вполне нормально. Другая часть воруется зернорезами и теми шакалами, которые орудуют вокруг зернорезов. И самое главное берется за директора, за его семью и его собак.

Но вокруг директора не только собаки, не только скот пасется, есть еще родственники и прихлебатели. И их всех из детдома таскают, тащат, тащат… Детские дома сами так и тащат.А вот у тех, кто возит, есть свои крохи от таскания.

Кузьменёши рассчитали, что не поднимут шума в приюте от пропажи трех бухариков. Себя не обидят, других обделят. Это все.

Кому-то надо комиссии залить из роно (и их тоже кормить! У них большой рот!), чтобы они начали выяснять, почему воруют, и почему детдомовцы недоедают из того, что должны, и почему собаки-животные режиссера ростом с телят.

Но Сашка только вздохнул, посмотрел в ту сторону, куда указывал кулак Колкина.

— Неее… — задумчиво сказал он. — Все одно интересно. На горы интересно посмотреть. Я полагаю, они торчат над нашим домом? А?

— И что? – переспросил Колька, ему очень хотелось есть. Не в горы здесь, какими бы они ни были. Ему казалось, что сквозь землю он слышит запах свежего хлеба.

Оба молчали.

— Сегодня учили стишки, — вспомнил Сашка, которому приходилось сидеть в школе за двоих.- Михаил Лермонтов, «Утёс» называется.

Сашка не все запомнил наизусть, хотя стихи были короткие. Не то что «Песня о царе Иване Васильевиче, молодом опричнике и удалом купце Калашникове»… Фу! Одно имя длиной в полкилометра! Не говоря уже о самих стихах!

А из «Утёса» Сашка запомнил только две строчки:

Спала золотая туча

На груди гигантской скалы…

— Про Кавказ, что ли? — скучно спросил Колька.

Было лето. Трава во дворе стала зеленой. Никто не провожал Кузьменишей, кроме учительницы Анны Михайловны, которая, полагаю, тоже не думала об их отъезде, глядя куда-то поверх их голов холодными голубыми глазами.

Все случилось неожиданно. Планировали послать двух пожилых людей из детского дома, но они сразу замолчали, как говорится, растворились в пространстве, а Кузьменыши, наоборот, сказали, что хотят на Кавказ.

Документы были переписаны. Никто не спросил, почему они вдруг решили ехать, что за нужда гонит наших братьев в дальний край. Навестить их пришли только ученики младшей группы. Они встали у дверей и, указывая на них пальцем, сказали: «Эти! — И после паузы: — На Кавказ!

Причина ухода была солидной, слава богу, об этом никто не знал.

За неделю до всех этих событий внезапно обрушилась нора под хлеборезкой. Провалилась на самом видном месте.А вместе с ним рухнули и надежды Кузьменишей на другую, лучшую жизнь.

Вечером уехали, вроде все нормально, стена уже готова, осталось только пол вскрыть.

А утром мы выбежали из дома: директор и вся кухня собрались, глаза смотрели — какое чудо, земля осела под стенку ломтерезки!

И — ты угадала, мама. Да это туннель!

Под их кухню, под их хлеборезку копают!

Об этом не знали в приюте.

К директору начали привлекать учеников. Пока шли по старшим, о младших и думать не могли.

Военных инженеров вызвали на консультацию. Возможно ли, спрашивали они, что дети выкопают это сами?

Осмотрели туннель, от амбара до хлеборезки, и зашли внутрь, где он не обвалился, залезли. Отряхнув желтый песок, они развели руками: «Нельзя, без снаряжения, без специальной подготовки такое метро рыть нельзя.Опытный солдат тут месяц поработает, если, скажем, шанцевым инструментом и вспомогательными средствами… А дети… Да мы бы таких детей с собой взяли, если бы они действительно умели такие чудеса творить. »

— Они еще те чудотворцы! — мрачно сказал директор. — Но я найду этого волшебника-творца!

Братья стояли тут же, среди других учеников. Каждый из них знал, о чем думает другой.

Оба Кузьмёныша думали, что концы, если начнут подглядывать, неизбежно приведут к ним.Разве они не слонялись здесь все время, не отсутствовали, когда остальные торчали в спальне у печки?

Вокруг много глаз! Один проглядел второго, а третий увидел.

А потом, в тоннеле в тот вечер они оставили свою лампу и, главное, Сашину школьную сумку, в которой тащили землю в лес.

Унылая сумочка, но как найдется, так и братьям капут! Тебе еще нужно уйти. Не лучше ли самим уплыть на неведомый Кавказ, но спокойно? Тем более — и два места освободились.

Конечно, Кузьмениши не знали, что где-то в областных организациях в светлый момент возникла эта идея о разгрузке подмосковных детских домов, которых весной 1944 года насчитывалось сотни. Это не считая беспризорников, живших где и как надо.

И вот одним махом с освобождением благодатных земель Кавказа от врага вышло решить все вопросы: избавиться от лишних ртов, разобраться с преступностью, и вроде как доброе дело для детей.

И для Кавказа, конечно.

Ребятам сказали так: хочешь напиться — иди. Все есть. И есть хлеб. И картофель. И даже фрукты, о существовании которых наши шакалы и не подозревают.

Сашка тогда сказал брату: «Я хочу фруктов… Это те самые, о которых этот… кто пришел, говорил».

На что Колька ответил, что фрукт — это картошка, он точно знает. И плод тоже директор. Ушами Колька услышал, как один из саперов, уходя, сказал тихо, указывая на директора: «Тоже фрукт… Спасается от войны для детишек!»

— Картошки хватит! — сказал Сашка.

И Колька тут же ответил, что когда шакалов завезут в такой богатый край, где все есть, он сразу беднеет.Вон читал в книжке,что саранча гораздо меньше размеров детского дома,и когда куча мчится,то после нее голое место остается.И живот у нее не как у нашего брата,наверное победила’ Ешь все, дай ей эти непонятные плоды.А мы будем пожирать ботву, листочки и цветы…

Но Колька все же согласился идти.

Задержались на два месяца, пока не отправили.

Анатолий Приставкин.
Спала золотая тучка

Эту историю я посвящаю всем своим друзьям, которые восприняли ее как свою личную
бездомное дитя литературы и не дали ее автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле. Встал,
зашумел, пронесся по ближним и дальним углам детского дома: «Кавказ!
Кавказ!» Какой Кавказ? Откуда это? Действительно, никто толком не мог объяснить.
И что за странная фантазия в загаженных пригородах говорить о
каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников
нет!) детдомовский шантрап знал, что он существует, вернее,
существовал в каком-то далеком непонятном времена, когда стрелял во врагов
чернобородый, чудаковатый горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам
Шамиль оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин
томились в глубокой яме.
Был еще Печорин, один из лишних людей, он тоже ездил по Кавказу.
Да, еще сигарет! Один из Кузьменышей заметил их у раненого
подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.
На фоне разбитых белоснежных гор галопирует, скачет в черном плаще
всадник на диком коне. Нет, не прыгать, а летать по воздуху. А под ним
неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».
Усатый подполковник с перебинтованной головой, молодой красавец,
взглянул на симпатичную медсестру, выбежавшую проводить вокзал, и
многозначительно постучал ногтем по картонной Открыв рот в изумлении и затаив дыхание, он смотрел на
драгоценную коробочку немного ободранной Кольки.
Искал корку хлеба, у раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!
Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?
Это не имеет к этому никакого отношения.
И непонятно, как этот остроконечный, сверкающий блестящий
ледяной край есть слово, где невозможно ему родиться: среди детских домов
будни, холодные, без дров, вечно голодные. Вся напряженная жизнь ребят
сложена вокруг замороженной картошки, картофельных очистков и, как и верхние
желаний и мечтаний — корки хлеба на существование, чтобы выжить в одиночку
всего лишь лишний день войны.
Самой заветной и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз
проникнуть в святая святых приюта: ХЛЕБОРЕЗКУ, — так выделим шрифт
, ибо он стоял перед глазами детей выше и недосягаемее чем
какой-то там КАЗБЕК!
И назначили туда, как Господь Бог назначил, скажем, на небо! Самый
избранный, самый удачливый, или его можно определить так: самый счастливый на
земле!
Кузьменышей среди них не было.
И не было мысли, что войду. Таков был удел блатяг, тех
их, которые, сбежав от полиции, царствовали в этот период в детском доме, а то и в
всей деревней.
Проникнуть в хлеборезку, но не так, как те, избранные, хозяевами, а
мышь, на секунду, на миг, вот о чем вы мечтали! С прицелом на
наяву смотреть на все великие богатства мира, в виде нагроможденных на
столе корявых батонов.
И — вдохнуть, не грудью, вдохнуть опьяняющий, опьяняющий животом
запах хлеба…
И все. Все!
Ни о каких там крошках, которые не могут не остаться после
сброшенного, после ломкой протирки шероховатых сторон бухариков, и не снилось.
Пусть соберутся, пусть развлекаются избранные! Он по праву принадлежит им!
Но как ни терлась об обитые железом дверцы хлеборезки, она не могла
заменить ту фантасмагорическую картину, возникшую в головах братьев
Кузьминых, — сквозь железо запах не проникал.
Совершенно не им было легальным путем пролезть в эту дверь. это
было из области абстрактной фантастики, братья были реалистами. Хотя
конкретный сон им был не чужд.
И вот что принес этот сон зимой сорок четвертого Кольку и
Сашу: проникнуть в хлеборезку, в хлебное царство любым способом… Любым способом.
В эти особо тоскливые месяцы, когда достать замороженную картошку
невозможно, не говоря уже о хлебных крошках, пройти мимо дома, мимо железных дверей
не было сил.Идти и знать, почти на картинке как там, за серыми стенами
, за грязным, но тоже зарешеченным окном,
с ножом и весами. И шинкуют, и режут, и мнут рыхлый влажный хлеб,
насыпая горстью в рот теплые соленые крошки, и спасая жирные осколки
кума.
Слюна закипела у меня во рту. Схватился за живот. В голове помутнело. Я хотел
выть, кричать и бить, стучать в ту железную дверь, чтобы отпереть, открыть,
чтобы наконец понять: мы тоже этого хотим! Тогда пусть идет в карцер, где
ничего… Накажут, побьют, убьют… Но пусть сначала покажут, пусть даже из
дверей, как он, хлеб, куча, гора, Казбек поднимается на
ножей потертых на столе… как пахнет!
Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб
лежит как гора, значит мир существует… И можно терпеть, и молчать, и жить
дальше.
От небольшого пайка, даже с приколотой к нему чипом добавкой голод
не уменьшился. Он становился сильнее.
Однажды глупый учитель начал читать вслух отрывок из Толстого, а
там стареющий Кутузов ест курицу во время войны, ест неохотно, почти
не пережевывая с отвращением твердое крыло…
Ребятам эта сцена показалась очень фантастической ! Придумайте также
! Крыло не работало! Да они бы сразу за кость грызли от того
крылышко побежало куда попало! После такого громкого чтения вслух у еще
животов свело, и они навсегда потеряли веру в писателей; если у них
они курицу не едят, значит сами писатели напиваются!
С тех пор, как главный детдомовский урк Сыч был выгнан, много разных
крупных и мелких преступников прошло через Томилино, через детдом, скрутив от
милых ополченцев здесь на зиму свои половинчатые тряпки.
Неизменным оставалось одно: сильные все пожирали, оставляя слабым
крохи, мечты о крохах, беря в надежную паутину рабства мелкие деревья.
За корочку попали в рабство на месяц-другой.
Корочка передняя, ​​та, что хрустящая, чернее, толще, слаще, стоила
два месяца, на батон, была бы верхушка, но ведь речь идет о пайке,
малюсенький кусочек, похожий на плоский прозрачный лист на столе; назад
— бледнее, беднее, худее — месяцы рабства.
А кто не помнил, что Ваське Моречке, ровеснику Кузьменишей, тоже было лет
одиннадцати, до приезда родственника-солдата как-то за спиной корка
полгода служил. Дал все съедобное, и ел почки с деревьев,
чтоб совсем не гнуться.
Кузьменышей тоже было продано в трудные времена. Но всегда продавали
вместе.
Если бы, конечно, можно было бы сложить двух Кузьменышей в одного человека, то не было бы
во всем Томилинском детдоме им равных по возрасту, а, возможно,
по силе.
Но Кузьмениши знали свое преимущество.
В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать на четырех ногах быстрее. А у
в четыре глаза видно где они, когда надо уловить где что плохого
лежит!
Пока два глаза заняты делом, два других следят за обоими. Да у них есть время
еще и следить что бы они ничего не грызли, одежду, матрац под ней,
когда ты спишь и видишь твои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: что,
мол, он хлеборезку открыл, если на тебя дернули!
А комбинаций любого из двух Кузьменышей не счесть! Попался, скажем,
, некоторые из них на рынке, их тащат в тюрьму.Один из братьев скулит, кричит, на
жалость бьет, а другой отвлекает. Глядишь, пока вы обратились ко второму,
первый обнюхивает, а его нет. И второй! Оба брата шустрые как гольцы,
скользкий, один раз промазал, обратно в руки не возьмешь.
Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…
Но где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее…
Без надежного плана: как, где и что украсть, трудно жить!
Две головы Кузьмениша сварили по-разному.
Саша, как мировоззренческий, спокойный, тихий человек,
идей. Как, как они возникли в нем, он и сам не знал.
Колька, находчивый, хваткий, практичный, со скоростью молнии
придумал, как воплотить эти идеи в жизнь. Экстракт, то есть доход. Что
еще точнее: жрать бери.
Если бы Саша, например, сказал, почесывая белокурую макушку, а не
лететь бы им, скажем, на луну, торта много, Колька не сказал бы сразу:
«Нет».Он бы сначала обдумал это дело с Луной, на каком дирижабле там
улетают, а потом бы спросил; «Почему? Можно украсть и поближе…» Но,
бывало, что Сашка мечтательно глядел на Кольку, и он, как радио, ловил
в эфире Сашкиной мысли. А потом думает, как это реализовать.
Золотая голова Саши, не голова, а Дворец Советов! Братья видели этот
на картинке. Всякие американские небоскребы на сотню этажей ниже под рукой
выкладывают.Мы самые первые, самые высокие!
А Кузьмениши первые в другом. Они первыми придумали, как пережить зиму.
сорок четыре и не умереть.
Когда в Петербурге сделали революцию, небось, кроме почты и телеграфа, да
станция, и хлеборезку штурмом взять не забыли!
Братья прошли мимо слайсера, кстати, не в первый раз. Но больно
невыносимо было в тот день! Хотя такие прогулки добавили им мучений.
«Ой, как жрать-то охота… Хоть дверь прогрызи! Хоть земля промерзла под
жри на пороге!» — так было сказано вслух. — сказал Сашка, и вдруг его осенило.
Зачем его есть, если… Если он… Да-да! Вот и все! Если вам нужно копать его!
Копать! Ну конечно копать!
Он не сказал, просто посмотрел на Кольку. И он моментально принял сигнал
, и, повернув голову, все оценил, и пролистал варианты. Но опять
он ничего не сказал вслух, только глаза его хищно сверкнули.
Кто испытал, тот поверит: нет на свете изобретательнее и целеустремленнее
человека, голодного человека, тем более если он детдомовец, выросший на
войне мозги о том, где и что достать.
Не сговариваясь (вокруг жуликов, услышат, разнесут, а
потом любую, гениальнейшую Сашкину идею) братья направились прямиком в
ближайший сарай, в ста метрах от приюта, и от хлеборезки
метров на двадцать.Сарай находился у хлеборезки прямо за спиной.
В сарае братья осмотрелись. Заодно заглянули в самый дальний
угол, где за никчемным железным ломом, за битым кирпичом был тайник
Васька Моречка. В его дни, когда дрова хранились, никто не знал, знал только
Кузьменыш: здесь прятался солдат, дядя Андрей, у которого оружие
стащили.
— шепотом спросил Сашка; — Разве это не далеко?
— А как ближе? — в свою очередь спросил Колька.
Оба понимали, что ближе некуда. Взломать замок намного проще. Меньше
труда, меньше времени. Сил оставалось крохи. А ведь было уже, пробовали
сбить замок с хлеборезки, не только Кузьменишу пришел такой светлый
ответ в голову! А руководство повесило на двери амбарный замок! Половина еды
вес!
Его можно разрушить только гранатой. Висеть перед танком — ни один
этот танк не пробьет вражеский снаряд.
Окно после этого злосчастного случая было зарешечено и настолько толстый
стержень был приварен, что его нельзя было взять ни зубилом, ни ломом — автоген если только
!
А Колька думал про автоген, заметил карбид в одном месте.
Но его нельзя перетащить, нельзя зажечь, вокруг много глаз.
Только под землей нет посторонних глаз! Другой вариант — совсем отказаться от
от хлеборезки — Кузьменыш не устроил.
Ни магазин, ни рынок, ни тем более частные дома теперь не подходили для
добычи съестного.Хотя такие варианты носились роем в Сашиной голове. Беда
в том, что Колька не видел путей их реального воплощения.
Всю ночь в магазине дежурит сторож, сердитый старик. Не пьет, не спит, хватает на
дней. Не сторож — собака на сене.
Дома вокруг, которых бесчисленное множество, полны беженцев. А съешь сразу
наоборот. Сами ищут, где бы что-нибудь урвать.
У Кузьменыша был дом на примете, поэтому когда Сыч был старшим
убирался.
Правда, стащили ни с того ни с сего: тряпки и швейная машинка. Ее долго потом
крутили по очереди здесь, в сарае, шантап пока ручка не отлетела и
все остальное не развалилось.
Не про машинку. Про хлеборезку. Где нет ни весов, ни весов, а только хлеб — он
один заставлял братьев работать неистово на две головы.
И вышло: «В наше время все дороги ведут к хлеборезке».
Крепкий, не хлеборезка.Так же известно, что таких крепостей нет, то
есть хлеборезка, которую голодный детдом взять не смог.
В разгар зимы, когда вся шпана, отчаявшись подобрать на вокзале
или на рынке хоть что-нибудь съестное, мерзла около печей, терлась о них
задницей, спиной, затылком, впитывая дроби градусов и вроде бы разогреваясь —
известь стерлась до кирпича, — Кузьменыши приступили к осуществлению своего
невероятного плана, в этом невероятном и был залог успеха.
Из дальнего тайника в сарае они начали зачистку, поскольку решили, что
будет опытным строителем, используя криволинейный лом и фанеру.
Схватив лом (вот они — в четыре руки!), подняли и опустили
с глухим звуком по мерзлой земле. Первые сантиметры были самыми тяжелыми.
Земля гудела.
На фанере несли в противоположный угол сарая, пока там
не образовалась целая горка.
Целый день, такой багровый, что снег валил наискось, закрывая мне глаза,
кузьменыш утащил землю подальше в лес.В карманы кладут, за пазуху, а не
в руках носить. Пока не догадались: приспособьте холщовую сумку из школы.
Теперь по очереди ходили в школу и по очереди копали: один день долбили
Кольку, а один день — Сашку.
Тот, кому пришла очередь учиться, просидел себе два урока

Рассказ А. Приставкина о детских домах-близнецах Кузьменыш, отправленных в годы Великой Отечественной войны из Подмосковья на Кавказ. Она была написана еще в 1981 году, но смогла увидеть свет только в конце 80-х.Книга о войне, о судьбах детей, разбитых войной, вряд ли оставит кого-то равнодушным.

Этот рассказ я посвящаю всем ее друзьям, которые приняли это беспризорное дитя литературы как свое личное и не дали автору впасть в отчаяние.

Это слово возникло само собой, как рождается ветер в поле. Встал, зашумел, пронесся по ближним и дальним закоулкам приюта: «Кавказ! Кавказ!» Какой Кавказ? Откуда он взялся? Неужели никто толком объяснить не мог.

И какая странная фантазия в загаженных предместьях Москвы рассказывать о каком-то Кавказе, о котором только из школьных чтений вслух (учебников не было!) детдомовский шантрап знал, что он существует, вернее, существовал в каком-то далеком, непонятные времена, когда чернобородый, чудаковатый горец Хаджи Мурат стрелял по врагам, когда предводитель мюридов имам Шамиль оборонялся в осажденной крепости, а русские воины Жилин и Костылин томились в глубокой яме.

Был еще Печорин, один из лишних людей, он тоже ездил по Кавказу.

Да, еще сигарет! Один из Кузьменишей заметил их у раненого подполковника из санитарного поезда, застрявшего на станции в Томилине.

На фоне разбитых белоснежных гор мчится всадник на диком коне, скачет в черном плаще. Нет, не прыгать, а летать по воздуху. А под ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник с перевязанной головой, молодой красавец, взглянул на симпатичную медсестру, выбежавшую посмотреть на станцию, и значительным ногтем постучал по картонной крышечке сигарет, не заметив, что рядом с ним, открывая рот в изумлении и, затаив дыхание, смотрел на драгоценную коробочку с кольцом.

Искал корку хлеба, у раненого, чтобы подобрать, но увидел: «КАЗБЕК»!

Ну и при чем тут Кавказ? Слухи о нем?

Это не имеет к этому никакого отношения.

И непонятно, как это остроконечное слово, сверкающее блестящей ледяной гранью, родилось там, где родиться ему невозможно: среди детдомовских будней, холодных, без дров, вечно голодных. Вся напряженная жизнь ребят развивалась вокруг замороженной картошки, картофельных очисток и, как верх желаний и мечтаний, корок хлеба, чтобы существовать, пережить лишь один лишний день войны.

Самой заветной, а то и несбыточной мечтой любого из них было хоть раз проникнуть в святая святых приюта: в ХЛЕБОПОДАЧКУ, так выделим ее типом, ибо она стояла перед глазами детей выше и недосягаемее какого-нибудь КАЗБЕКА!

И назначили туда, как Господь Бог назначил, скажем, на небо! Самые элитные, самые удачливые, или можно определить так: самые счастливые на земле!

Кузьменыша среди них не было.

И не было мысли, что я войду. Таков был удел уголовников, тех из них, кто, сбежав от полиции, царствовал в этот период в приюте, а то и во всей деревне.

Проникнуть в хлеборезку, но не так, как те, избранные, хозяевами, а мышкой, на секунду, на миг, вот о чем вы мечтали! Глазом, чтобы посмотреть наяву на все великие богатства мира, в виде неуклюжих батонов, сложенных на столе.

И — вдохнуть, не грудью, животом, вдохнуть пьянящий, дурманящий запах хлеба…

И все. Все!

Не снились никакие мелкие крошки, которые не могли не остаться после сброшенного, после ломкого натирания шероховатыми боками бухариков. Пусть соберутся, пусть избранные наслаждаются! Он по праву принадлежит им!

Но как ни терся об обитые железом дверцы хлеборезки, это не могло заменить той фантасмагорической картины, возникшей в головах братьев Кузьминых, — сквозь железо запах не проникал.

Совершенно не им было легальным путем пролезть в эту дверь. Это было из области абстрактной фантастики, братья были реалистами. Хотя конкретная мечта была им не чужда.

И вот к чему привел этот сон зимой 1944 года Кольку и Сашу: проникнуть в хлеборезку, в хлебное царство любым путем… Любым.

В эти особо тоскливые месяцы, когда картошки замороженной не достать, не говоря уже о сухарях, не было сил пройти мимо дома, мимо железных дверей.Ходить и знать, представить почти живописно, как там, за серыми стенами, за грязным, но тоже зарешеченным окном, избранные фееричны, с ножом и весами. И кромсать, и резать, и мять рыхлый сырой хлеб, насыпая в рот горсть теплых соленых крошек, а жирные обломки сберегая куме.

Во рту закипела слюна. Схватился за живот. В голове помутнело. Хотелось выть, кричать и бить, бить в ту железную дверь, чтобы ее открыли, открыли, чтобы наконец поняли: мы тоже этого хотим! Тогда пусть идут в карцер, куда хотят… Накажут, побьют, убьют… Но пусть сначала покажут, хотя бы из дверей, как он, хлеб, куча, гора, Казбек поднимается на изрезанный ножами стол… Как пахнет!

Тогда снова можно будет жить. Тогда будет вера. Раз хлеб лежит, как гора, значит, мир существует… И терпеть можно, и молчать, и жить дальше.

От маленького пайка, даже с приколотой к нему чипсом добавкой, голод не утихал. Он становился сильнее.

Ребята нашли такую ​​сцену очень фантастической! Придумай тоже! Крыло не работало! Да они бы сразу побежали за обглоданной от того крыла косточкой куда угодно! После такого громкого чтения вслух у них еще больше сжало животы, и они навсегда потеряли веру в писателей; если они не едят курицу, значит, сами писатели напиваются!

С тех пор, как угнали главный приютский урк Сыч, через Томилино, через приют прошло много разных крупных и мелких уголовников, скручивая на зиму свои полтинники подальше от ополченцев.

Неизменным оставалось одно: сильные все пожирали, оставляя слабым крохи, мечты о крохах, беря деревца в надежные сети рабства.

За корочку попали в рабство на месяц-другой.

Передний корж, тот, что побурее, почернее, потолще, послаще, стоил два месяца, на буханке он был бы верхним, но речь идет о напайке, малюсенький кусочек, похожий на плоский на прозрачном листочке стол; спина — бледнее, беднее, худее — месяцы рабства.

А кто не помнил, что Ваське Сморчок, ровеснику Кузьменышей, тоже было около одиннадцати лет, до приезда солдата-родственника, отсидел полгода за заднюю корку. Давал все съестное, а почки с деревьев ел, чтобы совсем не гнуться.

Кузьменыша тоже было продано в трудные времена. Но они всегда продавались вместе.

Если бы, конечно, в одного человека сложить двух Кузьменышей, то равных по возрасту, а, может быть, и по силе не было бы во всем Томилинском детском доме.

Но Кузьмениши знали свое преимущество.

В четыре руки тащить легче, чем в две; убежать на четырех ногах быстрее. А четыре глаза гораздо зорче видят, когда нужно уловить, где что лежит нехорошо!

Пока два глаза заняты делом, два других следят за обоими. Да еще умудряются сделать так, чтобы не отгрызли что-то от себя, одежду, матрас под ней, когда спишь и видишь свои фотки из жизни хлеборезки! Говорили: зачем, мол, он открыл хлеборезку, если на тебя дернули!

А комбинаций любого из двух Кузьменышей не счесть! Поймали, скажем, одного из них на рынке, потащили в тюрьму.Один из братьев ноет, кричит, бьет от жалости, а другой отвлекает. Глядишь, пока не повернулась ко второму, первый понюхал, а его нет. И второй! Оба брата шустрые, скользкие, как гольцы, отпустишь их, обратно в руки не возьмешь.

Глаза увидят, руки схватят, ноги унесут…

Но где-то, в какой-нибудь кастрюле, все это надо сварить заранее… Без надежного плана: как, где и что украсть, трудно жить!

Две головы Кузьмениша сварили по-разному.

Саша, как мировоззренческий, спокойный, тихий человек, идеи черпал из себя. Как, как они возникли в нем, он и сам не знал.

Колька, находчивый, хваткий, практичный, молниеносно придумал, как воплотить эти идеи в жизнь. Экстракт, то есть доход. И что еще точнее: бери жрать.

Если бы Сашка, например, сказал, почесав белокурую макушку, а не лететь ли им, скажем, на луну, жмыха много, Колька не сказал бы сразу: «Нет».Сначала бы он подумал об этом дельце с Луной, на каком дирижабле туда лететь, а потом бы спросил: «Зачем? Можно подкрасться поближе…» Но бывало, что Саша мечтательно глядел на Кольку, а он, как радиоприемник, ловил Сашкину мысль в эфире. А потом думает, как это реализовать.

Золотая голова Саши, не голова, а Дворец Советов! Братья видели это на картинке. Всякие американские небоскребы сотней этажей ниже ползут под руку.Мы самые первые, самые высокие!

А Кузьмениши первые в другом. Они первыми поняли, как пережить зиму сорок четвертого года и не умереть.

Когда в Петербурге творилась революция, небось, кроме почты и телеграфа, и вокзала, не забыли взять штурмом и хлеборезку!

Братья прошли мимо слайсера, кстати, не в первый раз. Но тот день был мучительно невыносим! Хотя такие прогулки добавили им мучений.

«Ой, как жрать-то охота… Хоть дверь прогрызи! Ешь мерзлую землю под порогом! — так было сказано вслух. Сказал Сашка, и вдруг его осенило. Зачем он там, если… Если он… Да-да! Вот именно! Если надо копать!

Копать! Ну конечно копать!

Он не сказал, он только посмотрел на Кольку. И тот моментально принял сигнал, и, повернув голову, все оценил, пролистал варианты. Но он опять ничего не сказал вслух, только глаза хищно блеснули.

Кто это испытал, тот поверит: нет на свете человека изобретательнее и целеустремленнее, чем голодный, тем более, если он детдомовец, отрастивший за войну мозги, где и что достать.

Не говоря ни слова (вокруг жуликов, услышат, разнесут, а потом любую, самую гениальную Сашку мысль), братья направились прямо к ближайшему сараю, в ста метрах от приюта, и в двадцати метрах от хлеборезки . Сарай находился у хлеборезки прямо за спиной.

В сарае братья осмотрелись. При этом мы заглянули в самый дальний угол, где за бесполезным железным ломом, за битым кирпичом лежала заначка Васьки Сморчки. В его дни, когда дрова хранились, никто не знал, знали только Кузьменыши: вот солдат, дядя Андрей, прятал свое оружие.

Сашка спросил шепотом:

Не далеко?

А где ближе? — в свою очередь спросил Колька.

Оба понимали, что ближе некуда.Взломать замок намного проще. Меньше труда, меньше времени. Сил оставалось крохи. А ведь было уже, замок с хлеборезки пытались сбить, не только у Кузьменыша такой светлый ответ им в голову! А руководство повесило на двери амбарный замок! Весом пол порции!

Его можно разрушить только гранатой. Повесьте переднюю часть танка — ни один вражеский снаряд не пробьет этот танк.

После того злополучного случая окно было заколочено и наварен такой толстый прут, что ни зубилом, ни ломом его не взять — хотя бы автогеном!

А Колька думал про автоген, заметил карбид в одном месте.Но его не перетащишь, не зажжешь, вокруг много глаз.

Только под землей нет посторонних глаз! Другой вариант — совсем отказаться от хлеборезки — Кузьмениша никак не устраивал.

Ни магазин, ни рынок, ни тем более частные дома уже не подходили для производства продуктов питания. Хотя такие варианты носились роем в Сашиной голове. Беда в том, что Колька не видел путей их реального воплощения.

В магазине всю ночь стоит сторож, злой старик.Не пьет, не спит, дня хватает. Не сторож — собака на сене.

В домах вокруг, которых бесчисленное множество, много беженцев. А кушать наоборот. Сами ищут, где бы что-нибудь урвать.

У Кузьменыша был на уме дом, так старцы убрали его, когда Сыч был.

Правда, стащили ни с того ни с сего: тряпки и швейная машинка. Долго потом шантрап крутил его по очереди здесь, в сарае, пока ручка не отлетела и все остальное не развалилось по частям.

Дело не в пишущей машинке. Про хлеборезку. Где ни весов, ни гирь, а только хлеб — он один заставил братьев яростно работать на две головы.

И вышло: «В наше время все дороги ведут к хлеборезке».

Крепкий, не хлеборезка. Известно также, что нет крепостей, то есть хлеборезки, которую не смог бы взять голодный детский дом.

В разгар зимы, когда вся шпана, отчаявшись подобрать хоть что-нибудь съедобное на вокзале или на рынке, мерзла у печей, терлась о них попой, спиной, затылком, впитывая доли градусов и вроде бы разогреваясь — известь стерлась до кирпича — Кузьменыши приступили к осуществлению своего невероятного плана, и эта невероятность была залогом успеха.

Из дальнего тайника в сарае начали зачистку, как определил бы бывалый строитель, из кривого лома и фанеры.

Схватив лом (вот они — четыре руки!), они подняли его и с глухим звуком опустили на промерзшую землю. Первые сантиметры были самыми тяжелыми. Земля гудела.

На фанере несли в противоположный угол сарая, пока там не образовалась целая горка.

Целый день, такой багровый, что снег валил наискось, закрывая глаза, Кузьменыши тащили землю подальше в лес.Их клали в карманы, за пазуху, в руках носить не могли. Пока не догадались: приспособьте холщовую сумку из школы.

Теперь в школу ходили по очереди и копали по очереди: один день Колька забил, а другой Сашка.

Тот, к кому пришла очередь учиться, просидел два урока (Кузьмин? Какой Кузьмин пришел? Николай? А где второй, где Александр?), а потом притворился его братом. Оказалось, что оба были как минимум наполовину.Ну и полноценного визита от них никто не требовал! Жирно хочется жить! Главное не остаться без обеда в детском доме!

А вот обед там или ужин, тут по очереди кушать не дадут, шакалы съедят моментально и следа не оставят. Потом перестали копать и вдвоем пошли в столовую, как в атаку.

Никто не спросит, никого не заинтересует: Саша Шамиц или Колька. Здесь они едины: Кузьменыш. Если вдруг один, то вроде половинка.Но поодиночке их видели редко, а можно сказать, что не видели вообще!

Они вместе гуляют, вместе едят, вместе ложатся спать.

А если их бить, то бьют обоих, начиная с того, кто раньше попался в этот неловкий момент.

Когда думаешь о том, как дети выживали в военное время, становится очень сложно. А если вы еще и знаете, что эти дети были сиротами и жили в приюте, то ваше сердце сжалось от боли и жалости.О таких детях рассказывает рассказ «Ночевала золотая тучка», самое известное произведение Анатолия Приставкина.

События романа происходят в 1944 году, сразу после депортации чеченцев и ингушей. Мальчики-близнецы Коля и Саша живут в детском доме и не понаслышке знают, каково это, когда долго ничего не ешь. Они понимают, что по большому счету никому в этом мире не нужны и предоставлены сами себе. Но они все равно верят, что можно жить, а не просто выживать, что есть дружба, доброта и преданность.Однако все их мысли заняты идеей, как добыть себе еду.

В их паре Сашка более инициативен, а Колька всегда поддерживает его идеи. После одной неудачной операции по добыче еды ребята решают вместе с другими сиротами отправиться на Кавказ. Там может быть легче добыть еду и завести друзей. Ведь там ребята встречают людей, которые хорошо к ним относятся. Правда, не все идет гладко. Ведь они изначально не знали, зачем их везут на Кавказ, и почему эти земли пустуют…

Книга способна вызывать самые разные эмоции: жалость, гнев, негодование, чувство несправедливости и безысходности. Но все же сироты показывают, что в мире, несмотря на всю жестокость, есть добро. А другом может стать человек другой национальности. Совершенно неважно, русский ты или чеченский мальчик. Жаль только, что взрослые этого не понимают.

На нашем сайте вы можете скачать книгу «Спали золотые облака» Анатолия Игнатьевича Приставкина бесплатно и без регистрации в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Сводка «Утёс» ❤️ | Эссе

Среди произведений о военном времени особняком стоит рассказ Анатолия Приставина «Золотая ночь проведенная»: он показывает не только боль и беду, переживаемую всей страной, но и то, как эта беда сводит людей, принадлежащих к разным национальностям, к разные культуры. Пересказ

А. Приставкин усугубляет воздействие на читателя, рассказывая историю двух мальчиков. Это краткое изложение. «Спящие над золотым облаком» изображают, как война привела двух сирот в южное село Вод Кавказа.Сашу и Колю Кузьминых, Кузьменьшей, как их называют, привела воспитательница детского дома Регина Петровна. Но здесь, на благословенной земле, нет тишины и покоя. Местные жители в постоянном страхе: на город совершают набеги скрывающиеся в горах чеченцы. По решению властей они были сосланы в далекую Сибирь, но им удалось бежать в горы и леса.

Встреча с жестокостью

О первом столкновении с

ненавистью и жестокостью рассказывает как рассказ Приставкина, так и его краткое содержание.«Золотое облако спало» повествует о том, как однажды сгорел дом Регины Петровны. Дети из детского дома работали вместе со взрослыми на заводе. Их вела водитель автомобиля Вера. Но и он погибает от рук беглых чеченцев. Однажды Коля и Саша вернулись с Демьяном из подсобного хозяйства в интернат, но обнаружили страшную картину: дом разрушен и пуст, во дворе валяются вещи детей. И тут за дело взялись бандиты. Демиан и дети пытаются убежать и спрятаться.Саша в панике теряет попутчиков и убегает в сторону. Его настигают бандиты. «Золотое облако спало», краткое содержание, а тем более оригинальное произведение мощно воздействует на эмоции читателя. Трагической кульминацией можно считать страницы о гибели Саши. Коля, переждав опасность, возвращается в деревню и видит на улице своего брата. Кажется, стоит у забора. Но когда Коля подходит ближе, он видит страшную картину. Саша висит на кольях забора, живот у него вывернут, все внутренности свисают над ногами, из раны в животе и изо рта торчат кукурузные початки.В рассказе «Ночь золотая прошла» показана просто, а потому трагичность судьбы Кузьменшей еще страшнее. Коля исполняет желание своего покойного брата, мечтавшего увидеть горы поближе. Он везет Сашу на телеге к поезду. Чтобы получить полное представление об истории, конечно же, ее нужно прочитать. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны.переждав опасность, возвращается в деревню и видит на улице своего брата. Кажется, стоит у забора. Но когда Коля подходит ближе, он видит страшную картину. Саша висит на кольях забора, живот у него вывернут, все внутренности свисают над ногами, из раны в животе и изо рта торчат кукурузные початки. В рассказе «Ночь золотая прошла» показана просто, а потому трагичность судьбы Кузьменшей еще страшнее. Коля исполняет желание своего покойного брата, мечтавшего увидеть горы поближе.Он везет Сашу на телеге к поезду. Чтобы получить полное представление об истории, конечно же, ее нужно прочитать. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны. переждав опасность, возвращается в деревню и видит на улице своего брата. Кажется, стоит у забора. Но когда Коля подходит ближе, он видит страшную картину. Саша висит на кольях забора, живот у него вывернут, все внутренности свисают над ногами, из раны в животе и изо рта торчат кукурузные початки.В рассказе «Ночь золотая прошла» показана просто, а потому трагичность судьбы Кузьменшей еще страшнее. Коля исполняет желание своего покойного брата, мечтавшего увидеть горы поближе. Он везет Сашу на телеге к поезду. Чтобы получить полное представление об истории, конечно же, ее нужно прочитать. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны.Но когда Коля подходит ближе, он видит страшную картину. Саша висит на кольях забора, живот у него вывернут, все внутренности свисают над ногами, из раны в животе и изо рта торчат кукурузные початки. В рассказе «Ночь золотая прошла» показана просто, а потому трагичность судьбы Кузьменшей еще страшнее. Коля исполняет желание своего покойного брата, мечтавшего увидеть горы поближе. Он везет Сашу на телеге к поезду.Чтобы получить полное представление об истории, конечно же, ее нужно прочитать. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны. Но когда Коля подходит ближе, он видит страшную картину. Саша висит на кольях забора, живот у него вывернут, все внутренности свисают над ногами, из раны в животе и изо рта торчат кукурузные початки. В рассказе «Ночь золотая прошла» показана просто, а потому трагичность судьбы Кузьменшей еще страшнее.Коля исполняет желание своего покойного брата, мечтавшего увидеть горы поближе. Он везет Сашу на телеге к поезду. Чтобы получить полное представление об истории, конечно же, ее нужно прочитать. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны. В рассказе «Ночь золотая прошла» показана просто, а потому трагичность судьбы Кузьменшей еще страшнее.Коля исполняет желание своего покойного брата, мечтавшего увидеть горы поближе. Он везет Сашу на телеге к поезду. Чтобы получить полное представление об истории, конечно же, ее нужно прочитать. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны. В рассказе «Ночь золотая прошла» показана просто, а потому трагичность судьбы Кузьменшей еще страшнее.Коля исполняет желание своего покойного брата, мечтавшего увидеть горы поближе. Он везет Сашу на телеге к поезду. Чтобы получить полное представление об истории, конечно же, ее нужно прочитать. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны. А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны.А вот направление развития сюжета представит читателю даже краткое содержание. «Золотое облако спало» показывает судьбу детей войны.

Оптимизм трагического финала

Финал повести очень важный и жизнеутверждающий. Солдат случайно находит двух спящих бездомных мальчиков. Один из них Коля Кузьмин, второй чеченский мальчик. Тоже сирота, Алхузур нашел в Коле теплоту и сочувствие.

Post A Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.