Мастер и маргарита текст романа: Мастер и Маргарита читать онлайн

(1) Мастер и Маргарита — Булгаков Михаил » Страница 14 » Читать онлайн бесплатно. Библиотека knigov.ru

– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: – Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

– О нет! – воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. – Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, первосвященник.

Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью!

Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:

– Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? – И тут Каифа грозно поднял руку: – Прислушайся, прокуратор!

Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода великого. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, – тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад.

– Ты слышишь, прокуратор? – тихо повторил первосвященник, – неужели ты скажешь мне, что все это, – тут первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с головы Каифы, – вызвал жалкий разбойник Вар-равван?

Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно:

– Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать.

В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником, он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью.

Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Пилат вернулся на балкон. Там ожидавшему его секретарю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а также двух членов Синедриона и начальника храмовой стражи, ожидавших вызова на следующей нижней террасе сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Пилат добавил, что он тотчас выйдет и сам, и удалился внутрь дворца.

Пока секретарь собирал совещание, прокуратор в затененной от солнца темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого было наполовину прикрыто капюшоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду прошел в сад.

Там в присутствии всех, кого он желал видеть, прокуратор торжественно и сухо подтвердил, что он утверждает смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, и официально осведомился у членов Синедриона о том, кого из преступников угодно оставить в живых. Получив ответ, что это – Вар-равван, прокуратор сказал:

– Очень хорошо, – и велел секретарю тут же занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка пряжку и торжественно сказал: – Пора!

Тут все присутствующие тронулись вниз по широкой мраморной лестнице меж стен роз, источавших одуряющий аромат, спускаясь все ниже и ниже к дворцовой стене, к воротам, выходящим на большую, гладко вымощенную площадь, в конце которой виднелись колонны и статуи Ершалаимского ристалища.

Книга Мастер и Маргарита — читать онлайн

Михаил Булгаков

Мастер и Маргарита

Москва 1984

Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина), а также с исправлениями и дополнениями, сделанными под диктовку писателя его женой, Е. С. Булгаковой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

…Так кто ж ты, наконец?

– Я – часть той силы,

что вечно хочет

зла и вечно совершает благо.

Гете. «Фауст»

Глава 1

Никогда не разговаривайте с неизвестными

Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.

Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его – поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.

Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».

Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.

– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.

– Пиво есть? – сиплым голосом осведомился Бездомный.

– Пиво привезут к вечеру, – ответила женщина.

– А что есть? – спросил Берлиоз.

– Абрикосовая, только теплая, – сказала женщина.

– Ну, давайте, давайте, давайте!..

Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было… сердце шалит… я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск…»

И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.

Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.

– Фу ты черт! – воскликнул редактор, – ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было, – он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали.

Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак…» – повел речь, прерванную питьем абрикосовой.

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново.

И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, – но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф.

Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых «Анналов», где говорится о казни Иисуса, – есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.

Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.

– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – в которой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор…

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.

И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.

Перейти на страницу: 123456789101112131415161718192021222324252627282930313233343536373839404142434445464748495051525354555657585960616263646566676869707172737475767778798081828384858687888990919293949596

Читать онлайн книгу «Мастер и Маргарита» бесплатно — Страница 1

Михаил Булгаков

Мастер и Маргарита

Москва 1984

Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина), а также с исправлениями и дополнениями, сделанными под диктовку писателя его женой, Е. С. Булгаковой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

…Так кто ж ты, наконец?

– Я – часть той силы,

что вечно хочет

зла и вечно совершает благо.

Гете. «Фауст»

Глава 1

Никогда не разговаривайте с неизвестными

Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.

Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его – поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.

Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».

Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.

– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.

– Пиво есть? – сиплым голосом осведомился Бездомный.

– Пиво привезут к вечеру, – ответила женщина.

– А что есть? – спросил Берлиоз.

– Абрикосовая, только теплая, – сказала женщина.

– Ну, давайте, давайте, давайте!..

Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было… сердце шалит… я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск…»

И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.

Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.

– Фу ты черт! – воскликнул редактор, – ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было, – он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали.

Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак…» – повел речь, прерванную питьем абрикосовой.

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, – но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф.

Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых «Анналов», где говорится о казни Иисуса, – есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.

Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.

– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – в которой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор…

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.

И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.

Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей.

«Немец», – подумал Берлиоз.

«Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему в перчатках».

А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.

Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.

– Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился еще ряд сынов божиих, как, скажем, фригийский Аттис, коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения и, скажем, прихода волхвов, описал нелепые слухи об этом рождении… А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!..

Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.

Те поглядели на него удивленно.

– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.

«Нет, скорее француз…» – подумал Берлиоз.

«Поляк?..» – подумал Бездомный.

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли.

– Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор.

– Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.

– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.

– Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.

«А какого черта ему надо?» – подумал Бездомный и нахмурился.

– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.

– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.

– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: – Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? – он сделал испуганные глаза и прибавил: – Клянусь, я никому не скажу.

– Да, мы не верим в бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. – Но об этом можно говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

– Вы – атеисты?!

– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»

– Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова:

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

«Нет, он не англичанин…» – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» – и опять нахмурился.

– Но, позвольте вас спросить, – после тревожного раздумья спросил заграничный гость, – как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?

– Увы! – с сожалением ответил Берлиоз, – ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может.

– Браво! – вскричал иностранец, – браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!

– Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, – также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.

Берлиоз говорил, а сам в это время думал: «Но, все-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?»

– Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

– Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз.

Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.

– Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, – ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут».

Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком… Канту?.. Что это он плетет?» – подумал он.

– Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!

– А жаль! – отозвался задира-поэт.

– И мне жаль! – подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: – Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?

– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.

– Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого… – тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, – да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет – поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.

Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец! Он не иностранец! – думал он, – он престранный субъект… Но позвольте, кто же он такой?»

– Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, – вы какие предпочитаете?

– А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились.

– Какие предпочитаете? – повторил неизвестный.

– Ну, «Нашу марку», – злобно ответил Бездомный.

Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному:

– «Наша марка».

И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.

Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возьми! А?»

Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.

«Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что…»

Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:

– Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

«Какая-то нелепая постановка вопроса…» – помыслил Берлиоз и возразил:

– Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич…

– Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью.

– Может быть, вы знаете, какой именно? – с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, – и скажете мне?

– Охотно, – отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть – несчастье… вечер – семь…» – и громко и радостно объявил: – Вам отрежут голову!

Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:

– А кто именно? Враги? Интервенты?

– Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка.

– Гм… – промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, – ну, это, извините, маловероятно.

– Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?

– Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.

– Нет, этого быть никак не может, – твердо возразил иностранец.

– Это почему?

– Потому, – ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, – что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится.

Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.

– Простите, – после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, – при чем здесь подсолнечное масло… и какая Аннушка?

– Подсолнечное масло здесь вот при чем, – вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, – вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?

– Иван!.. – тихо воскликнул Михаил Александрович.

Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.

– Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, – где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта.

– Я извиняюсь, – сказал он, и лицо его потемнело, – вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.

– О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный, – здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.

– Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, – он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет…

– Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: «А ведь он прав!»

– Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт, – он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, – поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, – идем, задержим его, а то уйдет…

И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.

Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку.

– Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, – веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов.

Те сконфузились. «Черт, все слышал,» – подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово «профессор» и начальную букву фамилии – двойное «В».

– Очень приятно, – тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман.

Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью.

– Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? – спросил Берлиоз.

– Да, консультантом.

– Вы – немец? – осведомился Бездомный.

– Я-то?.. – Переспросил профессор и вдруг задумался. – Да, пожалуй, немец… – сказал он.

– Вы по-русски здорово говорите, – заметил Бездомный.

– О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, – ответил профессор.

– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.

– Я – специалист по черной магии.

«На тебе!» – стукнуло в голове у Михаила Александровича.

– И… и вас по этой специальности пригласили к нам? – заикнувшись спросил он.

– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил: – Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист.

– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.

– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!

И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:

– Имейте в виду, что Иисус существовал.

– Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.

– А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор, – просто он существовал, и больше ничего.

– Но требуется же какое-нибудь доказательство… – начал Берлиоз.

– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: – Все просто: в белом плаще…

Глава 2

Понтий Пилат

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня?

«Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой».

На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.

Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:

– Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?

– Да, прокуратор, – ответил секретарь.

– Что же он?

– Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, – объяснил секретарь.

Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:

– Приведите обвиняемого.

И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора.

Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:

– Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?

Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой.

Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:

– Добрый человек! Поверь мне…

Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:

– Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, – и так же монотонно прибавил: – Кентуриона Крысобоя ко мне.

Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.

Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце.

Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:

– Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.

И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним.

Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы.

Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане.

Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.

Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:

– Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:

– Я понял тебя. Не бей меня.

Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.

Прозвучал тусклый больной голос:

– Имя?

– Мое? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.

Прокуратор сказал негромко:

– Мое – мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.

– Иешуа, – поспешно ответил арестант.

– Прозвище есть?

– Га-Ноцри.

– Откуда ты родом?

– Из города Гамалы, – ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала.

– Кто ты по крови?

– Я точно не знаю, – живо ответил арестованный, – я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец…

– Где ты живешь постоянно?

– У меня нет постоянного жилища, – застенчиво ответил арестант, – я путешествую из города в город.

– Это можно выразить короче, одним словом – бродяга, – сказал прокуратор и спросил: – Родные есть?

– Нет никого. Я один в мире.

– Знаешь ли грамоту?

– Да.

– Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?

– Знаю. Греческий.

Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.

Пилат заговорил по-гречески:

– Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?

Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески:

– Я, доб… – тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, – я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.

Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.

– Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, – говорил монотонно прокуратор, – а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.

– Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.

Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта.

– Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, – произнес Пилат мягко и монотонно, – за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

– Нет, нет, игемон, – весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, – ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

– Кто такой? – брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.

– Левий Матвей, – охотно объяснил арестант, – он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, – тут арестант усмехнулся, – я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово…

Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.

– …однако, послушав меня, он стал смягчаться, – продолжал Иешуа, – наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать…

Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:

– О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!

Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата.

– А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, – объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: – И с тех пор он стал моим спутником.

Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.

Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать.

– Левий Матвей? – хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза.

– Да, Левий Матвей, – донесся до него высокий, мучающий его голос.

– А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?

Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил:

– Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.

– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?

И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»

И вновь он услышал голос:

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.

Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца.

Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло.

Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова.

– Ну вот, все и кончилось, – говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, – и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, – арестант повернулся, прищурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.

Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.

– Беда в том, – продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, – и тут говорящий позволил себе улыбнуться.

Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора.

Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего:

– Развяжите ему руки.

Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его другому, подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться.

– Сознайся, – тихо по-гречески спросил Пилат, – ты великий врач?

– Нет, прокуратор, я не врач, – ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.

Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.

– Я не спросил тебя, – сказал Пилат, – ты, может быть, знаешь и латинский язык?

– Да, знаю, – ответил арестант.

Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:

– Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?

– Это очень просто, – ответил арестант по-латыни, – ты водил рукой по воздуху, – арестант повторил жест Пилата, – как будто хотел погладить, и губы…

– Да, – сказал Пилат.

Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:

– Итак, ты врач?

– Нет, нет, – живо ответил арестант, – поверь мне, я не врач.

– Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить… или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?

– Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?

– О да, ты не похож на слабоумного, – тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, – так поклянись, что этого не было.

– Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? – спросил, очень оживившись, развязанный.

– Ну, хотя бы жизнью твоею, – ответил прокуратор, – ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!

– Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? – спросил арестант, – если это так, ты очень ошибаешься.

Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:

– Я могу перерезать этот волосок.

– И в этом ты ошибаешься, – светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, – согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?

– Так, так, – улыбнувшись, сказал Пилат, – теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? – тут прокуратор указал на свиток пергамента.

Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.

– У меня и осла-то никакого нет, игемон, – сказал он. – Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.

– Не знаешь ли ты таких, – продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, – некоего Дисмаса, другого – Гестаса и третьего – Вар-раввана?

– Этих добрых людей я не знаю, – ответил арестант.

– Правда?

– Правда.

– А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?

– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.

– Впервые слышу об этом, – сказал Пилат, усмехнувшись, – но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, – обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: – В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?

– Нет, я своим умом дошел до этого.

– И ты проповедуешь это?

– Да.

– А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, – он – добрый?

– Да, – ответил арестант, – он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.

– Охотно могу сообщить это, – отозвался Пилат, – ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, – тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.

– Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал арестант, – я уверен, что он резко изменился бы.

– Я полагаю, – отозвался Пилат, – что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я.

В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль, вить там гнездо.

В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.

Оставалось это продиктовать секретарю.

Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль.

– Все о нем? – спросил Пилат у секретаря.

– Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента.

– Что еще там? – спросил Пилат и нахмурился.

Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.

Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества…»

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.

Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта.

– Слушай, Га-Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или… не… говорил? – Пилат протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.

– Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.

– Мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом отозвался Пилат, – приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.

Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.

– Итак, – говорил он, – отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?

– Дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил…

– Добрый человек? – спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.

– Очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арестант, – он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно…

– Светильники зажег… – сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали.

– Да, – немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.

– И что же ты сказал? – спросил Пилат, – или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне Пилата была уже безнадежность.

– В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

– Далее!

– Далее ничего не было, – сказал арестант, – тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.

Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова.

– На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! – сорванный и больной голос Пилата разросся.

Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой.

– И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! – тут Пилат вскричал: – Вывести конвой с балкона! – и, повернувшись к секретарю, добавил: – Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело.

Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.

Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.

Первым заговорил арестант:

– Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.

– Я думаю, – странно усмехнувшись, ответил прокуратор, – что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, – прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, – тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда – все они добрые люди?

– Да, – ответил арестант.

– И настанет царство истины?

– Настанет, игемон, – убежденно ответил Иешуа.

– Оно никогда не настанет! – вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: «Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!» Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: – Преступник! Преступник! Преступник!

А затем, понизив голос, он спросил:

– Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?

– Бог один, – ответил Иешуа, – в него я верю.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16


Книга Мастер и Маргарита читать онлайн Михаил Булгаков

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

Москва  1984
Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В.  И. Ленина), а  также  с  исправлениями и дополнениями,     сделанными под  диктовку  писателя  его женой, Е. С. Булгаковой.

 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
 …Так кто ж ты, наконец?
 — Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.
Гете. «Фауст»

Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными

     Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в  Москве, на Патриарших прудах,  появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю  серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке,  а на хорошо выбритом лице его  помещались сверхъестественных размеров очки  в черной роговой оправе.  Второй  — плечистый,  рыжеватый,  вихрастый молодой человек в заломленной на затылок  клетчатой кепке — был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.
     Первый был не кто иной, как Михаил Александрович  Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала,  а  молодой спутник  его  —  поэт  Иван  Николаевич  Понырев, пишущий  под  псевдонимом Бездомный.
     Попав  в тень  чуть зеленеющих лип,  писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».
     Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у  будочки, но  и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было
дышать,  когда солнце, раскалив Москву,  в сухом тумане валилось куда-то  за Садовое кольцо, — никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.
     — Дайте нарзану, — попросил Берлиоз.
     — Нарзану нету, — ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.
     — Пиво есть? — сиплым голосом осведомился Бездомный.
     — Пиво привезут к вечеру, — ответила женщина.
     — А что есть? — спросил Берлиоз.
     — Абрикосовая, только теплая, — сказала женщина.
     — Ну, давайте, давайте, давайте!..
     Абрикосовая   дала  обильную   желтую   пену,   и  в  воздухе   запахло парикмахерской. Напившись, литераторы  немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.
     Тут  приключилась  вторая  странность, касающаяся  одного Берлиоза.  Он внезапно  перестал  икать,  сердце  его  стукнуло  и  на  мгновенье  куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме  того,
Берлиоза охватил необоснованный,  но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас  же бежать с Патриарших без  оглядки. Берлиоз  тоскливо оглянулся, не понимая, что его  напугало. Он побледнел, вытер  лоб  платком, подумал: «Что это со  мной?  Этого  никогда  не было…  сердце  шалит…  я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск…»
     И тут знойный воздух сгустился перед ним,  и соткался из этого  воздуха прозрачный  гражданин  престранного  вида.

Мастер и Маргарита Михаил Булгаков

Мастер и Маргарита Михаила Булгакова (1967)

Краткое содержание

Действие романа происходит в современной Москве, в Иудее I века и в безымянном месте, которое, вероятно, можно приравнять к аду. Он следует за Понтием Пилатом в дни, предшествующие суду над Иисусом, незаконной любовной интриге между необычайно талантливым и чувствительным писателем и необыкновенной женщиной, и фигурой мефистофеля, которая прибывает в Москву со своей свитой, чтобы вызвать хаос.Булгаков включает цитату из Фауста в начале текста: «Скажи наконец, кто ты?» / «Та сила, которой я служу / Которая вечно желает зла ​​/ Но вечно творит добро». Роман находится под сильным влиянием Фауста. касается, например, жажды знаний, человеческих ограничений, смешения сверхъестественного с повседневной жизнью, безумия, любви и искупления; Булгаков даже написал в «Вальпургиеву ночь». Однако главного героя нет — кажется, что все современное человечество стоит за Фауста.
Персонаж, соответствующий Мефистофелю, известен как профессор Воланд, хотя его настоящее имя никогда не разглашается. Его внешность очаровательна, а его познания в философии и истории не имеют себе равных; он вежливо относится ко всем, кого встречает, полагаясь на своих приспешников, которые пугают людей и манипулируют ими. Среди них Коровьев, высокий мужчина в клетчатом костюме со сломанными очками, который представился хормейстером на пенсии, Бегемот, гигантский черный кот, который ходит, разговаривает и любит трюки и устраивает драки, Азазелло, бандит с клыком и косоглазие, и Хелла, красивая ведьма со шрамом на шее.Они нацелены, в частности, на театр, как на способ охватить сразу множество людей, но также и на то, чтобы Булгаков мог исследовать темы иллюзий и наш инстинкт постоянно рационализировать необъяснимое. Он предполагает, что это наш современный метод решения таких вопросов, как вера в Бога и существование зла, но также способ не замечать собственных недостатков и оправдывать свое плохое поведение.
Московские горожане совершенно несчастны перед Воландом и его окружением, но есть ощущение, что этому способствовали их собственные недостатки.Их безжалостно изображают похотливыми, вороватыми, тщеславными, эгоистичными, бюрократическими и жадными; например, Дом Грибоедова, якобы рассадник художественных и литературных талантов, на самом деле кафкианский по своей некомпетентности и негуманности. Как и в случае с Фаустом, «Мастер и Маргарита» полон изображений, связанных с едой и обжорством, описывающих застолья в лучших ресторанах и кулинарных залах универмагов, которые контрастируют с моральным голодом горожан. Также, как и Мефистофель, шалости Воланда варьируются от забавных до излишне жестоких.Благодаря ему ранее уважаемые и довольные граждане глубоко травмированы и преследуются болью и плохими сновидениями во время полнолуния. Людей обезглавливают, а затем им снова прикрепляют головы, их посещают и мучают приспешники Воланда, разрушают их дома и средства к существованию за то, что они оказались в неправильном месте в неподходящее время. И все же есть ощущение, что некоторые из них изменились к лучшему благодаря контакту с дьяволом; например, Иван Николаич, бывший поэт, остался более грустным и обеспокоенным, но более мудрым, с более глубоким пониманием положения человека.Мастер, который потерял всякое чувство цели и даже не может вспомнить свое собственное имя, и Маргарита, его отчаянно несчастная бывшая любовница, воссоединяются благодаря действиям Воланда, и вместе им удается обрести душевный покой. Дом Грибоедова со всем его лицемерием и злословием сожжен Коровьевым и Бегемотом, чтобы на его месте было построено новое здание. Даже Понтий Пилат, герой романа Учителя, избавлен от мучений, связанных с осуждением Иисуса (Иешуа) на смерть, и, наконец, может искать и получать от него прощение.Подобно Фаусту, все персонажи, совершающие великие и ужасные грехи, искуплены, в то время как те, кто совершает более мелкие и повседневные грехи, должны быть наказаны на земле.
Сцена «Вальпургиева ночь» является кульминацией романа, где до сих пор действие состояло из случайных, разрозненных событий. Он фокусируется на Маргарите, которая, когда мы встречаемся с ней, суицидально несчастна, несмотря на то, что у нее внешне комфортная жизнь. К ней подходит Азазелло, который сначала отталкивает ее по причинам, которые она не может полностью описать, но вместо того, чтобы пытаться объяснить ему, как это сделали другие, она принимает его за чистую монету и разговаривает с ним.Выясняется, что ее выбрали хозяйкой Дьявольского бала, и, поскольку она чувствует, что ей не ради чего жить без любовника, она соглашается. С помощью волшебного макияжа она становится на десять лет моложе и красивее, чем когда-либо, а затем летит по Москве на метле, чтобы найти мяч, действие которого происходит в пространстве, которое не является ни реальным, ни воображаемым. Тысячи убийц, насильников, прелюбодеев и других злодеев вливаются в него в течение ночи, и Маргарита должна позаботиться о них всех, после чего Воланд предлагает ей все, что она пожелает.Она выбирает снова быть с Мастером, и они буквально улетают в закат, долго и счастливо. Однако во время этого отрывка истинная природа Воланда, Бегемота, Азазелло и Коровьева физически раскрывается лунным светом во время полета. В то время как в Москве они шутят и гротескны, не более чем шутники и головорезы, в подвешенном состоянии они становятся гораздо более пугающими. Для меня это предположение Булгакова о том, что большую часть времени мы не можем видеть вещи чисто, будучи ослепленными принятием желаемого за действительное, отрицанием или страхом.В то же время, поскольку Мастер и Маргарита награждаются сверх своих самых смелых мечтаний тем, что они достаточно храбры, чтобы распознать Дьявола таким, какой он есть, кажется, что опасности и награды, связанные с возможностью смотреть злу в лицо, намного больше, чем у нас могут когда-либо встретиться в нашей земной жизни.

Котировки
«Что касается его зубов, у него были платиновые коронки на левой стороне и золотые на правой. На нем был дорогой серый костюм и иностранные туфли того же цвета, что и его костюм.Его серый берет бодро торчал на ухе, а под мышкой он держал трость с ручкой в ​​форме головы пуделя. На вид ему было чуть больше сорока. Кривой рот. Бритый. Темные волосы. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Короче — иностранец ». (14)
«Я?» — возразил профессор и на мгновение задумался. «Да, полагаю, я немец …» — сказал он ». (22)
«Нет злых людей на земле». — Йешуа (33)
«[Иешуа] ушел навсегда, и некому было исцелить ужасные, дикие боли Прокуратора; Теперь для них не было лекарства, кроме смерти…. Прокуратура смутно осознавала, что ему все еще есть что сказать заключенному и что, возможно, ему тоже есть чему у него поучиться ». (41)
«Вареное филе окуня — это ничего…! А как насчет осетрины, осетровых на посеребренной сковороде, филе осетровых рыб, которые подаются между хвостами омара и свежей икрой? А oeufs en cocotte с грибным пюре в мисочках? А вам не нравилась грудь дрозда? С трюфелями? (65)
«Вокалист уже не пел — он выл.Время от времени грохот тарелок в оркестре заглушал шум грязной посуды, сбрасываемой по наклонному желобу в буфетную. Короче — черт ». описание танцев в ресторане на Грибоедова (68)
«Не надо было его толкать! Он может делать вещи, в которые вы никогда не поверите! Он заранее знал, что Берлиоз попадет под трамвай … Дело в том, что профессор … ну, будем откровенны … он в союзе с силами зла … а это не так-то просто поймать кого-нибудь вроде него. (78)
«Я расскажу, что с тобой случилось на самом деле.Вчера кто-то сильно напугал и расстроил этой историей о Понтии Пилате и других вещах … Вполне естественно, что люди приняли вас за сумасшедшего. Ваше единственное спасение — полный покой. И ты должен оставаться здесь »(102)
« Внезапно, на полпути вниз, ему пришло в голову кое-что еще — как этот переводчик пробрался в кабинет через запечатанную дверь? И почему он, Николай Иванович, забыл его об этом спросить? » (109)
«Не было сомнений, что из Ялты телеграфирует какой-то сумасшедший или шутник.Но вот что странно — откуда этот остряк в Ялте узнал о Воланде, который только накануне вечером приехал в Москву? Как он узнал о связи Лиходеева и Воланда? » (116)
«Он должен был найти немедленное, на месте, естественное решение для ряда очень необычных явлений» (117)
«Он загадочное, высшее существо — вот что делает его таким интересным. Подумайте об этом — человек, который знал Понтия Пилата! Вместо того, чтобы создавать эту нелепую сцену … не было бы умнее вежливо спросить его, что случилось потом…? » (127)
«« Меня не столько интересуют автобусы, трамваи и тому подобное … как более важный вопрос: изменились ли москвичи внутренне? » (133)
«Сразу же с купола над аудиторией начал спускаться каскад белых бумажек … Со всего дома, среди вздохов и радостного смеха, доносились слова« деньги, деньги! »Один мужчина был уже ползать по проходу и шарить под сиденьями … Из бельевого круга раздался голос, кричащий: «Отпусти! Это мое — я первым поймал! », За которым последовал другой голос:« Прекратите толкать и хватать, или я врежу вам лицо! »(134-5)
« Затем [было] объявлено, что это было так поздно Магазин закроется до завтрашнего вечера.Это вызвало невероятную драку на сцене. Не примеряя их, женщины хватались за любую доступную обувь ». (140)
«Вчера на Патриарших прудах ты встретил Сатану … Человек, с которым ты разговаривал, был с Понтием Пилатом, он завтракал с Кантом, а теперь он нанес визит в Москву» (147)
«Мы молча шла по унылой извилистой улочке, не говоря ни слова, она с одной стороны, я с другой. На улице не было ни души. Я был в агонии, потому что чувствовал, что должен поговорить с ней, и беспокоился, что не смогу произнести ни слова.(150)
«Я почувствовал, особенно перед сном, что какой-то очень холодный, гибкий осьминог обвил своими щупальцами мое сердце» (156)
«Бедная жертва своей опрометчивости и тщеславия… ничего не могла сделать, кроме как надеюсь, что тебя поглотит земля ». (162)
«Ее руки, мертвенно-зеленого цвета, начали вытягиваться, как будто были сделаны из резины. Наконец ее зеленые трупные пальцы ухватились за ручку оконной защелки, повернули ее, и створка открылась … Петух снова запел, девочка скрежетала зубами, и каштановые волосы встали дыбом.(168-9)
«Ты не всемогущий Бог — ты злой Бог! Проклинаю Тебя, Бог разбойников, их покровитель и защитник! »- Левит Матфей (190)
« Он искренне оплакивал смерть двоюродного брата своей жены, но … будучи человеком практичным, он полностью осознавал, что в его присутствие на похоронах. А Максимилиан Андреевич очень спешил в Москву. Зачем? Во-первых, квартира … Практические люди знают, что возможности такого рода никогда не появляются дважды ». (208-9)
«Я всегда думаю … что что-то неприятное таится в людях, которые избегают выпивки, азартных игр и хорошеньких женщин.Такие люди либо больны, либо тайно ненавидят своих собратьев ». Воланд (219-20)
«Я бы продал свою душу дьяволу, чтобы узнать, жив он или нет» (236)
«Помазание изменило не только ее внешний вид … Маргарита почувствовала себя свободной, свободной от всего, осознав с абсолютной ясностью, что происходящее было исполнением ее предчувствия в то утро, что она собирается навсегда покинуть свой дом и свое прошлое ». (244)
«Мы увидим людей, которые в свое время обладали огромной силой.Но если вспомнить, насколько микроскопическим было их влияние на самом деле по сравнению с силой того, в чьей свите я имею честь служить, они становятся довольно смешными, даже жалкими »(267)
« [Воланда] глаза сверлили лицо Маргариты. В глубине правого глаза была золотая искра, способная пронзить любую душу до глубины души; левый глаз был таким же пустым и черным, как маленький черный алмаз, как устье бездонного колодца тьмы и тени ». (268)
«Появился Коровьев и повесил на груди Маргариты изображение черного пуделя в тяжелой овальной рамке с массивной цепью.(276)
«Обнаженные женщины, поднимающиеся по лестнице между мужчинами с покрытыми хвостами и белыми связями, парили в спектре цветных тел, который варьировался от белого до оливкового, медного и кофейного до совершенно черного. В рыжих, черных, каштановых и льняных волосах сверкали искры из драгоценных камней ». (284)
«Маргарита так же мало интересовалась императором Гаем Калигулой и Мессалиной, как и остальная часть процессии королей, герцогов, рыцарей, самоубийц, отравителей, виселиц, сводников, тюремщиков, шулеров карт, палачей. Информаторы, предатели, безумцы, сыщики и соблазнители.(285)
«Никогда ни о чем не проси. Никогда — и особенно от тех, кто сильнее вас. Они сделают предложение, и они сделают это по собственному желанию »(298)
« Уберите документ — и вы удалите человека »(306)
« Он шел с … бродячим философом рядом с ним. Они спорили о серьезной и сложной проблеме, над которой ни один из них не мог взять верх … Казнь, конечно, была чистым недоразумением: в конце концов, этот же человек с его нелепой философией, что все люди хорошие, был идущий рядом с ним — значит, он был жив.(336)
«Мертвых и раненых не было. Никто, включая кота, не пострадал. В качестве финального теста один человек выстрелил пятью выстрелами в живот чудовищного зверя, и кошка ответила целым залпом с тем же результатом — ни царапины »(362)
« Подумайте, а где бы вы были, если бы не было зло, и как бы мир выглядел без теней? … Вы хотите лишить весь земной шар, удалив каждое дерево и каждое существо, чтобы удовлетворить свою фантазию о голом мире? » (378)
«Ты слабый, неверный, глупый человек! Как вы думаете, почему я всю прошлую ночь скакал голым, почему вы думаете, что я продал свою человеческую природу и стал ведьмой, почему, как вы думаете, я провел месяцы в этой тусклой, сырой дыре, не думая ни о чем, кроме шторма. Иерусалим, как ты думаешь, почему я плакал, когда ты исчез? » (385)
«Навсегда… Надо подумать, что это значит »(395)
« Как печально, боги, как печален мир вечером, как таинственны туманы над болотами. Ты узнаешь это, когда заблудишься в этих туманах, когда ты сильно пострадала перед смертью, когда ты прошел по миру, неся невыносимое бремя ». (398)
«Разве вы не хотите, как Фауст, сидеть над репликой в ​​надежде создать нового гомункула?» (402)
«Культурные люди встали на точку зрения полиции: работала банда блестяще умелых гипнотизеров и чревовещателей» (404)

Мастер и Маргарита Михаила Булгакова

Мастер и Маргарита Мягкая обложка 30039 $ 8.00 $ 2,55 1996
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 28267 $ 6.98 $ 2.30 1994
Мастер и Маргарита (Eye Classics) Мягкая обложка 920245 $ 15,56 $ 4,00 2019
Мастер и Маргарита Михаил Булгаков (1994) Мягкая обложка Мягкая обложка 2689189 $ 11.84 $ 5,02
Мастер и Маргарита Мягкая обложка для массового рынка 958173 $ 11.01
Мастер и Маргарита (китайское издание) Твердый переплет 1087367 $ 13.20 $ 28,79 2018
Мастер и Маргарита (Винтаж Классическая русская серия) Мягкая обложка 803161 $ 11.75 $ 11,37 2017
Мастер и Маргарита: графический роман (Eye Classics) Климовского, Анджея, Шейбала, Данусии, Булгакова, Михаила Афы (2008) Мягкая обложка Мягкая обложка 2800218 $ 26.97 $ 13.19
Мастер и Маргарита 1-е издание США Твердый переплет 1106182 $ 278.25 150,00
Мастер и Маргарита Мягкая обложка для массового рынка 472932 $ 49.95 $ 27,83
Мастер и Маргарита (Библиотека коллекционера Macmillan) Твердый переплет 295168 $ 10.01 $ 12.35 2019
Мастер и Маргарита (Классика Вордсворта) Мягкая обложка 743187 $ 17,62 $ 2,69 2011
Мастер и Маргарита (Oneworld Classics) Мягкая обложка 727500 $ 47,84 $ 41,85 2008
Мастер и Маргарита.Михаил Булгаков Мягкая обложка 548039 $ 7,81 $ 7,81 2012
Red Classics Master и Маргарита (Penguin Classics) Мягкая обложка для массового рынка 1617309 $ 51,30 $ 2,95 2006
Мастер и Маргарита (китайское издание) Твердый переплет 1336545 $ 10.99 2016
Мастер и Маргарита Аудиокнига со звуком 106737 $ 9.95 2018
Мастер и Маргарита (Аннотация) (Окончательная редакция) (Русское издание) Мягкая обложка 571809 $ 13,99 15 долларов США.72 2016
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 2929208 $ 1 013,80 925,00 2006
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 2164416 $ 3,00
Мастер и Маргарита Твердый переплет 2001368 250 долларов.38 $ 196,72
МАСТЕР И МАРГАРИТА. Твердый переплет 1088277 $ 37,00
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 1363411 $ 11.00 $ 1,89
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 7180306 $ 4.99
Мастер и Маргарита: графический роман (Eye Classics) Твердый переплет 4426031 88,70
Мастер и Маргарита Аудио CD 56432 $ 18,46 $ 24,74
Мастер и Маргарита (Классика Коллинза) Разжечь издание 57378 2015
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 1245015 $ 2.49
Мастер и Маргарита (Пингвин Современная классика) Мягкая обложка 1476122 $ 30.98 $ 1,48 2004
Мастер и Маргарита Разжечь издание 7906 $ 1,00 2013
Мастер и Маргарита (Классическая и современная классика из библиотеки обывателя) Твердый переплет 123069 $ 13.52 $ 11,17 1992
Мастер и Маргарита [Мастер и Маргарита] Audible Audio Edition 26394 $ 5.95 2011
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 3042684 $ 27,75 $ 3.97 2004
Мастер и Маргарита, 1966 / (НА РУССКОМ ЯЗЫКе) / Мастер и Маргарита / Le Maître et Marguerite / Эль маэстро и Маргарита / Der Meister und Margarita Твердый переплет 1875116 45,00 $ $ 40,10 2006
Мастер и Маргарита (Современная классика (аудиокниги Naxos)) [Сокращенные] [Аудиокнига] (Аудио компакт-диск) Аудио CD 1466528 40 долларов.52 32,60 2009
Мастер и Маргарита: издание к 50-летию (Penguin Classics Deluxe Edition) Мягкая обложка 922927 $ 16.00 2016
Мастер и Маргарита Audible Audio Edition 6954 28 долларов.95 2009
Мастер и Маргарита (Винтажная магия) Мягкая обложка 1402353 $ 5,37 $ 6,84 2014
Мастер и Маргарита (Меридиан) Мягкая обложка 1976843 $ 54,10 0,01 $ 1974
Мастер и Маргарита MP3 CD 4563346 $ 14.99 2016
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 1114104 $ 12,49 $ 4,40 2009
Мастер и Маргарита Твердый переплет 2959754 $ 24,99 2010
Мастер I Маргарита (Русское издание) Мягкая обложка 10535353 38 долларов.79 1999
Мастер и Маргарита Audible Audio Edition 29051 $ 20.95 2011
Мастер и Маргарита (Современные пьесы Оберона) Разжечь издание 168630 $ 10,99 2004
Мастер и Маргарита (Меридианы классики) Мягкая обложка 10241568 $ 2.12 1974
Мастер и Маргарита (русское издание) Мягкая обложка 1833926 $ 9,47 2015
Мастер и Маргарита (русское издание) Мягкая обложка 1152992 $ 12,99 2015
Мастер и Маргарита Твердый переплет 2558670 16 долларов.39
Мастер и Маргарита Разжечь издание 734449 2013
Мастер и Маргарита (Драматизация) Audible Audio Edition 51689 $ 5.95 2010
Мастер и Маргарита Разжечь издание 131707 2017
Михаил Булгаков — Мастер и Маргарита (Классика пингвинов) (15.11.01) Мягкая обложка 1788015 $ 12.48 $ 4.55 2001
Мастер и Маргарита Твердый переплет 1400683 $ 299.96 150,00 1967
Мастер и Маргарита Твердый переплет 3603583 $ 21,26 $ 52,32
Мастер и Маргарита (Аудио компакт-диски с библиотечным изданием) Аудио CD 889544 29 долларов.95 $ 18,99 2010
Мастер и Маргарита Разжечь издание 52899 2016
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 7053998 $ 0,99 1988
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 421729 $ 5.57 $ 1,21 2010
Мастер и Маргарита (Классика пингвинов) Михаила Булгакова (2007-09-06) Мягкая обложка 1819024 $ 53,81 14,80 долларов США
Мастер и Маргарита Мягкая обложка для массового рынка 4724486 $ 19.92 1967
Мастер и Маргарита Мягкая обложка для массового рынка 9823307 $ 4,75 1967
Мастер и Маргарита (Полная классика) Аудио CD 2001208 $ 41,55 $ 39.95 2009
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 656289 $ 14.54 2017
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 1150283 $ 8,45 $ 4.57 2010
Мастер и Маргарита (Современные пьесы Оберона) Мягкая обложка 1286374 $ 12.29 $ 27.00 2005
Мастер и Маргарита Мягкая обложка 998235 $ 9.44 $ 1,80 1997
Мастер и Маргарита (Современная классика (аудиокниги Naxos)) Аудио CD 1753728 $ 18.09 $ 24.20 2009

Мастер и Маргарита «Три процента

Я наткнулся на этот сайт несколько лет назад и забыл о нем, но сегодня Coudal Partners напомнил о нем снова.Это интернет-аннотация к шеф-повару Булгакова:

Эти страницы «Мастер и Маргарита» предназначены для использования в качестве мультимедийной интернет-аннотации к роману Булгакова.

Вы не найдете здесь полного текста романа, так как он все еще защищен авторскими правами, и никто в здравом уме не захочет читать 300-страничный роман в Интернете на любом языке. Свернувшись калачиком с романом, желательно в подвале квартиры перед камином в лунную ночь, настоятельно рекомендуется.

Вы также не найдете здесь краткого содержания романа, и маловероятно, что сайт будет иметь много смысла в целом, если вы не читаете роман. Вы не можете использовать этот сайт как Cliff’s Notes.

Это отличный ресурс, если вы хотите понять роман на другом уровне. В нем даже есть небольшой анализ доступных переводов, что довольно круто:

Мирра Гинзбург (Grove Press, 1967) Перевод Гинзбурга живой и интересный, но, к сожалению, он был сделан на основе советского текста 1967 года без цензуры.В результате он отражает подвергнутую цензуре версию, включая удаление отрывков о действиях тайной полиции и большей части сна Никанора Ивановича (гл. 15).

Майкл Гленни (Harper & Row, 1967) Перевод Гленни восстанавливает отрывки, которые отсутствовали в переводе Гинзбурга. Оба перевода были сделаны так быстро после публикации русского оригинала, что им не хватает критической глубины. Оба, например, упускают из виду решающее включение Дьявола в мысль Берлиоза: «Пора все бросить черту и ехать в Кисловодск.Гинзбург «бросил все», а Гленни «все бросил».

Диана Бургин и Кэтрин Тирнан О’Коннор (Ардис, 1995) Перевод Бургина и О’Коннора, безусловно, лучший, если кто-то интересуется тем, что на самом деле написал Булгаков. У них есть 30-летняя стипендия Булгакова, которую они учли в своем переводе, который уточняет детали. Неоценимы также записи булгаковского ученого Эллендеи Проффер.

Ричард Пивир (Penguin, 1997) Похоже, есть новый перевод Ричарда Пивира, но я его еще не видел.

Post A Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.