Автор детские годы багрова внука: Читать бесплатно электронную книгу Детские годы Багрова-внука. Сергей Тимофеевич Аксаков онлайн. Скачать в FB2, EPUB, MOBI

Содержание

Детские годы Багрова-внука — Википедия

«Детские годы Багрова-внука, служащие продолжением „Семейной хроники“» — вторая часть автобиографической трилогии Сергея Тимофеевича Аксакова, в которой рассказывается о его детстве на Южном Урале с 1794 по 1801 годы.

«Дедушкины рассказы», как называлась книга в рукописи, написаны позже двух других частей трилогии, в 1854—1856 гг. Отдельной книгой вышли в 1858 году, с посвящением внучке Оленьке (1848—1921). За год до публикации книги отдельные главы печатались в «Русской беседе».

В жанровом отношении эта книга имеет многие характеристики воспитательного романа[1]. К ней прилагается сказка «Оленькин цветочек»[2], рассказанная главному герою во время болезни ключницей Пелагеей.

Сюжет

Повествование о своём детстве ведёт Сергей Багров. В начале книги это болезненный, впечатлительный мальчик, который воспитывается вместе с младшей сестрой в родительском доме в Уфе. Мать выхаживает его, перевозя с места на место и согревая своим дыханием, по приёмам, почерпнутым из «Домашнего лечебника». Когда здоровье ребёнка окрепло, пошатнулось здоровье матери — лекари подозревали чахотку. На время её лечения детей отправили к бабушке и дедушке в имение Багрово, где старосветские помещики приняли их весьма настороженно.

До поры до времени единственным развлечением Серёжи было чтение «Арабских сказок» и других книжек для детей, которые дарил ему богатый сосед Аничков. Когда мать выздоровела, отец Серёжи в видах кумысолечения приобрёл у башкир земли под Уфой, на которых поселил названную в его честь деревню Сергеевка. Незыбываемое лето было проведено в этих местах за ужением рыбы. Вместе со своим верным «дядькой» Евсеичем мальчик стал с горячностью осваивать и другие развлечения на свежем воздухе — охоту на перепелов с сетками и дудками, охоту на русака тенетами, ловлю бабочек.

«И этот день принес мне новые, неизвестные прежде понятия и заставил меня перечувствовать неиспытанные мною чувства», — то и дело замечает рассказчик. Постепенно ему открывается, что реальных людей не всегда можно разделить на добрых и злых, как это принято в тех книжках, что ему давали читать. Он впервые встречается с несправедливостями этого мира. Глубоко ранят его издевательства со стороны братьев матери; телесные наказания, которые он наблюдает в народном училище; жестокое обращение старосты Мироныча с крестьянами; даже то, как родная бабушка таскает за волосы девочек-крестьянок. Вместе с тем он научается высоко ставить своё дворянское происхождение и гордиться своими предками.

Кончина дедушки означает для Серёжи первое знакомство со смертью. Унаследовав дедовское имение, Багров-отец оставил службу в городе и, несмотря на возражения жены, перебрался с семьёй в сельский дом матери. В перспективе супруги Багровы ожидали получения ещё более крупного наследства от двоюродной сестры дедушки, бездетной вдовы Прасковьи Ивановны Куролесовой, которая жила за 400 вёрст от их деревни, за Волгой, в богатом селе Чурасово. Прасковья Ивановна, личность властная и самобытная, привязавшись к Серёжиной матери, стала настаивать на том, чтобы родственники проводили большую часть времени в её симбирской усадьбе, где мальчику было скучновато. Повесть заканчивается тем, что мать везёт Серёжу в Казань, где он (уже в следующей книге трилогии) поступит учиться в гимназию.

Документальная основа

Бытописательные произведения Аксакова представляют, по его собственному признанию, мемуары, или «воспроизведение в искусстве действительной истории моего детства»[3]. Они лишены элемента вымысла, «строго документированы, привязаны к реальной исторической обстановке, описывают реально существовавших лиц»[4]. Действие «Детских лет» распределено между городом Уфой, где расположен дом матери автора, и сетью имений его родственников по отцовской линии: Багрово, Парашино, Сергеевка, Старое Багрово, Чурасово.

Поскольку родственники Аксакова возражали против публичной огласки теневых сторон семейной жизни, ещё при работе над первой автобиографической книгой «Семейная хроника» автор изменил некоторые имена и фамилии (Аксаковы стали Багровыми, Куроедовы — Куролесовыми и т. п.), а также названия имений (Аксаково — на Багрово, Надеждино — на Парашино). В «Детских годах» он продолжил использование этого приёма, сочинив вступление, призванное дистанцировать автора от фигуры рассказчика.

Оценки и значение

Дореволюционные читатели высоко ценили «Детские годы Багрова-внука». И. С. Тургенев считал, что это «вещь положительно эпическая»[5]. Лев Толстой, слушавший авторское чтение отрывков из нового произведения зимой 1857 года, счёл их «прелестными». Вся книга показалась ему «лучше лучших мест» «Семейной хроники»[6]:

Равномерно сладкая поэзия природы разлита по всему, вследствие чего может казаться иногда скучным, но зато необыкновенно успокоительно и поразительно ясностью, верностью и пропорциональностью отражения.

Здесь слабее отзвуки сентиментализма[7], преодолено и былое подражение слогу Гоголя. Д. Мирский видел в этом произведении «шедевр повествовательного реализма», где воспроизводится повседневный ход провинциальной жизни, не перебиваемый необычайными происшествиями[8]:

Самая характерная, самая аксаковская из аксаковских книг. Именно тут больше всего проявились его прустовские черты. Это история мирного, бессобытийного детства, удивляющего только необыкновенной чувствительностью ребенка. Ближе, чем кто-либо из русских писателей, даже ближе, чем Толстой в «Войне и мире», он подошёл к постепенному, непрерывному изображению жизни, столь отличному от её драматического, событийного изображения, обычного у прежних романистов.

Примечания

Читать Детские годы Багрова внука онлайн (полностью и бесплатно)

В автобиографической книге автор показывает дворянско-крепостническую среду, в которой формировался характер Сережи Багрова, раскрывает влияние на мальчика родной природы, общения с ней.

Содержание:

  • К ЧИТАТЕЛЯМ 1

  • ВСТУПЛЕНИЕ 1

  • ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ 1

  • ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ 3

  • ДОРОГА ДО ПАРАШИНА 4

  • ПАРАШИНО 8

  • ДОРОГА ИЗ ПАРАШИНА В БАГРОВО 10

  • БАГРОВО 11

  • ПРЕБЫВАНИЕ В БАГРОВЕ БЕЗ ОТЦА И МАТЕРИ 14

  • ЗИМА В УФЕ 16

  • СЕРГЕЕВКА 21

  • ВОЗВРАЩЕНИЕ В УФУ К ГОРОДСКОЙ ЖИЗНИ 27

  • ЗИМНЯЯ ДОРОГА В БАГРОВО 29

  • БАГРОВО ЗИМОЙ 29

  • УФА 33

  • ПРИЕЗД НА ПОСТОЯННОЕ ЖИТЬЕ В БАГРОВО 37

  • ЧУРАСОВО 43

  • БАГРОВО ПОСЛЕ ЧУРАСОВА 49

  • ПЕРВАЯ ВЕСНА В ДЕРЕВНЕ 51

  • ЛЕТНЯЯ ПОЕЗДКА В ЧУРАСОВО 61

  • ОСЕННЯЯ ДОРОГА В БАГРОВО 67

  • ЖИЗНЬ В БАГРОВЕ ПОСЛЕ КОНЧИНЫ БАБУШКИ 69

  • ПРИЛОЖЕНИЕ 73

  • Примечания 78

Сергей Тимофеевич Аксаков
Детские годы Багрова-внука

Внучке моей

Ольге Григорьевне Аксаковой

К ЧИТАТЕЛЯМ

Я написал отрывки из «Семейной хроники» по рассказам семейства гг. Багровых, как известно моим благосклонным читателям. В эпилоге к пятому и последнему отрывку я простился с описанными мною личностями, не думая, чтобы мне когда-нибудь привелось говорить о них. Но человек часто думает ошибочно: внук Степана Михайлыча Багрова рассказал мне с большими подробностями историю своих детских годов; я записал его рассказы с возможною точностью, а как они служат продолжением «Семейной хроники», так счастливо обратившей на себя внимание читающей публики, и как рассказы эти представляют довольно полную историю дитяти, жизнь человека в детстве, детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных, новых впечатлений, — то я решился напечатать записанные мною рассказы. Желая, по возможности, передать живость изустного повествования, я везде говорю прямо от лица рассказчика. Прежние лица «Хроники» выходят опять на сцену, а старшие, то есть дедушка и бабушка, в продолжение рассказа оставляют ее навсегда… Снова поручаю моих Багровых благосклонному вниманию читателей.

С. Аксаков

ВСТУПЛЕНИЕ

Я сам не знаю, можно ли вполне верить всему тому, что сохранила моя память? Если я помню действительно случившиеся события, то это можно назвать воспоминаниями не только детства, но даже младенчества. Разумеется, я ничего не помню в связи, в непрерывной последовательности, но многие случаи живут в моей памяти до сих пор со всею яркостью красок, со всею живостью вчерашнего события. Будучи лет трех или четырех, я рассказывал окружающим меня, что помню, как отнимали меня от кормилицы… Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел. Я спорил и в доказательство приводил иногда такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли знать только я да моя кормилица или мать. Наводили справки, и часто оказывалось, что действительно дело было так и что рассказать мне о нем никто не мог. Но не всё, казавшееся мне виденным, видел я в самом деле; те же справки иногда доказывали, что многого я не мог видеть, а мог только слышать.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});

Итак, я стану рассказывать из доисторической, так сказать, эпохи моего детства только то, в действительности чего не могу сомневаться.

ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Самые первые предметы, уцелевшие на ветхой картине давно прошедшего, картине, сильно полинявшей в иных местах от времени и потока шестидесяти годов, предметы и образы, которые еще носятся в моей памяти, — кормилица, маленькая сестрица и мать; тогда они не имели для меня никакого определенного значенья и были только безыменными образами. Кормилица представляется мне сначала каким-то таинственным, почти невидимым существом. Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабоосвещенной комнаты, брал меня на руки, клал к груди… и мне становилось хорошо. Потом помню, что уже никто не являлся на мой крик и призывы, что мать, прижав меня к груди, напевая одни и те же слова успокоительной песни, бегала со мной по комнате до тех пор, пока я засыпал. Кормилица, страстно меня любившая, опять несколько раз является в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой смотрящая на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачущая надо мною. Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в Уфу рано поутру в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину. Помню, что она один раз приходила, а может быть и приезжала как-нибудь, с моей молочной сестрой, здоровой и краснощекой девочкой.

Сестрицу я любил сначала больше всех игрушек, больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется, мне этого не позволяли, и я плакал.

Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием. Ее образ неразрывно соединяется с моим существованьем, и потому он мало выдается в отрывочных картинах первого времени моего детства, хотя постоянно участвует в них.

Тут следует большой промежуток, то есть темное пятно или полинявшее место в картине давно минувшего, и я начинаю себя помнить уже очень больным, и не в начале болезни, которая тянулась с лишком полтора года, не в конце ее (когда я уже оправлялся), нет, именно помню себя в такой слабости, что каждую минуту опасались за мою жизнь. Один раз, рано утром, я проснулся или очнулся, и не узнаю, где я. Все было незнакомо мне: высокая, большая комната, голые стены из претолстых новых сосновых бревен, сильный смолистый запах; яркое, кажется летнее, солнце только что всходит и сквозь окно с правой стороны, поверх рединного полога, который был надо мною опущен, ярко отражается на противоположной стене… Подле меня тревожно спит, без подушек и нераздетая, моя мать. Как теперь, гляжу на черную ее косу, растрепавшуюся по худому и желтому ее лицу. Меня накануне перевезли в подгородную деревню Зубовку, верстах в десяти от Уфы. Видно, дорога и произведенный движением спокойный сон подкрепили меня; мне стало хорошо и весело, так что я несколько минут с любопытством и удовольствием рассматривал сквозь полог окружающие меня новые предметы. Я не умел поберечь сна бедной моей матери, тронул ее рукой и сказал: «Ах, какое солнышко! Как хорошо пахнет!» Мать вскочила, в испуге сначала, и потом обрадовалась, вслушавшись в мой крепкий голос и взглянув на мое посвежевшее лицо. Как она меня ласкала, какими называла именами, как радостно плакала… этого не расскажешь! Полог подняли; я попросил есть, меня покормили и дали мне выпить полрюмки старого рейнвейну, который, как думали тогда, один только и подкреплял меня. Рейнвейну налили мне из какой-то странной бутылки со сплюснутым, широким, круглым дном и длинною узенькою шейкою. С тех пор я не видывал таких бутылок. Потом, по просьбе моей, достали мне кусочки или висюльки сосновой смолы, которая везде по стенам и косякам топилась, капала, даже текла понемножку, застывая и засыхая на дороге и вися в воздухе маленькими сосульками, совершенно похожими своим наружным видом на обыкновенные ледяные сосульки. Я очень любил запах сосновой и еловой смолы, которую курили иногда в наших детских комнатах. Я понюхал, полюбовался, поиграл душистыми и прозрачными смоляными сосульками; они растаяли у меня в руках и склеили мои худые, длинные пальцы; мать вымыла мне руки, вытерла их насухо, и я стал дремать… Предметы начали мешаться в моих глазах; мне казалось, что мы едем в карете, что мне хотят дать лекарство и я не хочу принимать его, что вместо матери стоит подле меня нянька Агафья или кормилица… Как заснул я и что было после — ничего не помню.

Читать книгу Детские годы Багрова-внука

К ЧИТАТЕЛЯМ

Я написал отрывки из «Семейной хроники»[1] по рассказам семейства гг. Багровых, как известно моим благосклонным читателям. В эпилоге к пятому и последнему отрывку я простился с описанными мною личностями, не думая, чтобы мне когда-нибудь привелось говорить о них. Но человек часто думает ошибочно: внук Степана Михайлыча Багрова рассказал мне с большими подробностями историю своих детских годов; я записал его рассказы с возможною точностью, а как они служат продолжением «Семейной хроники», так счастливо обратившей на себя внимание читающей публики, и как рассказы эти представляют довольно полную историю дитяти, жизнь человека в детстве, детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных, новых впечатлений, – то я решился напечатать записанные мною рассказы. Желая, по возможности, передать живость изустного повествования, я везде говорю прямо от лица рассказчика. Прежние лица «Хроники» выходят опять на сцену, а старшие, то есть дедушка и бабушка, в продолжение рассказа оставляют ее навсегда… Снова поручаю моих Багровых благосклонному вниманию читателей.

С.Аксаков

ВСТУПЛЕНИЕ

Я сам не знаю, ли вполне верить всему тому, что сохранила моя память? Если я помню действительно случившиеся события, то это назвать воспоминаниями не только детства, но даже младенчества. Разумеется, я ничего не помню в связи, в непрерывной последовательности, но многие случаи живут в моей памяти до сих пор со всею яркостью красок, со всею живостью вчерашнего события. Будучи лет трех или четырех, я рассказывал окружающим меня, что помню, как отнимали меня от кормилицы… Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел. Я спорил и в доказательство приводил иногда такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли знать только я да моя кормилица или мать. Наводили справки, и часто оказывалось, что действительно дело было так и что рассказать мне о нем никто не мог. Но не все, казавшееся мне виденным, видел я в самом деле; те же справки иногда доказывали, что многого я не мог видеть, а мог только слышать.

Итак, я стану рассказывать из доисторической, так сказать, эпохи моего детства только то, в действительности чего не могу сомневаться.

ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Самые первые предметы, уцелевшие на ветхой картине давно прошедшего, картине, сильно полинявшей в иных местах от времени и потока шестидесяти годов, предметы и образы, которые еще носятся в моей памяти, – кормилица, маленькая сестрица и мать; тогда они не имели для меня никакого определенного значенья и были только безыменными образами. Кормилица представляется мне сначала каким-то таинственным, почти невидимым существом. Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабоосвещенной комнаты, брал меня на руки, клал к груди… и мне становилось хорошо. Потом помню, что уже никто не являлся на мой крик и призывы, что мать, прижав меня к груди, напевая одни и те же слова успокоительной песни, бегала со мной по комнате до тех пор, пока я засыпал. Кормилица, страстно меня любившая, опять несколько раз является в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой смотрящая на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачущая надо мною. Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в Уфу рано поутру в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину. Помню, что она один раз приходила, а может быть и приезжала как-нибудь, с моей молочной сестрой, здоровой и краснощекой девочкой.

Сестрицу я любил сначала больше всех игрушек, больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется, мне этого не позволяли, и я плакал. Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием. Ее образ неразрывно соединяется с моим существованьем, и потому он мало выдается в отрывочных картинах первого времени моего детства, хотя постоянно участвует в них.

Тут следует большой промежуток, то есть темное пятно или полинявшее место в картине давно минувшего, и я начинаю себя помнить уже очень больным, и не в начале болезни, которая тянулась с лишком полтора года, не в конце ее (когда я уже оправлялся), нет, именно помню себя в такой слабости, что каждую минуту опасались за мою жизнь. Один раз, рано утром, я проснулся или очнулся, и не узнаю, где я. Все было незнакомо мне: высокая, большая комната, голые стены из претолстых новых сосновых бревен, сильный смолистый запах; яркое, кажется летнее, солнце только что всходит и сквозь окно с правой стороны, поверх рединного полога,[2] который был надо мною опущен, ярко отражается на противоположной стене… Подле меня тревожно спит, без подушек и нераздетая, моя мать. Как теперь, гляжу на черную ее косу, растрепавшуюся по худому и желтому ее лицу. Меня накануне перевезли в подгородную деревню Зубовку, верстах в десяти от Уфы. Видно, дорога и произведенный движением спокойный сон подкрепили меня; мне стало хорошо и весело, так что я несколько минут с любопытством и удовольствием рассматривал сквозь полог окружающие меня новые предметы. Я не умел поберечь сна бедной моей матери, тронул ее рукой и сказал: «Ах, какое солнышко! Как хорошо пахнет!» Мать вскочила, в испуге сначала, и потом обрадовалась, вслушавшись в мой крепкий голос и взглянув на мое посвежевшее лицо. Как она меня ласкала, какими называла именами, как радостно плакала… этого не расскажешь! Полог подняли; я попросил есть, меня покормили и дали мне выпить полрюмки старого рейнвейну,[3] который, как думали тогда, один только и подкреплял меня. Рейнвейну налили мне из какой-то странной бутылки со сплюснутым, широким, круглым дном и длинною узенькою шейкою. С тех пор я не видывал таких бутылок. Потом, по просьбе моей, достали мне кусочки или висюльки сосновой смолы, которая везде по стенам и косякам топилась, капала, даже текла понемножку, застывая и засыхая на дороге и вися в воздухе маленькими сосульками, совершенно похожими своим наружным видом на обыкновенные ледяные сосульки. Я очень любил запах сосновой и еловой смолы, которую курили иногда в наших детских комнатах. Я понюхал, полюбовался, поиграл душистыми и прозрачными смоляными сосульками; они растаяли у меня в руках и склеили мои худые, длинные пальцы; мать вымыла мне руки, вытерла их насухо, и я стал дремать…

Предметы начали мешаться в моих глазах; мне казалось, что мы едем в карете, что мне хотят дать лекарство и я не хочу принимать его, что вместо матери стоит подле меня нянька Агафья или кормилица… Как заснул я и что было после – ничего не помню.

Часто припоминаю я себя в карете, даже не всегда запряженной лошадьми, не всегда в дороге. Очень помню, что мать, а иногда нянька держит меня на руках, одетого очень тепло, что мы сидим в карете, стоящей в сарае, а иногда вывезенной на двор; что я хнычу, повторяя слабым голосом: «Супу, супу», которого мне давали понемножку, несмотря на болезненный, мучительный голод, сменявшийся иногда совершенным отвращеньем от пищи. Мне сказывали, что в карете я плакал менее и вообще был гораздо спокойнее. Кажется, господа доктора в самом начале болезни дурно лечили меня и наконец залечили почти до смерти, доведя до совершенного ослабления пищеварительные органы; а может быть, что мнительность, излишние опасения страстной матери, беспрестанная перемена лекарств были причиною отчаянного положения, в котором я находился.

Я иногда лежал в забытьи, в каком-то среднем состоянии между сном и обмороком; пульс почти переставал биться, дыханье было так слабо, что прикладывали зеркало к губам моим, чтобы узнать, жив ли я; но я помню многое, что делали со мной в то время и что говорили около меня, предполагая, что я уже ничего не вижу, не слышу и не понимаю, – что я умираю. Доктора и все окружающие давно осудили меня на смерть: доктора – по несомненным медицинским признакам, а окружающие – по несомненным дурным приметам, неосновательность и ложность которых оказались на мне весьма убедительно. Страданий матери моей описать невозможно, но восторженное присутствие духа и надежда спасти свое дитя никогда ее не оставляли.

«Матушка Софья Николаевна, – не один раз говорила, как я сам слышал, преданная ей душою дальняя родственница Чепрунова, – перестань ты мучить свое дитя; ведь уж и доктора и священник сказали тебе, что он не жилец. Покорись воле божией: положи дитя под образа, затепли свечку и дай его ангельской душеньке выйти с покоем из тела. Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь…» Но с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что, покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все, что может, для моего спасенья, – и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а если и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем – и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время. Так бывало не один раз. Я даже мог заниматься своими игрушками, которые расставляли подле меня на маленьком столике; разумеется, все это делал я, лежа в кроватке, потому что едва шевелил своими пальцами.

Но самое главное мое удовольствие состояло в том, что приносили ко мне мою милую сестрицу, давали поцеловать, погладить по головке, а потом нянька садилась с нею против меня, и я подолгу смотрел на сестру, указывая то на одну, то на другую мою игрушку и приказывая подавать их сестрице. Заметив, что дорога мне как будто полезна, мать ездила со мной беспрестанно: то в подгородные деревушки своих братьев, то к знакомым помещикам; один раз, не знаю куда, сделали мы большое путешествие; отец был с нами. Дорогой, довольно рано поутру, почувствовал я себя так дурно, так я ослабел, что принуждены были остановиться; вынесли меня из кареты, постлали постель в высокой траве лесной поляны, в тени дерев, и положили почти безжизненного. Я все видел и понимал, что около меня делали. Слышал, как плакал отец и утешал отчаянную мать, как горячо она молилась, подняв руки к небу. Я все слышал и видел явственно и не мог сказать ни одного слова, не мог пошевелиться – и вдруг точно проснулся и почувствовал себя лучше, крепче обыкновенного. Лес, тень, цветы, ароматный воздух мне так понравились, что я упросил не трогать меня с места. Так и простояли мы тут до вечера. Лошадей выпрягли и пустили на траву близехонько от меня, и мне это было приятно. Где-то нашли родниковую воду; я слышал, как толковали об этом; развели огонь, пили чай, а мне дали выпить отвратительной римской ромашки с рейнвейном, приготовили кушанье, обедали, и все отдыхали, даже мать моя спала долго. Я не спал, но чувствовал необыкновенную бодрость и какое-то внутреннее удовольствие и спокойствие, или, вернее сказать, я не понимал, что чувствовал, но мне было хорошо. Уже довольно поздно вечером, несмотря на мои просьбы и слезы, положили меня в карету и перевезли в ближайшую на дороге татарскую деревню, где и ночевали. На другой день поутру я чувствовал себя также свежее и лучше против обыкновенного. Когда мы воротились в город, моя мать, видя, что я стал немножко покрепче, и сообразя, что я уже с неделю не принимал обыкновенных микстур и порошков, помолилась богу и решилась оставить уфимских докторов, а принялась лечить меня по домашнему лечебнику Бухана. Мне становилось час от часу лучше, и через несколько месяцев я был уже почти здоров; но все это время, от кормежки на лесной поляне до настоящего выздоровления, почти совершенно изгладилось из моей памяти. Впрочем, одно происшествие я помню довольно ясно; оно случилось, по уверению меня окружающих, в самой средине моего выздоровления…

Чувство жалости ко всему страдающему доходило во мне, в первое время моего выздоровления, до болезненного излишества. Прежде всего это чувство обратилось на мою маленькую сестрицу: я не мог видеть и слышать ее слез или крика и сейчас начинал сам плакать; она же была в это время нездорова.

Сначала мать приказала было перевести ее в другую комнату; но я, заметив это, пришел в такое волнение и тоску, как мне после говорили, что поспешили возвратить мне мою сестрицу. Медленно поправляясь, я не скоро начал ходить и сначала целые дни, лежа в своей кроватке и посадив к себе сестру, забавлял ее разными игрушками или показываньем картинок. Игрушки у нас были самые простые: небольшие гладкие шарики или кусочки дерева, которые мы называли чурочками; я строил из них какие-то клетки, а моя подруга любила разрушать их, махнув своей ручонкой. Потом начал я бродить и сидеть на окошке, растворенном прямо в сад. Всякая птичка, даже воробей, привлекала мое вниманье и доставляла мне большое удовольствие. Мать, которая все свободное время от посещенья гостей и хозяйственных забот проводила около меня, сейчас достала мне клетку с птичками и пару ручных голубей, которые ночевали под моей кроваткой. Мне рассказывали, что я пришел от них в такое восхищение и так его выражал, что нельзя было смотреть равнодушно на мою радость. Один раз, сидя на окошке (с этой минуты я все уже твердо помню), услышал я какой-то жалобный визг в саду; мать тоже его услышала, и когда я стал просить, чтобы послали посмотреть, кто это плачет, что «верно, кому-нибудь больно», – мать послала девушку, и та через несколько минут принесла в своих пригоршнях крошечного, еще слепого, щеночка, который, весь дрожа и не твердо опираясь на свои кривые лапки, тыкаясь во все стороны головой, жалобно визжал, или скучал, как выражалась моя нянька. Мне стало так его жаль, что я взял этого щеночка и закутал его своим платьем. Мать приказала принести на блюдечке тепленького молочка, и после многих попыток, толкая рыльцем слепого кутенка в молоко, выучили его лакать. С этих пор щенок по целым часам со мной не расставался; кормить его по нескольку раз в день сделалось моей любимой забавой; его назвали Суркой, он сделался потом небольшой дворняжкой и жил у нас семнадцать лет, разумеется уже не в комнате, а на дворе, сохраняя всегда необыкновенную привязанность ко мне и к моей матери.

Выздоровленье мое считалось чудом, по признанию самих докторов. Мать приписывала его, во-первых, бесконечному милосердию божию, а во-вторых, лечебнику Бухана. Бухан получил титло моего спасителя, и мать приучила меня в детстве молиться богу за упокой его души при утренней и вечерней молитве. Впоследствии она где-то достала гравированный портрет Бухана, и четыре стиха, напечатанные под его портретом на французском языке, были кем-то переведены русскими стихами, написаны красиво на бумажке и наклеены сверх французских. Все это, к сожалению, давно исчезло без следа.

Я приписываю мое спасение, кроме первой вышеприведенной причины, без которой ничто совершиться не могло, – неусыпному уходу, неослабному попечению, безграничному вниманию матери и дороге, то есть движению и воздуху. Вниманье и попеченье было вот какое: постоянно нуждаясь в деньгах, перебиваясь, как говорится, с копейки на копейку, моя мать доставала старый рейнвейн в Казани, почти за пятьсот верст, через старинного приятеля своего покойного отца, кажется, доктора Рейслейна, за вино платилась неслыханная тогда цена, и я пил его понемногу, несколько раз в день. В городе Уфе не было тогда так называемых французских белых хлебов – и каждую неделю, то есть каждую почту, щедро вознаграждаемый почтальон привозил из той же Казани по три белых хлеба. Я сказал об этом для примера; точно то же соблюдалось во всем. Моя мать не давала потухнуть во мне догоравшему светильнику жизни: едва он начинал угасать, она питала его магнетическим излиянием собственной жизни, собственного дыханья. Прочла ли она об этом в какой-нибудь книге или сказал доктор – не знаю. Чудное целительное действие дороги не подлежит сомнению. Я знал многих людей, от которых отступались доктора, обязанных ей своим выздоровлением. Я считаю также, что двенадцатичасовое лежанье в траве на лесной поляне дало первый благотворный толчок моему расслабленному телесному организму. Не один раз я слышал от матери, что именно с этого времени сделалась маленькая перемена к лучшему.

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

После моего выздоровления я начинаю помнить себя уже дитятей, не крепким и резвым, каким я сделался впоследствии, но тихим, кротким, необыкновенно жалостливым, большим трусом и в то же время беспрестанно, хотя медленно, уже читающим детскую книжку с картинками, под названием «Зеркало добродетели». Как и когда я выучился читать, кто меня учил и по

Сергей Аксаков — Детские годы Багрова-внука » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

«Есть у меня заветная дума, которая давно и день и ночь меня занимает… Я желаю написать такую книгу… какой не бывало в литературе» – так написал однажды Сергей Тимофеевич Аксаков во время создания своей знаменитой книги «Детские годы Багрова-внука». Аксаков задумал книгу, которой еще тогда не было ни в русской, ни в мировой литературе. Задача состояла в том, чтобы создать «историю ребенка» и чтобы это была книга для детей и для взрослых. Блестяще справился автор с этой задачей, книга была высоко оценена современниками и завоевала любовь читателей всех возрастов.

Сергей Тимофеевич Аксаков

Детские годы Багрова-внука

Я написал отрывки из «Семейной хроники»[1] по рассказам семейства гг. Багровых, как известно моим благосклонным читателям. В эпилоге к пятому и последнему отрывку я простился с описанными мною личностями, не думая, чтобы мне когда-нибудь привелось говорить о них. Но человек часто думает ошибочно: внук Степана Михайлыча Багрова рассказал мне с большими подробностями историю своих детских годов; я записал его рассказы с возможною точностью, а как они служат продолжением «Семейной хроники», так счастливо обратившей на себя внимание читающей публики, и как рассказы эти представляют довольно полную историю дитяти, жизнь человека в детстве, детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных, новых впечатлений, – то я решился напечатать записанные мною рассказы. Желая, по возможности, передать живость изустного повествования, я везде говорю прямо от лица рассказчика. Прежние лица «Хроники» выходят опять на сцену, а старшие, то есть дедушка и бабушка, в продолжение рассказа оставляют ее навсегда… Снова поручаю моих Багровых благосклонному вниманию читателей.

С.Аксаков

Я сам не знаю, ли вполне верить всему тому, что сохранила моя память? Если я помню действительно случившиеся события, то это назвать воспоминаниями не только детства, но даже младенчества. Разумеется, я ничего не помню в связи, в непрерывной последовательности, но многие случаи живут в моей памяти до сих пор со всею яркостью красок, со всею живостью вчерашнего события. Будучи лет трех или четырех, я рассказывал окружающим меня, что помню, как отнимали меня от кормилицы… Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел. Я спорил и в доказательство приводил иногда такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли знать только я да моя кормилица или мать. Наводили справки, и часто оказывалось, что действительно дело было так и что рассказать мне о нем никто не мог. Но не все, казавшееся мне виденным, видел я в самом деле; те же справки иногда доказывали, что многого я не мог видеть, а мог только слышать.

Итак, я стану рассказывать из доисторической, так сказать, эпохи моего детства только то, в действительности чего не могу сомневаться.

ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Самые первые предметы, уцелевшие на ветхой картине давно прошедшего, картине, сильно полинявшей в иных местах от времени и потока шестидесяти годов, предметы и образы, которые еще носятся в моей памяти, – кормилица, маленькая сестрица и мать; тогда они не имели для меня никакого определенного значенья и были только безыменными образами. Кормилица представляется мне сначала каким-то таинственным, почти невидимым существом. Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабоосвещенной комнаты, брал меня на руки, клал к груди… и мне становилось хорошо. Потом помню, что уже никто не являлся на мой крик и призывы, что мать, прижав меня к груди, напевая одни и те же слова успокоительной песни, бегала со мной по комнате до тех пор, пока я засыпал. Кормилица, страстно меня любившая, опять несколько раз является в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой смотрящая на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачущая надо мною. Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в Уфу рано поутру в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину. Помню, что она один раз приходила, а может быть и приезжала как-нибудь, с моей молочной сестрой, здоровой и краснощекой девочкой.

Сестрицу я любил сначала больше всех игрушек, больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется, мне этого не позволяли, и я плакал. Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием. Ее образ неразрывно соединяется с моим существованьем, и потому он мало выдается в отрывочных картинах первого времени моего детства, хотя постоянно участвует в них.

Тут следует большой промежуток, то есть темное пятно или полинявшее место в картине давно минувшего, и я начинаю себя помнить уже очень больным, и не в начале болезни, которая тянулась с лишком полтора года, не в конце ее (когда я уже оправлялся), нет, именно помню себя в такой слабости, что каждую минуту опасались за мою жизнь. Один раз, рано утром, я проснулся или очнулся, и не узнаю, где я. Все было незнакомо мне: высокая, большая комната, голые стены из претолстых новых сосновых бревен, сильный смолистый запах; яркое, кажется летнее, солнце только что всходит и сквозь окно с правой стороны, поверх рединного полога,[2] который был надо мною опущен, ярко отражается на противоположной стене… Подле меня тревожно спит, без подушек и нераздетая, моя мать. Как теперь, гляжу на черную ее косу, растрепавшуюся по худому и желтому ее лицу. Меня накануне перевезли в подгородную деревню Зубовку, верстах в десяти от Уфы. Видно, дорога и произведенный движением спокойный сон подкрепили меня; мне стало хорошо и весело, так что я несколько минут с любопытством и удовольствием рассматривал сквозь полог окружающие меня новые предметы. Я не умел поберечь сна бедной моей матери, тронул ее рукой и сказал: «Ах, какое солнышко! Как хорошо пахнет!» Мать вскочила, в испуге сначала, и потом обрадовалась, вслушавшись в мой крепкий голос и взглянув на мое посвежевшее лицо. Как она меня ласкала, какими называла именами, как радостно плакала… этого не расскажешь! Полог подняли; я попросил есть, меня покормили и дали мне выпить полрюмки старого рейнвейну,[3] который, как думали тогда, один только и подкреплял меня. Рейнвейну налили мне из какой-то странной бутылки со сплюснутым, широким, круглым дном и длинною узенькою шейкою. С тех пор я не видывал таких бутылок. Потом, по просьбе моей, достали мне кусочки или висюльки сосновой смолы, которая везде по стенам и косякам топилась, капала, даже текла понемножку, застывая и засыхая на дороге и вися в воздухе маленькими сосульками, совершенно похожими своим наружным видом на обыкновенные ледяные сосульки. Я очень любил запах сосновой и еловой смолы, которую курили иногда в наших детских комнатах. Я понюхал, полюбовался, поиграл душистыми и прозрачными смоляными сосульками; они растаяли у меня в руках и склеили мои худые, длинные пальцы; мать вымыла мне руки, вытерла их насухо, и я стал дремать…

Предметы начали мешаться в моих глазах; мне казалось, что мы едем в карете, что мне хотят дать лекарство и я не хочу принимать его, что вместо матери стоит подле меня нянька Агафья или кормилица… Как заснул я и что было после – ничего не помню.

Часто припоминаю я себя в карете, даже не всегда запряженной лошадьми, не всегда в дороге. Очень помню, что мать, а иногда нянька держит меня на руках, одетого очень тепло, что мы сидим в карете, стоящей в сарае, а иногда вывезенной на двор; что я хнычу, повторяя слабым голосом: «Супу, супу», которого мне давали понемножку, несмотря на болезненный, мучительный голод, сменявшийся иногда совершенным отвращеньем от пищи. Мне сказывали, что в карете я плакал менее и вообще был гораздо спокойнее. Кажется, господа доктора в самом начале болезни дурно лечили меня и наконец залечили почти до смерти, доведя до совершенного ослабления пищеварительные органы; а может быть, что мнительность, излишние опасения страстной матери, беспрестанная перемена лекарств были причиною отчаянного положения, в котором я находился.

Я иногда лежал в забытьи, в каком-то среднем состоянии между сном и обмороком; пульс почти переставал биться, дыханье было так слабо, что прикладывали зеркало к губам моим, чтобы узнать, жив ли я; но я помню многое, что делали со мной в то время и что говорили около меня, предполагая, что я уже ничего не вижу, не слышу и не понимаю, – что я умираю. Доктора и все окружающие давно осудили меня на смерть: доктора – по несомненным медицинским признакам, а окружающие – по несомненным дурным приметам, неосновательность и ложность которых оказались на мне весьма убедительно. Страданий матери моей описать невозможно, но восторженное присутствие духа и надежда спасти свое дитя никогда ее не оставляли.

«Матушка Софья Николаевна, – не один раз говорила, как я сам слышал, преданная ей душою дальняя родственница Чепрунова, – перестань ты мучить свое дитя; ведь уж и доктора и священник сказали тебе, что он не жилец. Покорись воле божией: положи дитя под образа, затепли свечку и дай его ангельской душеньке выйти с покоем из тела. Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь…» Но с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что, покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все, что может, для моего спасенья, – и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а если и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем – и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время. Так бывало не один раз. Я даже мог заниматься своими игрушками, которые расставляли подле меня на маленьком столике; разумеется, все это делал я, лежа в кроватке, потому что едва шевелил своими пальцами.

краткое содержание, главные герои, жанр :: SYL.ru

«Детские годы Багрова-внука» — автобиографическое произведение Сергея Аксакова. В этой книге писатель повествует о своем детстве, проведенном на Южном Урале. Первые книги, прочитанные будущим писателем, первые радости и горести — обо всём этом рассказано в произведении «Детские годы Багрова-внука». Краткое содержание романа изложено в статье.

Об авторе

Очень мало вымысла в книге «Детские годы Багрова-внука». Краткое содержание раннего периода биографии писателя почти полностью соответствует сжатому изложению этого художественного произведения. Правда, в романе, конечно, отражены не только события, но и эмоции, чувства будущего прозаика.

Нередко повестью называют книгу «Детские годы Багрова- внука». Жанр этого произведения — воспитательный роман. Впрочем, назвать «Детские годы» Аксакова повестью не такая уж грубая ошибка.

Это произведение заняло в истории русской словесности важное место. Не имеет значения, роман это или повесть. «Детские годы Багрова-внука» получили восторженный прием как у читателей, так и у критиков. Последние подчеркивали новизну формы, а также вклад, который внёс Аксаков в развитие русской жанровой прозы. Этот писатель, наряду с Николаем Гоголем и Иваном Тургеневым, согласно словам Льва Толстого, ещё раз доказал, что русская художественная мысль способна находить новые формы и не всегда укладывается в традиционные жанровые рамки.

Автор воспитательного романа «Детские годы Багрова-внука», краткое содержание которого изложено ниже, родился в 1791 году. Родным городом его была Уфа. Отец будущего писателя служил прокурором земского суда. Мать была женщиной умной, властной. Дочь генерал-губернатора Уфимского наместничества провела детство и юность среди чиновников и получила неплохое по тем временам образование.

Детство Сергея Аксакова прошло в родовом имении, расположенном в Оренбургской губернии. Название произведения, о котором речь идет в сегодняшней статье, появилось не случайно. Дед будущего писателя оказал огромное влияние на формирование мировоззрения своего внука.

История написания

Над автобиографической трилогией Аксаков начал работать в сороковые годы. «Семейные хроники» сперва публиковались частично. Первый отрывок появился в 1846 году на страницах литературного журнала «Москвитянин», а затем регулярно опубликовались следующие части автобиографического произведения. Заключительной частью стали «Воспоминания». Второй и самой известной — «Детские годы Багрова-внука».

Краткое содержание сказки «Аленький цветочек» известно каждому с ранних лет. Но все ли знают о том, что русская история красавицы и чудовища впервые появилась именно в составе романа, повествующего о детстве писателя? Сказку поведала одна из героинь — ключница Пелагея. В дальнейшем «Аленький цветочек» не раз выходил в печать отдельно, а затем и стал наиболее издаваемым произведением Сергея Аксакова.

Ранние воспоминания

О чем рассказано в романе «Детские годы Багрова-внука»? Сюжета в этом произведении как такового нет. Это собрание воспоминаний, в первых главах книги довольно ранних, относящихся чуть ли не к младенчеству героя.

Из памяти человека нередко всплывают картины, которые он, казалось бы, не может помнить. Это происходит и с персонажем Аксакова. Он уверяет родных в том, например, что хорошо помнит момент расставания с кормилицей. Родители не верят ему, полагая, что всё это когда-то он слышал от матери или от той же кормилицы, а затем принял за собственные воспоминания. Всё же в книге «Детские годы Багрова-внука» Аксаков в предисловии предупреждает, что всё рассказанное — не вымысел, а факты, в которых не стоит сомневаться.

Болезнь

Ранние воспоминания героя связаны с тяжелым недугом. Серёжа в детстве часто хворал, а однажды родители едва не потеряли его. На протяжении долгой болезни матери — Софье Николаевне — не раз говорили родственники о том, что следует смириться со скорой смертью ребенка. Но подобные высказывания женщина воспринимала в штыки. Она по-прежнему делала всё, того чтобы избавить сына от болезни, и действия ее казались окружающим нередко бессмысленным.

Родители Сережи решили, что его выздоровлению способствуют долгие путешествия. Но однажды, во время одной из поездок, мальчику стало так плохо, что пришлось сделать остановку. Его положили на высокую траву, где он пролежал несколько часов. А после этого путешествия мальчик выздоровел. Как уже было сказано, автобиографическим произведением является роман «Детские годы Багрова-внука». Аксаков, как и его герой, в детстве очень сильно болел и выжил, возможно, благодаря любви и заботе матери.

Первая прочитанная книга

Герой читать научился так рано, что и не помнил, когда впервые в его руках оказалась книга. После болезни он стал довольно восприимчивым, нервным мальчиком. Единственным занятием, которое привносило в его душу спокойствие, стало чтение. Первой книгой — та, что подарил ему сосед Аничков. Называлась она «Детское чтение для сердца и разума». Это была единственная его книга, и вскоре он ее выучил наизусть.

Первое расставание с родителями Серёже пришлось пережить в возрасте четырех лет. Мать решила, что заболела чахоткой, а потому вместе с отцом отправилась в Оренбург к известному доктору. Детей же они отвезли в Багрово. Несколько месяцев пришлось Серёже и его сестре провести вдали от родного дома.

Багрово

Дед, как уже было сказано, оказал на будущего писателя огромное влияние. Однако далеко не приятные воспоминания оставил он в памяти центрального персонажа романа «Детские годы Багрова-внука». Главные герои в произведении показаны глазами маленького мальчика. Он безумно любит свою мать, уважает отца, но его пугают родственники, с которыми он вынужден находиться в одном доме в течение нескольких месяцев.

Дед оказался довольно противоречивым человеком. Иногда подолгу беседовал с Серёжей и его сестрой, но порой бывал угрюм и молчалив. Кроме того, мальчик однажды стал свидетелем неприятной сцены: старик неистово топал ногами и громко сквернословил. Чем был вызван этот гнев, мальчик не знал, но относился к дедушке с недоверием.

Среди взрослых отношения были далеко не простыми. Мать мальчика недолюбливали в семье родителей его отца. Считали ее высокомерной, заносчивой, а самого Серёжу — «маменькиным сынком». Однажды в Багрово приехали двоюродные сестры, и мальчик окончательно осознал, что к нему и его сестре в этом доме относятся отнюдь не благосклонно. Эти девочки были здесь «свои», они были окружены любовью, лаской, им даже чай делали слаще.

Снова в Уфе

В отличие от родственников отца, братья матери произвели на Серёжу положительное впечатление. Он познакомился с ними по возвращении домой. Сергей и Александр несли военную службу в драгунском полку. На несколько месяцев они приехали в отпуск, с первого взгляда мальчик полюбил их обоих. Они были красивые, молодые, ласковые и весёлые, а главное, много интересного рассказывали своему племяннику. О том, что такое поэзия, Сережа узнал именно от них.

Мальчик был счастлив снова окунуться в привычную среду. В доме деда к детям в последние недели их пребывания стали относиться более ласково. Но всё же они, а прежде всего Серёжа, были рады возвращению в уфимский дом.

Семья Серёжи жила сравнительно небогато. Тем не менее именно в доме его родителей проводились незабываемые праздники. Мать собственноручно готовила миндальное печенье, и наблюдать за этим процессом было одним из излюбленных занятий мальчика. Он с нетерпением ждал появления этого лакомства на праздничном столе, в первую очередь потому, что ему приятно было слушать похвалы, которые произносились в адрес Софьи Николаевны.

Первый учитель

Братья матери, впрочем, имели и прямое отношение к одному из неприятных событий в детстве главного героя. Узнав о том, что мальчик не умеет писать, они принялись его жестоко дразнить, в результате тот набросился на них с кулаками. Серёжа был наказан, провел несколько часов в углу. А затем так распереживался, что снова заболел.

Вся эта история, конечно, закончилась всеобщим примирением. А после выздоровления Сереже родители наняли учителя, который и начал ему давать уроки письма. Но и здесь не обошлось без неприятных открытий. Однажды мальчик отправился в училище, где трудился педагог. Дома учитель был с Серёжей довольно ласков. В учебном же заведении этот человек обращался со своими подопечными весьма жестоко.

Сергеевская пустошь

Так отец мальчика назвал приобретённые земли. Серёжа, конечно, этим очень гордился, а вскоре узнал о том, что предстоящее лето они проведут в новой деревне. От отца он унаследовал любовь к природе. Его не огорчал в Сергеевке недостроенный, необжитой дом, но весьма радовало участие в оружейной охоте, вид живописного озера Киишки и прочие детали сельского быта.

После деревенской жизни Сережина любовь к уфимскому дому прошла. Отныне здесь его радовала лишь возможность часами предаваться чтению. По возвращении из деревни мальчик услышал о свершившимся событии, которое впоследствии получило в истории России немалое значение, — о смерти Екатерины II и восхождении на престол Павла.

Снова в Багрове

Однажды пришла весть о болезни дедушки. Семья снова отправляется в путь. Сережа успел проститься с дедушкой, но тот уже был не в силах разговаривать. Старик не плакал и не кричал — он был парализован. Мальчика неприятно удивило поведение родни. Тетки падали в ноги отцу Серёже — как новому хозяину. За столом все громко рыдали, словно напоказ, но при этом ели с большим аппетитом.

Последние годы детства

После того как отец Сережи стал владельцем Багрова, он ушёл в отставку. Вся семья переехала в деревню, которая когда-то так не понравилась Серёже. Главный герой отличается необыкновенной наблюдательностью, способностью к состраданию — всем тем, что, пожалуй, впоследствии помогло и Аксакову стать одним из величайших русских писателей.

Его герой Серёжа — типичный представитель помещичьего рода. В первые дни жизни в Багрово он испытывает сострадание по отношению к бабушке, не так давно утратившей мужа. Но вскоре он видит, как она жестоко обращается с дворовыми. Рукоприкладство было составляющей помещичьего быта, этим тогда никого нельзя было удивить. Сергей отличался удивительной четкостью и способностью формировать собственное, независимое ни от кого мнение. Жестокость по отношению к дворовым, которую так часто проявляла бабушка, отвратила мальчика от неё.

В Багрово Серёжа впервые оценил красоту зимнего пейзажа. Именно здесь он узнал о том, что такое настоящая весна. В деревне, которая досталась его отцу от деда, он услышал сказку о дочери купца, которая за свои мечты об аленьком цветочке однажды поплатилась свободой. В родовом имении прошли последние детские годы Багрова-внука. А затем наступил новый период его жизни — поступление в гимназию, свежие впечатления, новые знакомые, словом, отрочество…

Читать книгу «Детские годы Багрова-внука» онлайн полностью — Сергей Аксаков — MyBook.


Становление человека

Замысел книги для детей возник у Сергея Тимофеевича Аксакова в 1854 году. В шуточном стихотворении, написанном на день рождения внучки, он обещает ей прислать через год свою книжку «про весну младую, про цветы полей, про малюток пташек… про лесного Мишку». Но проходит два года, и Сергей Тимофеевич сообщает Оле: «… дай Бог, чтобы к будущему дню твоего рождения она была готова. Да и книжка выходит совсем не такая, какую я обещал тебе». Она явно перерастала начальный замысел: изменились и содержание ее, и цель, и объем.

«Детские годы Багрова-внука» – так озаглавил Аксаков свое произведение – появились на страницах журнала «Русская беседа» в отрывках, а через год, в 1858 году, отдельной книгой. За два года до этого Аксаков напечатал «Воспоминания», где рассказал о своем отрочестве и своей юности, которые прошли в Казанской гимназии и университете. «Воспоминания» были изданы вместе с «Семейной хроникой» – хроникой жизни старшего поколения Багровых. Все журналы, отмечал Н. А. Добролюбов, «полны были восторженными похвалами художественному таланту г. Аксакова, обнаруженному им в «Семейной хронике». Авторитет С. Т. Аксакова установился с тех пор незыблемо. Его некоторые поставили главою современной русской литературы». И теперь, когда появились «Детские годы Багрова-внука», жизнь главного героя всех трех книг обрела недостающее хронологическое звено, и образовалась художественно-автобиографическая трилогия. В истории русской литературы она встала рядом – даже хронологически – с «Детством», «Отрочеством» и «Юностью» Льва Толстого.

К тому времени Сергею Тимофеевичу было далеко за шестьдесят. Почему же так поздно начинается его творческая биография, биография писателя-реалиста? И это тем более удивительно, что все в нем обещало куда более ранний писательский дебют. Но должны были пройти десятилетия, прежде чем Аксаков твердо и окончательно оценил своеобразие возможностей, заложенных в природе его таланта. Сравнивая себя с теми писателями, которые обладают талантом «чистого» вымысла, Аксаков убеждается: «Заменить… действительность вымыслом я не в состоянии. Я пробовал несколько раз писать вымышленные происшествия и вымышленных людей. Выходила совершенная дрянь, и мне самому становилось смешно… Я только передатчик и простой рассказчик: изобретения у меня на волос нет… Я ничего не могу выдумать: к выдуманному у меня не лежит душа, я не могу принимать в нем живого участия».

Долгая жизнь, предшествующая началу работы над трилогией, жизнь, тесно связанная с литературой, подводит Аксакова и еще к одному, пожалуй, самому главному выводу – к мысли об исключительной плодотворности реалистических и гуманистических устремлений русской литературы. На них он и отзовется своей трилогией.

Сергей Тимофеевич родился в 1791 году в Уфе. Отец его служил прокурором, мать принадлежала к чиновной аристократии. Свои ранние годы он провел в степном имении деда, родовитого, хотя и не очень богатого дворянина. После его смерти это имение – Новое Аксаково – переходит к отцу будущего писателя. В 1800 году Сережу помещают в Казанскую гимназию, в которой учился когда-то Державин, а с осени 1804 года он – студент Казанского университета.

В детские годы на формирование будущего писателя исключительное влияние оказала его мать Мария Николаевна. Между ними установились дружеские, редкие по своей исповедальной доверительности отношения. Мать разделяет и горести и радости своего сына, рассеивает его сомнения и недоумения, выступает его советчиком, укрепляя в решениях и предостерегая от опрометчивых поступков.

Принадлежность к привилегированному сословию, замечал Добролюбов, освобождала дворян от необходимости рано втягиваться в «практическую жизнь», и живой, восприимчивый мальчик обратился «исключительно к природе и своему внутреннему чувству и стал жить в этом мире».

Переживанию природы Сережа отдается с такой силой и душевной самоотдачей, что это даже пугает мать. В свою любовь к природе мальчик вкладывает не только страсть, но и талант натуралиста, которым он, несомненно, обладал: радуясь приходу весны, он замечает ее приметы, пытливо наблюдает, как вьют гнезда и выращивают потомство птицы. В гимназии естествознание, или «натуральная история», стало его любимейшим предметом, что конечно же позднее помогло Аксакову написать интереснейшие книги об уженье и разных охотах.

Рано входит в духовный мир мальчика и народная поэзия: песни, исторические предания, обрядовые игры. Завороженный, слушает он в долгие зимние вечера сказительницу Пелагею, ключницу из крепостных. В ее замечательной памяти хранились и русские сказки, и множество восточных. Одну из них – «Аленький цветочек» – Сережа не только выучил наизусть, но и «сам сказывал ее, со всеми прибаутками, ужимками, оханьем и вздыханьем Пелагеи». А совместные семейные чтения по вечерам приохотили Сережу и к книгам.

Чтение, разжигая воображение Сережи, и без того не по годам развитое, устремляет его по новому направлению: я «пускался в разные выдумки и рассказывал разные небывалые со мной приключения, некоторым основанием или образцом которых были прочитанные мною в книжках или слышанные происшествия». Более того, он вступает в соревнование… с Шехеразадой, вставляя в ее сказки «добавления… собственной фантазии». Сережу уличали, он, озадаченный, переживал и недоумевал. А между тем эти «добавления» творило не обычное детское воображение, а просыпающаяся в нем творческая фантазия. «Я был тогда очень правдивый мальчик и терпеть не мог лжи; а здесь я сам видел, что точно прилгал много на Шехеразаду. Я сам был удивлен, не находя в книге того, что, казалось мне, я читал в ней и что совершенно утвердилось в моей голове».

Рано пробуждается в мальчике и «непреодолимое, безотчетное желание передавать другим свои впечатления с точностью и ясностью очевидности, так, чтобы слушатели получили такое же понятие об описываемых предметах», какое он сам имел о них. Это желание, столь важное, необходимое для будущего писателя, Сережа унаследовал, видимо, от матери, которая владела редким даром слова.

В Казанской гимназии юный Аксаков, как он сам вспоминает, «начал потихоньку пописывать», горячо поддерживаемый учителем словесности. И скоро, продолжает писатель, «виршами без рифм дебютировал… на литературной арене нашей гимназии». Когда Аксакова переводят в студенты созданного в Казани университета, приходит и увлечение театром. Очень скоро его признают премьером студенческого театра и даже выбирают директором и режиссером. «Я имел решительный сценический талант, и теперь думаю, что театр был моим настоящим призванием», – писал Аксаков на склоне лет. Во всяком случае, слава его как чтеца была столь широко известна, что Державин с нетерпением ждал его приезда в Петербург, чтобы «послушать себя», то есть послушать свои произведения в чтении Аксакова.

И вот когда молодой Аксаков достиг зенита своей славы, становится очевидным, что и произведения, которые представлялись Аксакову образцовыми, и манера актерской игры, которой он следовал, явно отстают от наметившегося в литературе движения к реализму.

В русской литературе развивается и крепнет движение за ее обновление, разгорается борьба против классицистической эстетики, сдерживающей художественное освоение русской действительности, ее самобытных характеров. Аксаков же увлекается «Рассуждениями о старом и новом слоге» А. С. Шишкова, нацеленными против всех жаждущих этого обновления. В драматургии, на сцене классицизм с его жесткими правилами начинает уступать место принципам жизненной достоверности и естественности. Аксаков же восхищается, увлекается предельно сентиментальными и мелодраматическими пьесами Августа Коцебу! И Аксакову нужно было увидеть игру П. А. Плавильщикова, известного драматурга и актера, одного из тех, кто разрушал классицистические каноны, чтобы понять, что его сносит куда-то в сторону от магистральных устремлений русской литературы: «Яркий свет сценической истины, простоты, естественности тогда впервые озарил мою голову».

Позднее, в «Воспоминаниях», Аксаков с раскаянием признает и свое «староверство и в литературе», и правоту своего гимназического наставника Григория Ивановича Карташевского, который удерживал его от подражательных скороспелок.

Но так складывается жизнь Аксакова, что, оставив университет в 1807 году, он еще дальше удаляется от «хороших примеров», а его появление в реалистической литературе откладывается на десятилетия. В Петербурге, куда он приезжает, чтобы служить, он знакомится с Шишковым, посещает его дом. Здесь на его глазах возникает общество «Беседа любителей русского слова», в которое вошли по преимуществу как раз литературные староверы. Общение с ними серьезно препятствовало «образованию своего вкуса».

Переехав из Петербурга в Москву, Аксаков в 1816 году женится – женой его стала дочь суворовского генерала О. С. Заплатина – и решает поселиться навсегда в деревне, чтобы заняться сельским хозяйством. Но, в отличие от своих деда и отца, Сергей Тимофеевич хозяином оказался плохим, и в 1826 году он с разросшейся семьей вновь появляется в Москве и поступает на службу в Московский цензурный комитет.

Аксаков сближается с литераторами, драматургами. Разделяя еще некоторые догматы классицистической эстетики, Аксаков вместе с тем проявляет горячий интерес к реалистической игре М. С. Щепкина и, обеспокоенный будущим русского театра, призывает «создать новый театр, народный. Все рамки и условия к черту!». Когда в журналах поднимается волна реакционной критики, направленной против Пушкина, Аксаков выступает в печати с открытым «Письмом». Защищая Пушкина от нападок, он раскрывает непреходящее значение его поэзии: Пушкин, по его мнению, «имеет такого рода достоинство, какого не имел еще ни одни русский поэт-стихотворец: силу и точность в изображениях не только видимых предметов, но и мгновенных движений души человеческой». Пушкин, вспоминает Аксаков, остался «очень доволен» его «Письмом».

Решительный поворот в литературно-эстетическом развитии Аксакова происходит в 1830-е годы.

Атмосферу в семье Аксаковых – и в этом большую роль сыграла его жена Ольга Семеновна – всегда отличала насыщенность духовными, интеллектуальными интересами. На аксаковские «субботники» регулярно в течение многих лет собирались крупнейшие литературно-театральные деятели Москвы – актер М. С. Щепкин, композитор А. Н. Верстовский, историк М. П. Погодин, писатели М. Н. Загоскин, Н. Ф. Павлов, профессора Московского университета С. П. Шевырев и Н. И. Надеждин. Весной 1832 года в доме Аксаковых стал бывать Гоголь. Когда подросли сыновья, в доме Аксаковых появляются В. Г. Белинский, Н. В. Станкевич и другие товарищи старшего сына Константина по Московскому университету. Сергей Тимофеевич принимает самое активное и живое участие в их беседах и горячих спорах на острые и злободневные тогда исторические, философские, эстетические темы. Сергей Тимофеевич проникается и одушевляется теми интересами, которые увлекали сыновей и их товарищей и которые во многом определили идейную жизнь русского общества на целые десятилетия.

Аксаков окончательно освобождается от консервативных литературно-эстетических представлений и вкусов, и место былых авторитетов занимает теперь вслед за Пушкиным Гоголь. Могучий художественный талант Гоголя, проявившийся в реалистическом изображении русской социальной жизни, Аксаков приветствует одним из первых, назвав Гоголя «писателем действительности» (у Белинского – «поэт жизни действительной»). В то же время, подчеркнем, несмотря на благоговейное отношение к Гоголю, установившееся в доме Аксаковых, Сергей Тимофеевич пытается отговорить Гоголя от печатания его новой книги «Выбранные места из переписки с друзьями», а когда книга все же появляется, он определяет ее как «чрезвычайно вредную».

В 1834 году Аксаков публикует в одном из альманахов свой очерк «Буран». Правдивое, как бы с натуры сделанное описание снежного шквала предвосхищает описание бурана в «Капитанской дочке» Пушкина, который, заметим, высоко оценил этот очерк. «Буран» свидетельствовал о том, что реалистические принципы возобладали не только в литературно-эстетических убеждениях Аксакова, но и в его письме.

В те же годы у Аксакова появилась возможность целиком отдаться литературному творчеству, к чему поощряли его (блестящего рассказчика невыдуманных историй, семейных преданий) и Гоголь и другие многочисленные друзья. Став после смерти отца, в 1837 году, достаточно обеспеченным человеком, он покупает под Москвой имение Абрамцево, которое очень скоро превратилось в один из культурных и художественных центров России. Здесь Аксаков и принимается за работу над «Семейной хроникой», которая, однако, прерывается самым неожиданным образом: его, страстного охотника и «натуралиста», захватывает вдруг стремление описать все свои охотничьи перипетии и наблюдения, и он отдается работе над охотничьими книгами.

«Записки об уженье», появившиеся в 1847 году, быстро завоевали признание и читателей и критики. Правдивое живописание, точная, выразительная речь сделали книгу заметным явлением не только в «специальной», но и в художественной литературе. Окрыленный успехом книги, Аксаков приступает к «Запискам ружейного охотника». За работой над ними с живейшим интересом следит Гоголь: он знакомится в рукописи с отдельными фрагментами, делает замечания, дает советы, хвалит автора. «Записки ружейного охотника» были оценены еще выше, чем первая книга. Подкупала в них и достоверность описаний, и стремление показать образ жизни рыб, и великолепный язык Аксакова. «Слог его мне чрезвычайно нравится, – писал Тургенев. – Это настоящая русская речь, добродушная и прямая, гибкая и ловкая».

Но значимость художественного произведения, глубина и подлинность реализма определяются изображением жизни общественной, тем, насколько глубоко писатель проникает в существенные черты и особенности социальных отношений и обстоятельств. И Гоголь прекрасно это понимал, когда, поддерживая замыслы охотничьих книг, в то же время настойчиво склонял Аксакова к написанию истории своей жизни. После появления в печати отрывка из «Семейной хроники» Гоголь пишет автору: «Мне кажется, что, если бы вы стали диктовать кому-нибудь (с начала 1840-х годов у Аксакова начинается прогрессирующая болезнь глаз. – В. Б.)

160 лет назад вышли «Детские годы Багрова-внука» — Российская газета

Рано дед проснулся,

Крякнул, потянулся,

Давши мыслям волю,

Вспомнил внучку Олю.

Семь часов пробило;

Затопили печку,

Темно очень было,

И зажег он свечку.

И дедушка хилый

К внучке своей милой

Пишет поздравленье

С днем ее рожденья.

Пишет понемногу,

Часто отдыхая,

Сам молится Богу,

Олю вспоминая…

Если Бог даст силы,

Ровно через год

Оле, внучке милой,

Дедушка пришлет

Книжку небольшую

И расскажет в ней:

Про весну младую,

Про цветы полей…

Про лесного Мишку,

Про грибочек белый —

И читать день целый

Станет Оля книжку.

Сергей Аксаков, 1853

Эти стихи были предвестием той великой книги, перечитать которую сегодня есть особенный повод: 160 лет назад вышли в свет «Детские годы Багрова-внука». Приложением к этой автобиографической повести была издана и сказка «Аленький цветочек».

А еще нынче исполняется 170 лет со дня рождения любимой внучки писателя — Ольги Григорьевны Аксаковой. Именно ей посвящены и уже прочитанные вами стихи, и «Детские годы…», и «Аленький цветочек».

Сказке про цветочек повезло: ее всегда иллюстрировали лучшие художники. «Детские годы Багрова-внука» выпускали часто вовсе без иллюстрации, мелким шрифтом. И кто теперь помнит, что эта книга написана для детей от шести до десяти лет?..

Обдумывая в середине 1840-х замысел автобиографической книги, Сергей Тимофеевич прежде всего занялся «наживкой» для маленького читателя. «Тайна в том, — записал он в своей рабочей тетради, — что книга должна быть написана, не подделываясь к детскому возрасту, а как будто для взрослых…»

В 1848 году родилась внучка, и рукопись получила название «Дедушкины рассказы». К десятому Олиному дню рождения «Детские годы Багрова-внука» вышли с посвящением на титульном листе: «Внучке моей Ольге Григорьевне Аксаковой».

Большую часть книги Сергей Тимофеевич не писал, а надиктовывал дочери Вере. Аксаков потерял зрение, и ему оставалось надеяться лишь на память сердца.

Ольга Григорьевна Аксакова. Фото конца ХIХ века из собрания Дома-музея С.Т. Аксакова в Уфе. Фото: aksakoff.ru

«Детские годы Багрова-внука» — самое, быть может, убедительное свидетельство того, что видеть сердцем можно, и это наше истинное зрение.

При всей строгости формы и категорического отказа автора от того, чтобы просто развлекать детей занятными историями, проза Аксакова получилась колыбельной. Набегавшегося за день ребенка она легко угомонит. Но только в том случае, если книга звучит, если ее читают вслух.

Кто-то скажет: да от этих стариковских мемуаров ребенок заскучает и уснет. Так и слава Богу! Не счастье ли — уснуть на добром слове?.. Проза Аксакова по призванию своему — колыбельная.

Вернемся к Оле Аксаковой, любовь к которой вызвала к жизни «Детские годы…» и «Аленький цветочек». Когда умер дедушка, ей шел одиннадцатый год. Повзрослев, Ольга Григорьевна всю жизнь посвятила сохранению и описанию семейного архива.

Внучка автора «Аленького цветочка» умерла от голода в селе Языково Самарской губернии 20 апреля 1921 года.

Дар гнева: уроки Махатмы Ганди своему внуку

Автор: IANS | Нью-Дели | 26 мая 2017, 20:37:05 Автор Арун Ганди считает, что гнев — это хорошо. (Источник: Арун Ганди, Amazon / Facebook)

Название: Дар гнева
Автор: Арун Ганди
Издатель: Penguin
Цена: Rs 599
Страниц: 292

Отец нации Широко распространено мнение, что Махатма Ганди был спокойной и уравновешенной личностью, но эта весьма анекдотическая книга одного из его внуков говорит об обратном.Ганди, по словам автора, все время терял хладнокровие и считал, что гнев — это хорошо.

ТАКЖЕ ЧИТАЙТЕ | Цельнометаллическая оболочка

Последняя книга очень уважаемого пятого внука Аруна Ганди Дар гнева проливает свет на несколько важных уроков, извлеченных автором от своего деда, и принципы Махатмы в отношении гнева остаются путеводной звездой для автора даже спустя десятилетия после его смерти.

Ссылаясь на несколько разговоров, которые Арун Ганди вел со своим дедом, он утверждает, что Махатма, которого его близкие называли Бапу, рассматривал гнев как положительную силу.«Это энергия, которая заставляет нас определять, что правильно, а что неправильно», — цитирует слова Ганди автору книги.

Но как гнев может быть положительной силой и, более того, почему никто никогда не видел Бапу сердитым?

«Потому что я научился использовать свой гнев во благо. Гнев к людям подобен бензину для автомобиля — он подпитывает вас, чтобы двигаться вперед и добираться до лучшего места. Без этого у нас не было бы мотивации принять вызов. Это энергия, которая заставляет нас определять, что справедливо, а что несправедливо », — сказал дедушка автору.

В этой трогательной истории о годах его воспитания в культовом ашраме Севаграм в Махараштре, где Махатма жил с 1936 года до своего убийства в 1948 году, очаровательные воспоминания Аруна Ганди о своем деде захватывают и часто удивляют. Его анекдоты дают редкое представление о Ганди как человеке, а не о Ганди как массовом лидере.

Это воспоминания о двух годах, которые Арун провел с Бапу. По мере того, как Махатма Ганди продолжал вносить изменения на мировую арену, автор учился изменять себя и преодолевать собственные эмоции.

Арун родился в 1934 году в Дурбане, Южная Африка. Он пятый внук легендарного лидера. Выросший в соответствии с дискриминационными законами Южной Африки о апартеиде, он был избит белыми южноафриканцами за то, что он слишком черный и черный Южноафриканский за то, что он слишком белый. Это был период, когда он часто сердился и добивался справедливого правосудия.

Аруну Ганди было всего 12 лет, когда родители высадили его в Севаграм. Для Аруна человек, который боролся за независимость Индии и был любимым и выдающимся философом и лидером страны, был просто членом семьи.Он прожил там два года под крылом своего деда до убийства Ганди.

Даже когда Бапу давал свои уроки Аруну, наш автор все время терял хладнокровие. В одном случае он был так разъярен после того, как мальчик намеренно сбил его с ног во время игры в футбол, что он схватился за камень, чтобы бросить в злодея изо всех сил. Но затем он услышал тихий голос в своей голове: «Не делай этого».

Автор идет к деду и рассказывает ему обо всем эпизоде, и тогда начинаются уроки гнева.В последующие месяцы, когда они оба пряли хлопок на прялке, Махатма Ганди поделился своей мудростью по этому поводу со своим внуком.

Автор был ошеломлен, узнав, что человек, столь славно почитаемый в Индии и во всем мире, не родился уравновешенным. В детстве Махатма Ганди украл деньги, чтобы купить сигареты, и часто попадал в неприятности с другими детьми. Он часто кричал на свою жену (Кастурба), а однажды даже попытался физически выгнать ее из дома.

«Но ему не нравился человек, которым он становился, поэтому он начал формировать уравновешенного, хорошо контролируемого человека, которым хотел быть», — пишет Арун Ганди. Слова Бапу, как он говорит в книге, возродили его дух, и он понял, что если Бапу сможет преодолеть свой гнев и использовать его как положительную силу, то сможет и он.

Помимо гнева, книга содержит уроки по другим не менее важным предметам, таким как самопознание, идентичность, борьба с депрессией, одиночество, дружба и семья.В то время как каждая глава содержит уникальный, неподвластный времени урок, Дар гнева также берет своих читателей вместе с автором в волнующее путешествие самопознания, поскольку он учится преодолевать свои собственные неудачи, выражать свои эмоции и использовать силу гнев, чтобы произвести добро.

Он учится смотреть на мир новыми глазами под руководством своего любимого деда и создает редкий трехмерный портрет этой иконы на века.

Арун Ганди написал несколько книг до Дар гнева .Первый, A Patch of White , рассказывает о жизни в предубежденной Южной Африке; затем он написал две книги о бедности и политике в Индии; за которым следует сборник «Остроумия и мудрости Махатмы Ганди». Он также был редактором книги эссе на тему «Мир без насилия: может ли видение Ганди стать реальностью?» И, совсем недавно, Забытая женщина: Нерассказанная история Кастура , совместно с его покойной женой Сунандой.

📣 Индийский экспресс теперь в Telegram.Нажмите здесь, чтобы присоединиться к нашему каналу (@indianexpress) и оставаться в курсе последних новостей

Чтобы получить все последние новости образа жизни, загрузите приложение Indian Express.

.

Херувимов, Шаттел, Подмены Дэвида Ф. Лэнси

Подробный литературный обзор культуры детства во всем мире, как в прошлом, так и в нынешних культурах. Перевертывает многие представления европейского среднего класса о том, что «естественно» (или в некоторых случаях даже «хорошо», хотя автор разумно по большей части не делает оценочных суждений) для воспитания детей вверх ногами.

Некоторые темы, которые я нашел особенно увлекательными:

-Дети в возрасте от 5 лет и старше часто хотят помочь ухаживать за младенцами и «маленькими детьми».(Я видел это на своем собственном юне

. Подробный литературный обзор культуры детства во всем мире, как в прошлых, так и в нынешних культурах. Отменяет многие предположения европейско-американского среднего класса о том, что является «естественным» (или в некоторых случаев, даже «хороших», хотя автор по большей части разумно не выносит оценочных суждений) для воспитания детей вверх ногами.

Некоторые темы, которые я нашел особенно интересными:

— Дети в возрасте от 5 лет и старше часто хотят помочь младенцы и «малыши».(Я видел это у своих молодых родственников). Такое отношение более распространено в разных культурах мира, чем забота матери и игры с малышами и маленькими детьми.

-Дети многому учатся, наблюдая, а не только обучаясь ремеслу, хотя на более поздних стадиях им требуется обучение.

-Дети учатся и часто получают удовольствие от первых набегов на работу, используя игровые способы сбора еды или ухода за животными.

— Мальчики-подростки в большинстве обществ практикуют рискованное поведение и подвергаются жестокому обращению друг с другом и часто со стороны мужчин старшего возраста, что все, кажется, является частью развития навыков и социализации, позволяющих вписаться в общество в качестве взрослого мужчины.Это не значит, что практика не вызывает проблем, женоненавистничество — одно из худших.

Эта работа увлекательна и заставляет задуматься всех, кто интересуется антропологией, детьми и обществами сравнения. Полезно для всех, кто работает с детьми или подростками из других культур.

.